Soukoku Alphabet

Чуя не мог сказать, что часто принимал в жизни глупые решения, но, если бы ему когда-то пришлось составлять топ своих идиотских поступков, то идея съехаться с Дазаем, пожалуй, стала бы его неоспоримым лидером. Он даже не знал, почему вдруг предложил это, потому что разговоры о совместной жизни у них никогда не заходили. Их вполне устраивало то, что было: встречи между миссиями, когда Дазай заваливался к нему без предупреждения, и они проводили вместе пару дней, редкие поездки куда-то или то, что Дазай называл свиданиями, но что обычно оборачивалось катастрофой. Чую это более чем устраивало — он привык к своему холостяцкому быту, к тишине по утрам, к тому, что каждая вещь в квартире лежала на своем месте, и к тому, что никто не покушался на его личное пространство. Но однажды вечером, когда они лежали в кровати после секса и уже почти дремали, Чуя, сам того не ожидая, спросил, не хочет ли Дазай остаться у него не на пару дней, а насовсем, и, только услышав собственный голос со стороны, осознал, что только что сказал. И он, кажется, действительно начинал жалеть, потому что совершенно не учел то, что Дазай, при всей его гениальности и умении эффективно выполнять свою работу, был абсолютно безалаберен в быту. Первый звоночек прозвенел уже на следующее утро после переезда, когда Чуя обнаружил в ванной незакрытый тюбик зубной пасты и разводы на зеркале, которое явно вытерли пятерней, когда оно запотело. Потом были грязные кружки, оставленные, где попало, которые Дазай планировал «помыть позже», мокрое полотенце, брошенное в спальне, и вещи, которые чудесным образом постоянно оказывались не на своих местах. Не говоря уже о бинтах, которые появлялись по всей квартире с такой частотой, будто размножались сами по себе, пока никто не видел. Чуя орал, и Дазай обещал исправиться, но на следующий день все повторялось снова, и где-то через неделю Накахара просто смирился с тем, что его квартира больше никогда не будет выглядеть так же идеально, как раньше. С другой стороны, чего он ожидал от человека, которого когда-то вполне устраивала жизнь в грузовом контейнере? Сегодня он проснулся в обед, что было редкостью — обычно Чуя вставал рано, по привычке, въевшейся за годы службы в мафии, даже если ложился глубокой ночью. Но вчерашняя операция затянулась до рассвета, и Мори, проявив неожиданную снисходительность, отпустил его домой с наказом «отоспаться как следует», и Чуя, добравшись до квартиры около шести утра, рухнул в постель, даже не заметив, спал кто-то рядом или нет. Теперь, разлепив глаза и взглянув на часы, он понял, что время уже давно за полдень, и первым делом потянулся к другой половине кровати, но та была пуста и холодна — Дазай, видимо, был еще в агентстве. Чуя подавил в себе легкое разочарование, которое всегда возникало, когда он просыпался один, хотя раньше, до переезда Дазая, одиночество было его нормой, но, судя по всему, за этот месяц его нормы успели основательно перестроиться. Натянув домашние штаны и позевывая, он направился в кухню, намереваясь сварить себе кофе и перекусить, но, стоило ему переступить порог, как настроение тут же упало на несколько пунктов. Потому что Дазай, перед тем как уйти, очевидно, устраивал сборы в своей обычной манере, то есть разбрасывал вещи с такой скоростью, будто пытался побить личный рекорд. У порога гостиной валялась рубашка, которая, видимо, чем-то его не устроила, поэтому он решил бросить ее прямо там, где стоял. На подлокотнике дивана обнаружилась очередная грязная кружка, на журнальном столике — книга в мягкой обложке, в которой вместо закладки лежала палочка для еды, и какие-то бумаги, которые при более детальном изучении оказались едва начатыми отчетами. Бинтов, правда, в этот раз нигде не было, чему Чуя невольно усмехнулся — кажется, угроза удушить ими Дазая, если он еще хоть раз увидит их за пределами ванной или спальни, сработала. По крайней мере, на какое-то время. Финальным аккордом оказался рис, рассыпанный по разделочному столу, потому что Дазай, если верить оставленной рядом записке, хотел приготовить Чуе завтрак, но был вынужден «срочно бежать на работу», поэтому не срослось. Мысленно поблагодарив богов за то, что сегодня обошлось без готовки — прошлая попытка кончилась тем, что Дазай спалил кастрюлю, потому что уснул и забыл про нее, — Чуя смахнул рис в мусорку и включил кофемашину. Думая о том, стоит ли убраться самому или лучше устроить очередной нагоняй Дазаю, он сел на диван в гостиной и, пока пил кофе, без особого интереса просматривал документы, брошенные на столике. Когда Чуя уже решил, что не будет ничего делать, а лучше отдохнет в свой законный выходной, в замке входной двери заскрежетал ключ и на пороге возник виновник воцарившегося вокруг хаоса. Чуть растрепанный и подозрительно довольный для человека, который только что вернулся с работы, на которую постоянно жаловался, и с кучей неопознанных свертков в руках. — Чуя! — радостно объявил Дазай, переступая порог и пиная дверь ногой, чтобы она закрылась. — Я дома! И у меня для тебя сюрприз. — Если под сюрпризом ты имеешь в виду очередной срач, то ты опоздал, я уже все видел, — мрачно отозвался Чуя, делая глоток и прикрывая глаза. — Нет-нет, это гораздо лучше, чем срач, — ничуть не смутившись, продолжил Дазай, сгружая свою ношу на обеденный стол. — Это подарки от моих коллег нам на новоселье! Чуя открыл глаза и медленно повернул голову в сторону стола, на котором теперь громоздилась гора разномастных коробок и свертков — от аккуратной подарочной бумаги до мятой обертки, явно найденной в последний момент в ящике стола. Он перевел взгляд на Дазая, который стоял рядом с видом именинника, и в голове у него медленно, но верно начала складываться картина происходящего. — Подарки, — подытожил Чуя таким тоном, будто ему только что сказали не о вручении каких-то приятных безделушек, а сообщили печальную новость. — Да! — подтвердил Дазай с энтузиазмом ребенка, которому удалось выиграть что-то в лотерее на ярмарке, а потом будничным тоном продолжил: — Я, возможно, немного рассказал коллегам, что мы теперь живем вместе. Ну, знаешь, слово за слово: сначала Куникида спросил, почему я перестал жаловаться на бессонницу, и я сказал, что теперь сплю с тобой. В смысле, рядом с тобой, в одной постели. А Кенджи случайно услышал и спросил, значит ли это, что мы переехали друг к другу. А я сказал, что да. А потом Ацуши спросил, как давно. А Кёка спросила, есть ли у нас все необходимое. И как-то так получилось, что к концу дня все были в курсе, что мы живем вместе, и решили, что это надо отметить подарками. Чуя слушал этот поток сознания, и с каждым новым предложением его брови поднимались все выше, а выражение лица становилось все более красноречивым, потому что он всеми силами пытался понять, в какой именно момент все пошло не так. Когда Дазай закончил и замолчал, явно ожидая похвалы за свою искренность, Чуя отставил чашку с кофе и сделал глубокий вдох. — То есть ты рассказал своим коллегам, работникам вооруженного детективного агентства, организации, с которой моя организация то воюет, то сотрудничает, что мы живем вместе, — сказал он медленно, будто проговаривал это для самого себя. — И в таких подробностях, что они решили подарить нам подарки на новоселье. — Да, — подтвердил Дазай, и его довольная собой улыбка стала еще шире, хотя, казалось бы, дальше уже некуда. — Во-первых, — Чуя поднял указательный палец, будто пытаясь этим придать своим словам дополнительный вес, — новоселье — это когда двое переезжают в новое жилье вместе, а не когда один подселяется к другому и превращает его квартиру в свинарник. Во-вторых, ты вообще думал о том, что теперь вся твоя контора знает, что мы спим в одной постели? И что они, возможно, уже обсуждают это с моей? — Можно подумать, никто не догадывался об этом раньше, — отмахнулся Дазай с такой легкостью, будто речь шла о пустяке. — Хотя Ацуши, конечно, выглядел искренне удивленным. Но уверен, что как минимум Мори с Фукудзавой уже все десять раз обсудили, да и Рампо давно догадался и наверняка рассказал Йосано, а если знает она, то Коё… Чуя закрыл глаза и мысленно сосчитал до десяти, потом до двадцати, потом подумал, а не сосчитать ли ему до ста, но отказался от этой идеи, потому что ситуацию это все равно не изменит. Его бесило даже не то, что кто-то знал об их отношениях — в конце концов, они оба были взрослыми людьми и не обязаны были перед кем-то отчитываться, — а то, что их личная жизнь, оказывается, уже довольно давно служила кому-то поводом для пересудов и сплетен. Нельзя сказать, что Чуя стеснялся этой связи, в противном случае он бы просто в нее не вступил, но мысль о том, что кто-то, включая начальство и членов вражеской организации, может буднично обсуждать ее, вызывала странные ощущения. Как будто Чуя был школьником, о любви которого к главному красавчику школы вдруг узнали все окружающие. Но, с другой стороны, когда-нибудь это должно было случиться — они с Дазаем были не то чтобы лучшими конспираторами Йокогамы, а может, не очень-то и старались ими быть. Поэтому он просто открыл глаза и посмотрел на гору свертков, которая теперь занимала половину журнального столика, и спросил: — Ну, и что там? Раз уж ты оповестил половину Йокогамы о нашей личной жизни, я хотя бы имею право знать, что нам подарили. Услышав это, Дазай просиял и потянулся к первому свертку, тому, который был завернут в бумагу с котятами и перевязан бечевкой с таким усердием, будто его упаковывал человек, который очень боялся ошибиться. — Это от Ацуши, — объявил он, протягивая сверток Чуе. — Он очень волновался, ты бы видел его лицо, когда он пытался понять, что дарят на новоселье. В итоге он, кажется, решил, что нам не хватает уюта. Чуя развернул бумагу и обнаружил внутри набор из двух пушистых полотенец, в нижнем углу каждого из которых было вышито по котенку: на одном был рыжий, на втором — коричневый. Он несколько секунд смотрел на них, потом перевел взгляд на Дазая, потом снова на полотенца, и где-то глубоко внутри шевельнулось чувство, которое он не мог точно идентифицировать — то ли умиление от наивности Ацуши и того, что он потрудился найти полотенца с индивидуальным цветом котенка для каждого из них, то ли ужас от того, что теперь в его ванной будет висеть это дизайнерское недоразумение. — Он думает, что мы — две домохозяйки? — наконец спросил Чуя, поднимая одно полотенце за уголок, чтобы получше рассмотреть котенка, который, несмотря на цвет, подозрительно походил на самого Ацуши в тигриной форме. — Он думает, что нам нужно тепло и уют, — наставительно поправил Дазай и тут же выхватил полотенце, чтобы сложить его обратно с такой аккуратностью, которая совершенно не вязалась с его обычной манерой разбрасывать вещи. — По-моему, это очень мило. Чуя решил никак не комментировать это, хотя где-то в глубине души был солидарен с Дазаем. — А это от Кёки, — объявил он, пододвигая к Чуе небольшую коробочку, перевязанную темно-синей лентой. — Она сказала, что в доме всегда должны быть цветы, но не знала, какие тебе нравятся, поэтому подарила это. В коробочке оказалась маленькая ваза. Простая, из темного стекла, без всяких узоров и украшений, которая, на самом деле, идеально вписывалась в минималистичный интерьер квартиры, в отличие от пусть милых, но кошмарно ярких полотенец с котятами. А еще она, о чем Кёка, конечно, никак не могла знать, была очень похожа на вазу из кабинета Мори, которую Чуя как-то швырнул в Дазая во время очередной драки. И это забавное совпадение вызвало у него невольную улыбку. — Передай ей спасибо, — сказал он, убирая вазу обратно в коробку. — Только убедись, что она не подумает, что я коллекционирую вазы, иначе их можно будет ждать на каждый праздник. — Не подумает, — заверил его Дазай, уже выуживая из кучи следующий подарок, на этот раз что-то плоское и прямоугольное, завернутое в коричневую бумагу с такой тщательностью, будто каждый уголок в процессе вымеряли линейкой. — А это от Куникиды. Он долго читал мне лекцию о том, что совместный быт требует дисциплины и планирования, а потом вручил вот это. Я до сих пор не уверен, подарок это или пассивная агрессия. Чуя развернул бумагу и обнаружил внутри ежедневник в черной матовой обложке, к которому была приложена книга под названием «Основы рационального ведения домашнего хозяйства». Он открыл ежедневник, пролистал пару страниц и увидел, что Куникида уже заботливо расчертил там графы для бюджета, списка покупок и графика уборки. В книге при беглом просмотре обнаружились советы по стирке белья, приготовлению простых блюд и другим бытовым мелочам, которые, по заверениям авторов, должны были помочь «сделать домашние хлопоты в радость». — На, почитай, — захлопнув книгу, Чуя кинул ее в Дазая, — может, хоть стирать научишься и не будешь больше портить мои вещи. — Между прочим, розовый тебе идет, — парировал Дазай, сразу поняв, что Чуя припомнил ему тот единственный раз, когда он решил заняться стиркой самостоятельно, но не потрудился отделить белое от цветного и все рубашки приобрели нежно-розовый оттенок из-за закинутой вместе с ними красной футболки. — Если мне когда-то понадобится розовая рубашка, я ее куплю, а не буду заниматься сомнительными способами окрашивания. — Кстати, о розовом, — тут же переключил тему Дазай, выуживая из кучи ярко-розовый сверток, перевязанный ленточкой с сердечками, и на его лице появилось подозрительно мечтательное выражение, которое могло означать только одно — ничего хорошего ждать не следовало. — Это от Наоми. Она сказала, что это «для разнообразия в супружеской жизни». Я, честно говоря, не стал уточнять, что она имеет в виду, потому что побоялся ответа. — Супружеской? — поморщившись, переспросил Чуя, но Дазай уже разворачивал бумагу, и через секунду на стол перед ними легла коробка, содержимое которой заставило его замереть. В коробке, аккуратно уложенные на переливчатую бумагу, лежали наручники. Они не были похожи на то, что они иногда использовали, — нормальные, металлические, без всякой лишней мишуры, — а представляли собой покрытое розовым искусственными мехом и стразами недоразумение, больше похожее на реквизит из дешевого порнофильма, который снимали в подвале за миску лапши. Подарок, просто потрясающий в своей бестактности, учитывая, что она дарила его своему коллеге и человеку, которого практически не знала. Хотя, зная странные наклонности Наоми, удивляться, наверное, было нечему. Чуя взял наручники двумя пальцами, как берут дохлую мышь, которую нужно выбросить в мусорку, и поднял их на уровень глаз, с содроганием представляя реальность, в которой кто-то из них мог надеть этот гламурный кошмар. — У нас есть нормальные наручники, — наконец произнес он, сверля взглядом стикер с надписью «возьми меня», приклеенный на один из браслетов. — И я скорее сдохну, чем надену это. — А если это надену я? — Дазай склонил голову набок с самым невинным выражением лица. — Только представь: я, в этих наручниках, и больше ни в чем… — Представляю, и это выглядит, как сцена из стремной порнухи. Если ты хотя бы заикнешься об использовании этого, — Чуя тряхнул наручниками, и стразы на них заблестели еще ярче, поймав свет от лампы, — я больше никогда не буду заниматься с тобой сексом. — Понял-понял, — миролюбиво ответил Дазай, забирая у него игрушку и безуспешно пытаясь подавить улыбку. — Скажу Наоми, что ты был просто в восторге от ее подарка. Проигнорировав его подкол, Чуя сам потянулся к следующему подарку, — от Фукудзавы, как сообщил Дазай, — который был упакован в шелковый мешочек, к которому прилагалась записка с лаконичным «Для вашего дома», написанная аккуратным почерком. Внутри обнаружилась небольшая керамическая фигурка Манэки-нэко. Кот был выполнен на удивление тонко, с тщательно прорисованными усами и золотым колокольчиком на шее, и сидел на маленькой подушечке, которая, судя по штампу на донышке, была сделана вручную где-то в Киото. Чуя, покрутив фигурку в руках, хмыкнул, что удача ему точно понадобится, с таким-то соседом, и отнес кота на полку в прихожей — пусть отпугивает злых духов и напоминает кое-кому, что в доме есть правила. Следующим свертком оказалась аптечка от Йосано — тяжелая, профессиональная, набитая бинтами, антисептиками и обезболивающим под завязку, — к внутренней стороне крышки которой был приклеен стикер с надписью: «При ваших темпах ссор это пригодится быстрее, чем вы думаете». Чуя прочитал это, хмыкнул и заметил, что Йосано, кажется, знает их слишком хорошо, раз с таким знанием дела подбирала содержимое, а Дазай, уже успевший выудить из аптечки упаковку пластырей, философски заметил, что врачи вообще видят людей насквозь, и это немного пугает, но с другой стороны — теперь у них есть все необходимое на случай, если Чуя в следующий раз решит запустить в него чем-то тяжелым. Накахара подумал и не стал отрицать, что такая вероятность существует, после чего закрыл аптечку и убрал ее в шкаф в ванной. Последней на свет появилась пустая коробка из-под конфет — подарок от Рампо, который купил сладости, но съел их по пути к столу Дазая и заявил, что «мысль материальна», так что подарок считается врученным. Бросив оценивающий взгляд на эти «дары», а потом на Дазая, Чуя вдруг почувствовал, как внутри что-то подозрительно похожее на смех подкатывает к горлу. Он подавил его, потому что смеяться сейчас означало бы признать, что вся эта ситуация его не столько бесит, сколько забавляет, а признавать такое не хотелось. Но уголки губ всё равно предательски дрогнули. — Значит, так, — сказал он, откидываясь на спинку дивана. — У нас теперь есть полотенца с котятами, ваза, ежедневник для бюджета, книга по ведению быта для чайников, пустая коробка от конфет, кот на удачу, аптечка и пушистые розовые наручники. Твои коллеги вообще нормальные? — У нас просто очень разносторонний коллектив, — тут же нашелся Дазай, пододвигаясь ближе и кладя голову Чуе на плечо. — Смотри, они охватили все сферы жизни: Ацуши подарил уют, Кёка — красоту, Куникида — порядок, Рампо — сладости, директор — удачу, Йосано — здоровье, а Наоми… страсть. Что еще надо для счастья? — Нам нужно, чтобы Наоми больше никогда не дарила нам страсть, — уточнил Чуя, но уже без прежнего возмущения. — Все остальное, так уж и быть, можешь оставить. Особенно книгу, будешь ее читать и пересказывать мне, чтобы я видел, что ты не отлыниваешь. Там, может, и кружки научишься мыть сразу, а не когда чистые закончатся.

***

Чуя стоял, прижатый спиной к стене гостиной, и думал о том, что эта неделя была просто отвратительной. Сначала затяжная операция в порту, на которой ему пришлось координировать три группы одновременно. Потом двое суток отчетов, которые он писал, засыпая прямо за столом, а потом переписывал, потому что в полусне его почерк становился совершенно нечитаемым. Потом какой-то идиот из отдела логистики перепутал грузы, и Чуе пришлось лично разруливать ситуацию с поставщиком, чтобы не сорвать поставки. К пятнице он был вымотан настолько, что единственное, чего ему хотелось по возвращении домой, — это залезть под горячий душ, заказать что-нибудь поесть, а потом рухнуть в постель и не двигаться до утра. Но Дазай, который, кажется, ждал его возвращения с нетерпением, достойным лучшего применения, встретил его в коридоре и, не дав даже снять пальто, прижал к стене и начал целовать — жадно и требовательно, будто они не виделись сотню лет, а не несколько дней. И, чувствуя, как его пальцы уже успели выправить рубашку из брюк и забраться под нее, слегка щекоча живот, Чуя подумал, что душ и ужин подождут. Потому что это было то, чего ему не хватало всю чертову неделю, — отпустить контроль и просто расслабиться. Они переместились в гостиную как-то сами собой, Чуя даже не заметил, в какой момент они перестали быть у входной двери и оказались у дивана, а его пальто, которое Дазай так и не дал ему снять, теперь валялось где-то в коридоре, сброшенное на пол за ненадобностью. В квартире было блаженно тихо, никто не орал и не задавал тупых вопросов, тишину нарушал только мерный гул холодильника и их дыхание. Чуя запустил пальцы Дазаю в волосы, сжимая их на затылке, и притянул ближе, и тот, довольно выдохнув ему в губы, отозвался на это движение всем телом, прижимаясь теснее, и Чуя почувствовал, как напряжение этой недели — все, что копилось в мышцах и мыслях, все эти бесконечные отчеты, перепутанные грузы и разъяренные получатели, — начинает понемногу отступать, вытесняемое чем-то гораздо более приятным. Он закрыл глаза и позволил себе просто чувствовать тепло чужих губ, прохладу чужих пальцев на разгоряченной коже, ускорившееся биение чужого сердца где-то совсем рядом. Дазай потянул его на себя, укладывая на диван, и Чуя, поспешно расстегивая пуговицы на его рубашке, чувствовал, как внутри разливается знакомое тепло, от которого мысли путались, а тело требовало только одного — чтобы этот момент не заканчивался. Губы Дазая переместились с его губ на шею, туда, где бился пульс, и Чуя, прикрыв глаза, подумал, что еще минута — и он просто перестанет соображать, и это было бы прекрасно. Пальцы Дазая уже добрались до ремня на его брюках, и Чуя, нетерпеливо дернувшись, помог ему справиться с пряжкой, потому что ждать больше не было сил: ни у него, ни, судя по сбившемуся дыханию, у Дазая. И именно в этот момент в дверь позвонили. — Игнорируй, — выдохнул Чуя, хватая Дазая за воротник рубашки и не давая ему отстраниться. — Кого бы там ни принесло, они уйдут. Дазай, который не собирался спорить, снова прижался к его губам, и Чуя уже почти забыл про звонок, когда через минуту раздался стук — настойчивый, громкий, явно не собирающийся прекращаться, пока им не откроют. Чуя застонал, но не от удовольствия, а от бессильной злости, и уже собирался сказать Дазаю, чтобы тот никуда не ходил, но тот вдруг как-то подозрительно легко вывернулся из-под него и, поправляя рубашку, направился к двери. И вот тут у Чуи внутри зазвенел тревожный колокольчик. — Дазай, — сказал он медленно, приподнимаясь на локте и глядя на то, как тот, уже взявшись за ручку двери, оборачивается с выражением лица нашкодившего ребенка, — почему ты открываешь дверь? — Потому что я, кажется, забыл тебе кое-что сказать, — ответил Дазай тоном, который обычно означал то, что Чуе сейчас очень не понравится то, что он услышит. — Я пригласил коллег на новоселье. — Ты сделал что? — начал Чуя, но Дазай уже открыл дверь, и в прихожую немедленно ввалилась целая толпа, шумная и нагруженная пакетами, из которых торчали горлышки бутылок и края каких-то контейнеров с едой. Первым, как всегда организованно, вошел Куникида с двумя пакетами и выражением лица человека, который заранее смирился с тем, что вечер пойдет не по плану. Следом возник сияющий Кенджи с огромным цветочным горшком с растением, разросшимся так буйно, что самого мальчишку было едва за ним видно. За ним — Йосано с бутылкой вина, потом — Рампо, который выглядел так, будто только что проснулся, и наконец, Ацуши, который, встретившись взглядом с Чуей, все еще лежащим на диване с наполовину расстегнутой рубашкой, покраснел до корней волос и начал извиняться еще до того, как переступил порог. Замыкали шествие Наоми, вцепившаяся в руку брата с такой силой, будто боялась, что он убежит, и сам Танидзаки, вид у которого был абсолютно обреченный. — Кёка постеснялась прийти, — деловитым тоном сообщила Йосано, разувшись и по-хозяйски направляясь на кухню, где Куникида уже раскладывал на столе какие-то контейнеры. — И Фукудзава-сан сказал, что у него какие-то дела, поэтому присутствовать он не сможет, но передает свои лучшие пожелания и надеется, что мы не разнесем квартиру. Чуя, который наконец сел и теперь застегивал рубашку с таким остервенением, будто она была виновата во всем происходящем, поймал Дазая за рукав, когда тот проходил мимо с бутылкой саке, и притянул к себе достаточно близко, чтобы никто не услышал. — Мы еще поговорим об этом, — прошипел он ему на ухо. — Я не сомневаюсь, — так же тихо ответил Дазай, но по радостным искоркам, которые плясали в его глазах, было понятно, что он ни капли не раскаивается. — Но, может, сначала выпьем? Чуя отпустил его, ничего не ответив, и следующие полчаса сидел на диване с каменным лицом и скрещенными на груди руками, наблюдая за тем, как его квартира превращается в филиал детективного агентства. Куникида, который уже мыл посуду, хотя Чуя был уверен, что они не успели ее испачкать. Рампо, развалившись в кресле, с интересом изучал пустую коробку от конфет, которую Дазай забыл убрать. Наоми и Танидзаки о чем-то шептались в углу, причем Танидзаки выглядел так, будто мечтал провалиться сквозь пол. Йосано, не спрашивая разрешения, открыла вино и теперь разливала его по бокалам, которые Куникида предусмотрительно выставил на стол ровным рядом. А бедный Ацуши, все еще красный, старался держаться как можно дальше от Чуи и одновременно делал вид, что ему очень интересно рассматривать книжную полку. А потом перед ним возник Кенджи. — Чуя-сан! — он сиял так, будто ему только что сообщили какую-нибудь очень хорошую новость, и держал в руках тот самый горшок с цветком, который занимал собой половину его обзора. — Это вам! Для уюта! Он почти не требует ухода, только поливать раз в неделю и разговаривать с ним иногда. Дазай-сан сказал, что вы разговариваете со своим мотоциклом, так что с цветком быстро освоитесь! Чуя бросил на Дазая очередной испепеляющий взгляд, но тот уже увлеченно рассказывал Ацуши что-то про подарки, которые им надарили, и делал вид, что не замечает. Чуя снова посмотрел на Кенджи — на его широкую улыбку и восторженный мальчишеский взгляд, на горшок, из которого торчали раскидистые зеленые листья, — и вдруг почувствовал, как последние остатки злости куда-то уходят, сменяясь чем-то другим, чему он не мог подобрать названия. — Спасибо, — сказал он, принимая горшок и ставя его у окна. — Постараюсь не загубить. — Он крепкий, выживет, — радостно заверил его Кенджи. — А если нет, я принесу новый! — Звучит обнадеживающе, — пробормотал Чуя, но мальчик уже убежал обратно к столу, где Куникида наконец закончил с сервировкой и теперь что-то втолковывал Рампо, который, судя по всему, пытался стащить какие-то сладости с общей тарелки, не дожидаясь остальных. Вздохнув, Чуя обвел взглядом гостиную, где все смешалось в одну шумную, хаотичную, но, и он не мог этого отрицать, странно уютную обстановку. И Накахара окончательно то ли смирился, то ли расслабился, принимая из рук Йосано бокал вина, который та молча протянула ему. Празднование набирало обороты, и Чуя, сам того не замечая, втянулся в общий гомон и даже начал получать удовольствие от приятной суеты и компании людей, которые уже только формально были ему врагами. Хотя, учитывая то, как складывались отношения мафии и агентства последнее время, эта вражда уже не тянула даже на формальность, а была, скорее, привычкой. Куникида, который просто не мог сидеть без дела, закончив с посудой, принялся методично нарезать сыр и раскладывать его по тарелкам и на все попытки Йосано усадить его за стол отвечал, что «сначала нужно все подготовить, а потом уже отдыхать». Рампо, проиграв Дазаю какой-то спор, что само по себе было редкостью, потребовал реванша в виде настольной игры, которую, конечно же, никто не принес, и теперь они играли в импровизированную игру на салфетках, правила которой, кажется, выдумывали на ходу. Ацуши наконец перестал краснеть и расслабился настолько, насколько вообще мог расслабиться в чужой квартире, и теперь сидел на краешке дивана и следил за ними с таким вниманием, будто хоть что-то понимал в происходящем. Танидзаки и Наоми, судя по всему, ушли на балкон, и Чуя предпочел не задумываться, чем они могли там заниматься, чтобы сохранить свою психику целой. Ближе к полуночи гостиная начала постепенно затихать. Кенджи, который некоторое время назад начал клевать носом, теперь спал самым настоящим крепким сном, свернувшись калачиком на полу и подложив под голову свернутую куртку, которую кто-то заботливо подсунул ему вместо подушки. Ацуши, выглядевший не менее сонным, устроился на диване рядом, перестав стесняться окончательно и доедая какие-то закуски, которые свалил себе в тарелку. Наоми и Танидзаки ушли одними из первых — Танидзаки выглядел так, будто его вели на казнь, а Наоми все еще что-то щебетала ему на ухо. Рампо, зевнув, заявил, что «все преступления мира не раскроют себя сами», и ушел, прихватив с собой остатки чипсов. Куникида задержался еще на полчаса, чтобы домыть оставшуюся посуду — Чуя к тому моменту уже просто махнул рукой и позволил ему делать то, что он считал нужным, — и ушел последним из основной группы, оставив после себя идеально чистую кухню и напутствие не забывать заполнять ежедневник. Ацуши ушел вслед за ним, рассыпаясь в благодарностях и одновременно извиняясь за доставленные неудобства. К тому моменту, как за ним закрылась дверь, в квартире остались только Чуя, Дазай, Йосано и спящий Кенджи. Дазай, который весь вечер курсировал между гостями, подливая напитки и отпуская комментарии, теперь сидел на полу рядом с Кенджи и, кажется, тоже периодически проваливался в дрему, хотя пытался делать вид, что просто задумался. А Чуя оказался на кухне — прислонившись плечом к дверному косяку, с бокалом вина в одной руке и сигаретой в другой, напротив Йосано, которая курила в приоткрытое окно и смотрела на него с самым серьезным выражением лица. — А ты знаешь, — сказала она, стряхивая пепел в пепельницу, — что весь наш офис уже месяц делает ставки на то, как долго ты продержишься? Чуя поперхнулся вином. — Что? — Ставки, — невозмутимо повторила Йосано. — Куникида поставил на две недели и проиграл. Рампо сказал «месяц» и оказался ближе всех, но тоже мимо. Кенджи поставил на «они будут вместе всегда, потому что это настоящая любовь», но он у нас оптимист. Ацуши отказался участвовать, сказал, что это неэтично. А Наоми поставила на то, что вы поженитесь, но она всегда ставит на свадьбу, так что это не считается. — У вас там тотализатор? — Чуя уставился на нее, пытаясь понять, шутит она или нет. — Серьезно? — Абсолютно, — Йосано улыбнулась, и в ее глазах заплясали опасные огоньки. — Я поставила на то, что ты его не прибьешь, но будешь регулярно хотеть это сделать. И, судя по твоему лицу, я выиграла. Чуя открыл рот, закрыл, потом снова открыл и в итоге просто рассмеялся, тихо и устало, но совершенно искренне. — Странно, что такую ставку сделал не ваш гениальный детектив, потому что, по-моему, это самый очевидный вариант, — сказал он, делая глоток вина. — Сам иногда удивляюсь, почему до сих пор не сделал этого. Видимо, у меня за все эти годы выработался иммунитет к Дазаю. — Иммунитет к Дазаю, — Йосано усмехнулась, и ее глаза блеснули в тусклом свете кухонной лампы. — Не хочешь изобрести и запатентовать вакцину? Уверена, Куникида бы скупил всю партию. Они дружно расхохотались, представив себе Куникиду, который закупается лекарством, обещающим ему избавление от нервов из-за очередной дазаевской выходки или шутки. — Но мы-то знаем, что никакого иммунитета на самом деле нет, а это все потому, что ты его любишь, — отсмеявшись, вдруг сказала Йосано таким будничным тоном, будто обсуждала прогноз погоды. — Другой причины столько лет терпеть его закидоны и не послать куда подальше просто быть не может. Чуя замолчал и уставился на тлеющий кончик своей сигареты, на тонкую струйку дыма, поднимающуюся от него, немного удивившись, как легко и естественно Йосано, которую он едва ли знал, озвучила то, о чем он сам периодически думал, но никогда не произносил ни себе, ни тем более вслух. Он сделал еще один глоток вина, чувствуя, как алкоголь приятно согревает горло, и вдруг понял, что ему, в общем-то, нечего возразить. — Кстати, о Куникиде, — все так же без перехода сказала Йосано, затушив сигарету и взяв бокал. — Знаешь, что он сказал, когда узнал, что Дазай к тебе переезжает? «Накахара либо святой, либо такой же чокнутый, как Дазай. В любом случае, я ему сочувствую». — Передай ему, что определенно второе, — со смешком ответил Чуя, заметив, что ему на удивление комфортно общаться с Йосано. — Я так и знала, — удовлетворенно кивнула она. — Святых в этом городе не осталось. На этом она допила вино, поднялась и потянулась. — Ладно, пора и нам уходить, а то виновник торжества сам уже дрыхнет, — подытожила Йосано, кивая в сторону Дазая, который уже и правда спал, свесив голову на грудь и тихонько похрапывая. Чуя так и остался на своем месте, докуривая забытую сигарету и глядя, как она тихонько тормошит за плечо Кенджи и шепчет ему, что пора уходить. Мальчик открыл глаза, растерянно огляделся по сторонам и, поймав чуин взгляд, слегка улыбнулся и поплелся в сторону выхода, потягиваясь и позевывая. Заперев за ними дверь, Чуя постоял еще пару секунд в прихожей, оглядывая опустевшую гостиную и вслушиваясь в тишину, воцарившуюся после ухода гостей, потом подошел к Дазаю и легонько пихнул его носком в бок: — Поднимай задницу. Хватит дрыхнуть на полу, как будто у нас кровати нет, — безо всякого сочувствия велел он, когда Дазай недовольно завозился. — У нас есть кровать? — пробормотал он, разлепляя глаза. — А я думал, я теперь сплю на полу, потому что ты меня туда отправил за то, что я пригласил гостей без спроса. — Отправлю, если сейчас же не встанешь, — пообещал Чуя, протягивая руку. Дазай ухватился за нее, поднялся, покачнулся и тут же привалился к Чуе всем весом, то ли потому что все еще не проснулся, то ли потому что это был удобный предлог. В спальне он рухнул на кровать, едва донеся голову до подушки, и пробормотал что-то неразборчивое — кажется, про то, что новоселье удалось и что завтра он обязательно помоет посуду. Чуя, который прекрасно помнил, что вся посуда сияла, благодаря трудам Куникиды, только хмыкнул, ложась рядом и натягивая одеяло. Дазай тут же придвинулся ближе, закинул на него руку и через минуту уже дышал ровно и глубоко, а Чуя еще немного полежал, глядя в потолок и слушая, как за окном шумит ветер. И прежде чем окончательно провалиться в сон, он подумал, что это — чужие стаканы на столе, скомканная салфетка, забытая кем-то заколка и теплая тяжесть чужой руки на груди — наверное, и есть то, что люди называют домом. Не идеальный порядок, не тишина, не одиночество, к которому Чуя привык за годы жизни в мафии, а вот это все — хаос, шум, чужие люди, которые внезапно стали не такими уж чужими, и Дазай, даже во сне выглядящий так, будто все в этот день шло точно по его плану. И это ощущалось непривычно и ново, практически чужеродно, но, как ни странно, полностью его устраивало.