Дочь Фермера

Последовательное время окутало фермерский дом, словно шелковая накидка. Белые кружевные занавески на окне слегка колыхались на теплом ветру, отбрасывая золотистые блики на деревянные половицы. Пылинки кружились в солнечных лучах, словно крошечные феи, застывшие в полете. Мир за окном казался далеким, отстраненным и сонным, будто воспоминание из сна. Сесилия лежала на залитой солнцем кровати, ее руки и ноги лениво раскинулись на потрепанном стеганом покрывале с цветочным узором, а дыхание то учащалось, то замедлялось в такт стрекотанию летних цикад. Ее голова покоилась на коленях у Мэгги, и сестра с благоговением перебирала ее волосы. Мэгги всегда двигалась так, словно весь мир лежал на ее плечах, но сегодня, в этот момент, она была невесомой. Ее лицо, залитое солнечным светом и неподвижное, казалось вырезанным из меда. Сесилия склонила голову набок, глядя на профиль старшей сестры, словно пытаясь запомнить его: каждую черточку, каждую прядь темных волос, каждую мысль, мелькающую в этих пронзительных зеленых глазах. В свои двадцать два Мэгги была настолько красива, что не нуждалась в том, чтобы ее замечали, — она просто была прекрасна. Ее красота наполняла собой все вокруг. Она наполняла грудь Сесилии до боли. Она не в первый раз подумала о том, что, возможно, никогда не станет такой же сильной и уверенной в себе. Но ей этого очень хотелось. Рядом с ними в углу кровати, свернувшись калачиком, сидела Бет. Платье соскользнуло с одного плеча, на коленях лежала раскрытая потрепанная книга. Бет с ее оленьими глазами и хрупким, как бумага, телом было всего девятнадцать — на год больше, чем Сесилии, — но иногда она казалась близнецом, рожденным из той же мелодии. Они были похожи: мысли-лепестки, невинные мечты, медово-сладкий смех, шепчущийся в темноте. Хершел всегда говорил Сесилии, что она — идеальное сочетание двух своих старших сестер. У нее были мягкие светлые волосы, как у Бет, и яркие зеленые глаза, как у Мэгги. Голос Бет разносился по комнате, как семена одуванчика, — нежный и легкий, как перышко. Она читала вслух в ритме, таком же изящном, как ее руки. Слова не имели значения, они появлялись и исчезали, сменяясь смехом, когда грубая фраза заставала их врасплох. Девочки хихикали, прижимаясь друг к другу, как лепестки на одном стебле, золотистые и тянущиеся к одному солнцу. Эти послеобеденные часы были ее любимыми. Сесилия мечтала, что могла бы запереть их между страниц и спрятать. Часы без острых углов, без тревог, без намеков на что-то потерянное или разрушенное. Только они втроем, погруженные в тихую радость. Летом в открытые окна врывался аромат жимолости, и Сесилия смеялась вместе с сестрами, делилась секретами и забывала, что мир за пределами их фермерского дома стал слишком мрачным, чтобы его можно было понять. Но потом что-то изменилось. Все началось с пальцев Мэгги. Они замерли, не дойдя до волос Сесилии, словно повинуясь слишком громкой тишине, которую невозможно было игнорировать. Мэгги выпрямилась, ее глаза сузились, улыбка исчезла. Сесилия моргнула, ее сердце сжалось от внезапной перемены в настроении сестры. Она проследила за ее взглядом, устремленным в окно, на горизонт. За белым забором и заросшим полем высокие колосья колыхались неестественно, не под ленивым дуновением ветра, а будто целенаправленно. Словно что-то невидимое проснулось. Территория вокруг фермерского дома была огромной, простиралась на многие акры и представляла собой море пшенично-золотистых полей, окаймленных густым лесом. Здесь нередко можно было увидеть какое-нибудь движение: иногда забредали животные, а иногда и кое-что похуже, что не истекало кровью, как положено. Но сейчас все было иначе. Мэгги уже вскочила на ноги и быстрыми шагами пересекла комнату. Голова Сесилии упала на матрас, и тепло, исходившее от сестры, мгновенно исчезло. Окно заскрипело, когда Мэгги с силой распахнула его, не сводя глаз с происходящего. Не говоря ни слова, она выбежала из комнаты. «Папа!» — крикнула она, и в ее голосе звучала тревога. Сесилия и Бет переглянулись, их сердца замерли, а потом они бросились за ней, шлепая босыми ногами по половицам. Когда они подошли к крыльцу, их отец уже стоял на ступеньках. Рядом с ним были Мэгги, Патриция и Джимми — парень Бет, который сжимал в руках бейсбольную биту. Сесилия и Бет стояли позади них, босиком на теплых досках крыльца. По полю к ним бежал мужчина, скорее спотыкаясь, чем переходя на бег, с маленьким мальчиком на руках. На мужчине была форма шерифа, на голове — широкополая шляпа, на бедре — кобура, но Сесилии он показался скорее ковбоем из старых историй, которые читала ей Мэгги, чем полицейским. Он прижал ребенка к груди. Сесилия увидела кровь на рубашке мальчика, которая стекала по его боку и пачкала руки мужчины. Мальчик выглядел обмятым. Слишком неподвижным. А мужчина выглядел сломленным. Его лицо было покрыто потом и грязью, а из-под широких полей шляпы на Сесилию смотрели полные слез грозовые голубые глаза. Он был старше — лет на тридцать с лишним, может, на сорок, — но что-то в нем заставило ее почувствовать, как что-то глубоко внутри, спрятанное под кожей, зашевелилось у нее в животе. Что-то в груди ощущалось свободным, неуловимым, как сны, когда они начинают ускользать. У нее еще не было названия для этого чувства. Но позже, намного позже, она оглянется назад и поймет. Именно в этот момент ее сердце начало вспоминать его лицо.