Курнуть из члена

      Хёнджин – вижуал группы Stray kids, словно одно из самых идеальных и невинных созданий на свете, не имеющее вредных привычек, по крайней мере, так думали другие: его знакомые, друзья, семья. Но спустя некоторое время, как оказалось, не так уж он и невинен. Всё же одна дурная привычка у него имелась, которую он всеми силами пытался оставить в тайне от всех, даже от близких ему людей.       В социальных сетях он часто подвергался различным слухам и оскорблениям. На улице на него могли бросаться фанаты – таким нелепым способом показывая свою любовь, и бывало, что от долгих тренировок он очень сильно уставал. Когда нервы уже были не к чёрту и на пределе, когда терпенье было на нуле, он тайком ото всех находил своё секретное убежище. Это были тёмные переулки, укромные уголки за зданием агентства, или тихие, пустые коридоры общежития поздно ночью. Прячась по углам от любопытных взглядов, он доставал заветную пачку и зажигалку – затягивая сигареты одну за одной. Первый вдох, горький и обжигающий, приносил кратковременное облегчение. Дым, клубящийся в воздухе, казалось, уносил с собой часть его тревог, оставляя лишь призрачное спокойствие. Одна сигарета заменяла другую, пока лёгкое головокружение не окутывало его, приглушая боль и усталость.       Он знал, что это неправильно. Знал, что это запрещено. Особенно для него – для Хёнджина, чья репутация была хрупкой, как фарфоровая статуэтка. Но в те моменты, когда он чувствовал себя на грани, это было единственное, что помогало ему дышать. Возможно со стороны, казалось, что здесь и нет ничего такого, но лидер Бан Чан был категорически против вредных привычек в группе. Его имя было синонимом порядка и дисциплины. Он был тем, кто держал Stray Kids вместе, кто заботился о каждом члене группы, как о собственном ребёнке. Алкоголь ещё можно было употреблять, и то, жёстко по праздникам и в умеренных количествах, а вот сигареты были строго под запретом. И если он за кем-то замечал нарушение, то сурово за это наказывал. Он не был жесток, но его разочарование было куда более болезненным, чем любое наказание. Так и в этот раз поступок Хёнджина не остался незамеченным и безнаказанным.       Бан Чан прижал Хёнджина к прохладному зеркалу студии, его дыхание уже сбивалось, а пальцы впивались в узкие бёдра партнера.       — Сколько раз ты успел нарушить мои запреты? — шептал он губами у самого уха Хёнджина, — Ты думал я не узнаю?       — Чан-хён, я не понимаю о чём ты, — отвечал тот, делая глаза невинными.       — Я про то, что ты курил, а сегодня слишком много болтал на шоу не отводя от меня глаз, — шипел он, сглатывая слюну. Да так громко, что младший слышал звук глотания.       — Чан-хён, на тебя что уже и смотреть нельзя? — слегка дрожащим голосом ответил Хёнджин.       — Этот твой взгляд... он был таким... Ты меня явно провоцировал.       — Да ладно тебе, Чан-хён. Ты видимо преувеличиваешь. На что я могу тебя провоцировать?       — Надо бы тебя заткнуть, а вместо сигарет в твой рот засунуть член.       Его ладонь скользнула вниз, надавливая через ткань джинс. Хёнджин вздохнул, запрокидывая голову. Разум младшего на доли секуды затуманился, а затем, словно незаметной магией, куда-то улетучилась вся его невинность, резко сменившейся дерзостью.       — Ты сам хоть придумал, как? — выдохнул Хёнджин, уже поворачиваясь и опускаясь на колени. Его пальцы ловко расстегнули ширинку Чана.       Хёнджин не сразу перешёл к главному. Он изучал, словно скульптор рассматривает будущий материал: большую, твёрдую, напряжённую длину Чана и ниже — два круглых, тяжёлых яйца.       — Ох, Чанни. Здесь так красиво. Так гладко и мягко, — усмехнулся он, и это была не лесть, а чистое признание факта.       Первое касание – плавное погружение. Хёнджин не стал медлить, взяв основание в руку, а его язык – горячий, влажный и невероятно живой – обвил головку, как змея обвивает ветку, чувствуя солоноватый вкус ожидания, прежде чем поглотить его глубже. Он не просто лизал; он тщательно исследовал каждую бороздку, каждую выступающую вену, каждую нервную нить, пульсирующую под кожей, перемещаясь от кончика к основанию.       Чан застонал, его пальцы вплелись в тёмные волосы Хёнджина, направляя ритм. Но неожиданность для него началась, когда внимание Хёнджина переключилось ниже. Он отпустил ствол, Чан ахнул и младший крепко прижался лицом к паху. Его широкий язык, словно настоящий инструмент мастера, плашмя лизнул одно яйцо, затем другое, обволакивая их целиком. Он втягивал их в рот – нежно, позволяя тяжести и теплу заполнить пространство, а затем выкатывал, чтобы пройтись по складке кожи между ними – той сверхчувствительной долины, которую Чан даже не осознавал.       — Чан-хён, ты так хотел меня заткнуть?       — Хён… джин… — имя распалось на два отдельных вздоха.       Хёнджин только глубже уткнулся в пах, его щёки работали, чтобы создать давление, а язык, вернувшийся теперь к сочетанию движений, одновременно ласкал напряжённый член и продолжал массировать, покусывать и облизывать набухшие яички. Мир вне этого пятна света и этого влажного, неустанного ритма для них перестал существовать.       Хёнджин приподнялся, его глаза сверкали диким торжеством.       — Чанни, это была только разминка, — сказал он подмигивая. Слова его, густые от влаги, висели в воздухе. Он снова опустился, но теперь его движения стали дерзкой пляской.       Он взял весь член в рот, глубоко и резко, заставив Чана выгнуть спину, а затем... отпустил его с громким, игривым чмоком, который эхом отразился в тихой гримёрке.       — Слышишь? Это аплодисменты, — усмехнулся Хёнджин, его губы растянулись в вызывающей улыбке. Но он не давал времени на осмысление.       Его прохладные пальцы, обвивали основание Чана, сжимая и направляя, а язык совершал настоящую акробатику. Он описывал быстрые, вихревые круги вокруг головки, резко опускаясь к корню члена, имитируя сумасшедший ритм битов их любимой песни.       — Чан-хён, это наш новый сингл, который мы обязательно споём с тобой вместе для Stay, — бормотал он, его голос гудел прямо на кожи Чана, — Басовая линия — вот здесь.       — Ты ненормальный, — протягивающим стоном промолвил Чан.       — Брось Чанни, такая мелодия Stay понравится. Они будут от неё в восторге.       Чан, захваченный этим несокрушимым, творческим буйством, мог только хрипеть, впиваясь пальцами в ткань кресла. Он был инструментом в руках безумного Хёнджина и каждая нота, каждое прикосновение — была непредсказуемой и ослепляющей. Хёнджин смешивал техники: нежные поцелуи по внутренней стороне бедра – резкие, почти шутливые покусывания мошонки, и долгие, плавные скольжения языка по самому основанию, словно он наносил последние штрихи на шедевр. Вдруг он остановился.       — Чан-хён, готовься к финальному спуску. Сольная партия, — произнёс он с фальшивой серьёзностью и, не дав ответа, он снова погрузился в бездну, наслаждаясь. Его движения теперь стали окончательным, безудержным гимном власти, которую он держал не в руках, а на языке.       Прежде чем Чан успел что-либо понять, Хёнджин шлёпнул его по внутренней поверхности бедра открытой ладонью. Звук был сочным, звонким, отдаваясь эхом в тишине. Чан ахнул от неожиданности, а Хёнджин тут же прильнул губами к покрасневшему месту, смягчая жар ласковым, мурлыкающим звуком.       — Идеально, — прошептал он довольный.       Чан словно видел настоящие звёзды, сверкающие в глазах от смеси боли, нежности и полного истощения. Его тело покрылось мелкой дрожью, словно космический корабль после посадки на неизведанную планету. Хёнджин же смотрел на него с оценкой мастера, завершившего свой шедевр.       — Ты… ты просто монстр, — выдохнул Чан, его голос звучал как перегружённый синтезатор.       — Монстр с твоим вкусом члена на губах, — возразил Хёнджин, лёгким движением поглаживая внутреннюю поверхность бедра Чана, где ещё горело пятно от его шлепка.       Позже, на раскиданных подушках в гримёрке, Хёнджин уже лежал на животе, а Чан, стоя на коленях между его широко раздвинутых ног, медленно вводил в него пальцы, смазанные холодным лубрикантом.       Хёнджин закатывая глаза от ожидания жёсткого траха, думал про себя: «О Боги, лишь бы он скорее меня трахнул. Не могу больше ждать. Мне так этого не хватало».       Пальцы Чана, уверенные и мужественные, раздвигали его, и Хёнджин готов был поклясться, что слышал, как его собственные нервы звенят от напряжения.       — Расслабься, — голос Чана был низким и властным. Но вот пальцы исчезли, и их место заняла куда более внушительная, обжигающая жаром твёрдость.       Когда он заменил пальцы своим членом, входя медленно и неумолимо, проникновение вырвало у Хёнджина резкий крик.       — О, да... Чан-хён, — кричал он впиваясь пальцами в ткань так, будто пытался взобраться на вертикальную стену. А потом Чан начал двигаться.       Первые неторопливые толчки сменились яростным, отточенным ритмом. Каждый удар проникновения, бросал Хёнджина вперёд, заставляя его терять дар речи и ловить ртом воздух. Мысли спутались, превратившись в яркие вспышки: ослепительные огни софитов, влажный блеск пота на шее Чана за час до этого на сцене, собственное сдавленное рычание. Его тело, гнулось и отзывалось на каждое движение, словно струна. Он уже не кричал, а издавал прерывистые стоны, потеряв всякую связь с реальностью, где за тонкой дверью гримёрки кипела жизнь.       Мир сузился до этого навязчивого, влажного звука кожи о кожу, до хриплого дыхания Чана у него над ухом.       — Заткнись, — прошептал Чан, и его губы обожгли Хёнджину раковину уха, — А то услышат.       И от этой мысли, дикой и запретной, по телу Хёнджина пробежал новый разряд. Они и правда были в двух шагах от всех – за дверью, которая сейчас казалась папиросной бумагой.       Бёдра Чана двигались с ритмичной точностью, каждый толчок вгонял Хёнджина глубже в подушки, стирая границу между болью и наслаждением. Пальцы старшего впавались в его талию, оставляя обещающие синяки на бледной коже.       — Теперь ты понял, как надо молчать? — рычал Чан, его голос был грубым от напряжения, а тело покрылось испариной, блестящей в тусклом свете лампы у зеркала.       Хёнджин хотел огрызнуться, но всё, что вырвалось — это сдавленный вздох, когда Чан сменил угол и нашёл точку, от которой в глазах поплыли радужные круги. Хёнджин мог лишь мычать в ответ, его сознание расплывалось, сосредотачиваясь на жгучем трении внутри, на том, как Чан заполнял его до предела. Он потянулся рукой назад, цепляясь за бедро старшего, притягивая его ещё ближе – требуя большего, глубже. Этот жест – вызов и мольба одновременно, заставил Чана усмехнуться.       — Какой ненасытный, — прошептал он и ритм стал яростнее. С каждым мощным движением живот Хёнджина прижимался к дивану плотнее и плотнее.       Звук их тел, хлюпающий внутри лубрикант, прерывистое дыхание – всё слилось в похабную симфонию. Чан наклонился, прижавшись грудью к его спине, губами обжигая кожу на шее.       — Все видят твою улыбку на камеру, — горячо выдохнул он в области самого уха, — но только я знаю, как она сейчас дрожит.       Губы Чана скользнули к мочке уха, зажав её между зубами в обещающем жесте, затем медленно и протяжно лизнул её.       Хёнджин вздрогнул, волна мурашек пробежала по спине, смешавшись с жаром проникновения. Его собственные пальцы впились в бархат дивана, ткань рвалась под ногтями с тихим свистом.       — Только я, — повторил Чан, голос низкий и влажный, — Но только я буду слышать, как ты стонешь, когда камеры выключаются.       Через некоторые минуты Чан выпрямился и отстранился. Хёнджин издал жалобный звук от внезапной пустоты, но это было лишь прелюдией. Чан развернул его одним резким движением, заставив встретить свой взгляд — тёмный, непроницаемый, полный собственничества.       Спина Хёнджина ударилась о спинку дивана, и Чан встал на колени между его бёдер, руки зажали его талию словно тиски. Новый угол, новое, ослепительно-острое погружение заставило Хёнджина выгнуться с немым криком. Свет лампы выхватывал сцепленные пальцы, напряжённые сухожилия на шее Чана, каплю пота, скатившуюся с его подбородка прямо на раскрытые губы Хёнджина. Слизав, он почувствовал её солёный вкус на языке. Это было острее любого поцелуя.       — Смотри на меня, — приказал Чан, не ослабевая ритм. — Хочу видеть, каждую твою эмоцию.       Хёнджин не мог оторвать взгляд. Его мир сузился до этого лица, до этого тела, двигающегося в нём с дикой, неоспоримой силой. Его рука потянулась к Чану, дрожащими пальцами коснулась влажной грудной клетки, почувствовала бешеный стук сердца под горячей кожей. Это был ритм, который теперь владел и им.       Хёнджин пытался проглотить стон, но Чановская рука уже обвила горло, не сдавливая, лишь указывая – звук принадлежит ему. Ноги младшего обвились вокруг спины Чана, подошвы ощущали каждую мышцу, которая работала для его разрушения и возведения.       В воздухе смешались запахи – дорогой лосьон, пот, дикое желание и страстный запах секса исходящий от этих двоих.       Чан внезапно остановился, весь вес его тела прижал Хёнджина к дивану.       — Проси ещё, — сказал он, и в его глазах была пустота целой вселенной, готовой его поглотить.       Хёнджин просил без звука, не сопротивляясь, лишь губы раскрывались словно в молитве, и это было достаточно.       Движение возобновилось, теперь медленное, исследующее, каждая миллисекунда растягивалась в пытку понимания. Чан внимательно следил за его лицом, отмечая как дрожат брови, как влага собирается в уголках глаз не для слёз, но для испарения.       Внезапно Чан опустил голову, его зубы встретили плечо Хёнджина – не укус, но обещание укуса – печать, которая могла стать раной или украшением. Хёнджин выдохнул имя лидера, и оно было поглочено тканью дивана, потеряно для истории, сохранено только для этого момента, для этого человека, который снова начал движение, теперь с конечной скоростью, нацеленной на уничтожение границ между телами. Его пальцы на горле Хёнджина дрогнули – первый признак чего-то кроме потери контроля.       Холод в его движениях сменился словно раскалённым металлом. Чан входил в него теперь с упорной нежностью, каждым толчком выжигая внутреннюю дрожь. Хёнджин чувствовал, как его собственное, предательски отзывчивое тело, выгибается навстречу.       — Ты… как мокрый асфальт, — хрипло выдохнул Чан, его губы скользнули по виску Хёнджина. — Всё впитываешь. Даже боль.       Хёнджин фыркнул, звук сорвался в стон, когда Чан снова изменил угол.       — А ты как поэт, — прошипел он, цепляясь ногтями за шёлковую ткань дивана, — Сравнил с дорожным покрытием. Романтика.       Уголок Чановского рта дёрнулся. Он замедлился, почти остановился, заставляя Хёнджина повизгивать от возмущения.       — А что? Тебе подавай лепестки роз и хрустальные озёра? — Он вдавил бедро глубже, и мир Хёнджина сузился до этой точки. — Здесь только асфальт. И ты на нём.       Внезапно рука Чана отпустила его горло, скользнула вниз, обхватив ребро, будто проверяя, не треснуло ли. Его пальцы были грубыми, но линия – поразительно точной. Хёнджин закусил губу, чувствуя, как по животу растекается жидкий огонь. Он ощущал медленное приближение своего оргазма.       — Ну же, — подал голос Чан, и в нём впервые прозвучало что-то кроме леденящего контроля. Что-то похожее на азарт, — Проси громче. Я не слышу твоих остроумных комментариев.       Хёнджин взглянул на него – на эту искру, заполненной страстью, и засмеялся, коротко, сдавленно.       — Прошу. Разрушь меня, господин поэт Чан-хён.       — Разрушить? — Чан вогнал в него себя одним долгим, разрывающим толчком, и воздух свистом вырвался из Хёнджина. — Хорошо, Джинни.       Его руки, эти стальные тиски, перехватили запястья Хёнджина. Движения Чана обрели новый ритм – не бешеный, а притягивающий. Каждый раз, когда Хёнджину казалось, что он вот-вот сорвётся в бездну, Чан замедлялся, выжидающе, оставляя его в мучительном, сладком подвешенном состоянии.       Его ладонь скользнула между их тел, и Хёнджин вздрогнул, как от удара током. Контроль Чана был точным – он знал каждую точку напряжения, каждую нить, на которую можно надавить. Мир снова расплылся в видении: блики на потолке, запах их кожи, пота и чего-то горьковатого — возможно, страха, возможно, дикого предвкушения.       — Ты… — начал Хёнджин, но мысль рассыпалась, когда Чан внезапно приподнял его бёдра, изменив угол снова.       — Я? — подбодрил его Чан, и в его голосе зазвучала знакомая, издевательская нежность, — Я тебя наказываю, Джинни. Не забыл? — Он вошёл ещё глубже, заставив Хёнджина вскрикнуть, — а твоё тело реагирует с таким огнём... Чёрт! Это так завораживает.       Смесь стыда и нарастающего безумия вскипела в Хёнджине. Он откинул голову назад, обнажив горло в жесте, который был и поражением, и вызовом.       — Да, Чанни. Наказывай меня как можно жёстче. Прошу не останавливайся.       И Чан, будто поймав этот вызов, наконец отпустил тормоза. Он не просто отпустил тормоза – он разорвал их. Его движение превратилось в неукротимый шторм, железный ритм, против которого кости Хёнджина вибрировали как струны.       Хёнджин вцепился в мокрые от пота волосы Чана, притянул его лицо к своему так близко, что их дыхание смешалось в один горячий, яростный цикл.       — Ещё жёстче можешь? — выдохнул Хёнджин, и его голос, полный дерзости, зазвучал прямо в губы Чана.       В глазах Чана вспыхнула искра чистого, свирепого удивления и мгновенно перешла в хищный огонь. Он захватил губы Хёнджина в поцелуй, который был не утешением, а продолжением битвы – властным, исследующим, почти болезненным. Его язык вторгся, заявляя права на последнее пространство, ещё не захваченное.       Тело Чана продолжало свою разрушающую работу, каждый толчок, каждое проникновение теперь достигало такой глубины, что Хёнджин видел звёзды даже сквозь закрытые глаза. Его собственное тело отвечало неконтролируемым, предательским выгибанием, которое невозможно было скрыть. Стыд испарился, осталась только нарастающая волна, громадная и безжалостная.       Чан почувствовал приятную дрожь от тела Хёнджина и приближение его оргазма.       — Кончай, Джинни, — пробормотал он между поцелуями, — Ты прекрасно принял своё наказание. Я разрешаю тебе кончить.       И Хёнджин понял – это не поражение. Это слияние. Он впился в плечо Чана, не сильно, но отметив его кожу своим отпечатком, криком, который был смесью имени, проклятия и молитвы, когда мир взорвался в ослепительном, абсолютном белом свете. Сперма Хёнджина выстрелила с такой силой, забрызгивая свой живот и живот Чана, словно это был запуск фейерверков, и для старшего это стало последней каплей.       С громким рыком, больше похожим на звук рвущегося полотна, Чан вогнал себя в Хёнджина до упора и замер. Волна ударила изнутри – горячий, пульсирующий выброс, который, казалось, вывернул его наизнанку. Он кончал яростно, безудержно, каждое сокращение заставляло его тело дёргаться, а в ушах стоял гул собственной крови. Сквозь туман в глазах он видел, как спина Хёнджина вздрагивала, чувствовав внезапный жар внутри.       Чан, всё ещё дрожа, наклонился вперёд, прижавшись губами к мокрому затылку младшего, его смешок прозвучал нежно и победоносно.       — Джинни, ты точно создан для наказаний, — прошептал Чан, затем помолчав долю секунды, добавил, — Но только для моих.       Ритм остановился. Наступила тишина, густая и звучная, продолжавшаяся какое-то некоторое время.       — Чан-хён, ты всех так наказываешь?       — Нет. Именно так, только тебя. И если честно, такое наказание впервые. Ты у меня особенный. Мой Джинни.       — Ммм... И мне это очень понравилось, Чан-хён. Пожалуй я буду чаще нарушать правила.       — Нет Джинни. Просто когда захочешь покурить – приходи ко мне. Курнёшь из моего члена.       — Я согласен.       — Но Джинни, теперь именно для тебя, я устанавливаю особое правило.       — Ох... Опять эти правила. Серьёзно? — с недовольным лицом буркнул младший.       — Курить ты можешь только из моего члена.       Хёнджин довольный встрепенулся.       — Чан-хён, я и не хочу курить из другого члена. Я без ума от твоего. Такого огромного, толстого, с выпирающими венами... Курнуть его – это просто сплошное наслаждение.       — “Невинный” извращенец Джинни, — с пунцовыми щеками от смущения сказал Чан, целуя нежно Хёнджина в губы.       — Но тебе же такой Джинни нравится, да? — спросил младший с игривым огоньком в глазах.       — Очень, — ответил лидер, как можно крепче прижимая к себе Хёнджина.