Дочь Фермера

Веревка для сушки белья натянута от одного дерева к другому. Утомленная нить слегка прогибается под тяжестью мокрых вещей. Льняные и хлопковые вещи колышутся на ветру, пропитанные ароматом летней воды. Солнечные блики отражаются в каплях, которые стекают на траву и растворяются в земле. Я встаю на цыпочки и прищелкиваю бледно-розовое платье к веревке нагретыми на солнце прищепками, дерево которых состарилось и потрескалось по краям. На краю старого стола для пикника стоит выцветшая синяя корзина для белья, доверху набитая спутанными нитями и влажным хлопком. Рядом со мной Бет напевает себе под нос какую-то мелодию, похожую на сон. Она перекидывает через плечо джинсы с непринужденной легкостью человека, который проделывал это тысячу раз. Ее руки нежно и осторожно прикрепляют каждый предмет одежды к вешалке. Чуть дальше Лори и Кэрол тоже развешивают белье и что-то шепчутся между собой, но ветер уносит их слова прежде, чем мы успеваем их расслышать. Но мы с Бет все равно их не слушаем. Мы погружены в свой собственный маленький мир, в свой собственный разговор. — Бет, — мягко говорю я, слегка наклонив голову и наблюдая, как она закалывает легкую хлопковую рубашку, — папа всегда был таким раздражительным, когда ты начала встречаться с Джимми? Я помню, как он читал ей нотации, расхаживая по крыльцу и рассуждая о том, что мир может погибнуть, потому что она взяла за руку мальчика. Но со мной он говорит по-другому. Он смотрит на меня так, будто я еще маленькая, как на куклу, которую он боится выпустить из стеклянной коробки. Бет поворачивается ко мне, на ее губах появляется кривая улыбка. «Ты что, шутишь? Однажды он застал Джимми в моей комнате, мы просто сидели на моей кровати, слушали музыку и даже не прикасались друг к другу, а папа начал нести какую-то чушь про подростковые беременности, как будто вел урок по здоровому образу жизни». Я рассмеялась, не сдерживая эмоций. Такой смех стряхивает с меня пыль детства и напоминает, что, как бы ни менялись обстоятельства, кое-что всегда остается прежним. Папа всегда был таким экстравагантным. Таким драматичным. Если мальчик хотя бы бросал взгляд в нашу сторону, он внезапно видел обручальные кольца и колыбельки. Для него мальчики были скрытой опасностью, каждый из них угрожал невинности его дочерей. А я была младшей? От этого становилось только хуже. Я едва успевал моргнуть, как получал предупреждение о том, что взрослею слишком быстро. «Он до сих пор видит во мне маленькую девочку, — бормочу я, нанизывая мокрую рубашку на веревку и наблюдая, как она развевается на ветру, словно вот-вот улетит. — Как будто я сделана из сахара и растаю, если подойду слишком близко к чему-то настоящему». «Он видит в нас всех маленьких девочек, — весело говорит Бет, прикалывая к верёвке ещё один влажный предмет одежды. — Даже в Мэгги. Она очень расстроилась, когда папа устроил ей выволочку из-за Гленна». Я помню, как их голоса доносились сквозь тонкие стены фермерского дома. Резкий и усталый голос Мэгги снова и снова повторял, что она уже слишком взрослая, чтобы её ругали, как ребёнка, и что она уже достаточно взрослая, чтобы ей указывали, с кем общаться. Но папа ничего не слышал. Для него двадцать два — это всё равно что семнадцать. А восемнадцать, девятнадцать? Практически пятнадцать. Время в глазах папы течёт по-другому, медленнее и упорнее. Он по-прежнему окутывает нас золотым сиянием девичества, даже когда мы давно из него выросли. «Как думаешь, ей действительно нравится Гленн?» — спрашиваю я, проводя пальцами по краю фланелевой рубашки, прежде чем приколоть её. Бет замолкает, слегка нахмурив брови, и солнечный свет играет на её золотистых прядях. «Не знаю, — честно признаётся она. — Она никогда не задерживается в отношениях надолго». Это правда. У Мэгги всегда было беспокойное сердце, дикое, как ветер, гуляющий по полям. Её самая долгая любовь продлилась месяц, а может, и меньше. Она говорит, что ей скучно, но я думаю, что дело не только в этом. Может быть, она просто ищет что-то, что не может назвать. Что-то, чего, как она боится, не существует. Из нас троих Бет, похоже, единственная разобралась в любви. Они с Джимми вместе уже два года, и, хотя папа говорил ей то же самое, что и мне сейчас, она не поддалась на его уговоры. Я смотрю на неё: солнце окрашивает её кожу в тёплые медовые тона, её руки мягко развешивают бельё. И на мгновение я задаюсь вопросом, будет ли у меня когда-нибудь что-то такое, как у неё, что-то вечное. Что-то надёжное. «Ну, и что ты думаешь? Они тебе нравятся?» — спрашиваю я лёгким тоном, как будто я только наполовину уверена в ответе. Бет пожимает плечами и тянется к корзине, чтобы развесить ещё бельё. «Они хорошие люди», — просто говорит она. Я киваю, но мой взгляд скользит мимо неё, притягиваемый, как нить на ветру, к фигуре, стоящей дальше по бельевой верёвке. Лори стоит к нам спиной, солнечные лучи играют на её мягких волнах, а распущенные пряди развеваются на ветру, как шёлковые ленты. На ней белая блузка и выцветшие синие джинсы с подвернутыми манжетами, и в том, как она держится, есть что-то непринуждённое, как будто ей не нужно стараться, чтобы её заметили, но её всё равно замечают. Ветер играет её волосами, забрасывая на лицо непослушные каштановые кудри, но она не возражает. Она не обращает на них внимания. Не суетится, не пытается их поправить. Просто продолжает говорить, спокойно и уверенно, как будто мир не давит на неё так же, как на всех нас. Она прекрасна. Но не из тех красавиц, которые стараются. Не из тех, кто просит, чтобы их заметили. Она носит свою красоту, как старую джинсовую ткань, выцветшую на солнце, потрёпанную горем, но всё ещё прочную. Всё ещё целую. В ней есть что-то такое, что светится тихо и непоколебимо, как тлеющие угли, которые никогда не угаснут. Я не могу смотреть на неё и не думать о том, что она пережила бури, которые я не в силах пережить. И каким-то образом, несмотря на всю эту боль, она продолжает сиять. Неудивительно, что Рик женился на ней. Неудивительно, что он цепляется за их разваливающуюся на части жизнь, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Даже если нити, связывающие их, рвутся, даже если слова, которыми они обмениваются, теперь звучат как сухие листья на ветру. Наверное, трудно отпустить то, что когда-то было для тебя домом. Я отвожу взгляд и начинаю теребить бельё, сжимая в пальцах прищепки, делая вид, что просто размышляю. Просто смотрю. «А как же Рик?» — спрашиваю я через мгновение, стараясь, чтобы мой тон был ровным, как будто этот вопрос не значит ничего, кроме предыдущего. Бет смотрит на меня, щурясь от солнца. «Он кажется хорошим человеком, — говорит она. — Но, кажется, папе он не очень нравится». Я снова киваю, но я и так это знала. Я видела, как напрягается папа, когда Рик входит в комнату, как сужаются его глаза, словно он смотрит на проблему, а не на человека. Интересно, дело в том, как Рик говорит, или в том, как он слушает. А может, дело в том, что Рик смотрит на мир по-другому. Я ещё на мгновение перевожу взгляд на Лори. Интересно, каково это — быть на её месте. Быть любимой так, как она. Быть причиной, по которой кто-то всё ещё борется за то, что уже почти потеряно. Я не знаю, что я чувствую. Но это чувство разливается по моей груди, как тёплый мёд и холодная вода, смешиваясь и перемешиваясь. Внезапно знакомый голос нарушает умиротворяющий ритм нашего дня, словно камень, брошенный в стоячую воду. — Давайте, ребята. Поехали. Нам ещё многое предстоит сделать. Звук негромкий, не резкий, но он словно хватает воздух в кулак и притягивает все взгляды, как магнит. В том числе и мой. Я смотрю в сторону машины, припаркованной в лучах заходящего солнца, и вижу его. Рика. Он склонился над капотом пыльного автомобиля и разложил потрёпанную карту, словно священное писание. Его пальцы уверенно скользят по линиям и дорожкам, которые, кажется, понятны только ему. Остальные — Шейн, Дэрил, Ти-Дог, Андреа — собираются вокруг него, словно в молчаливом почтении. Они слушают его так, как люди раньше слушали воскресного проповедника в городе. Никто не перебивает, никто не сомневается. Только вера. Даже сейчас, когда вера кажется такой редкой вещью. — Сегодня у всех новые поисковые сетки, — говорит он низким, тягучим голосом. — Если она добралась до того дома, который нашёл Дэрил, то могла уйти дальше на восток, чем мы до сих пор. Его рука зависает над картой, и я понимаю, что он говорит о маленькой девочке — Кэрол. Софии. Той, что ушла и не вернулась. Прошло несколько дней, а может, и больше. Надежда угасает, она уже такая маленькая, что может поместиться в кармане, но Рик всё равно дорожит ею, как сокровищем. Кто-то мог бы уже сдаться. Сказать, что уже слишком поздно, что они зашли слишком далеко, что они уже слишком много сделали. Но только не он. Он поставил перед собой цель, и благодаря этому цели появились и у остальных. Даже те, в чьих глазах больше не горит вера, всё равно следуют его примеру. Бет проходит мимо меня, плавно размахивая руками, и направляется обратно к дому. Видимо, ей больше неинтересно подслушивать планы Рика. Но я не двигаюсь. Я не иду за ней. Я остаюсь на месте. Смотрю, слушаю. Потому что, когда Рик говорит, мир вокруг меня затихает. Совсем чуть-чуть. — Я хочу помочь, — внезапно говорит Джимми и делает шаг вперёд, словно только и ждал, когда Бет скроется из виду. В его голосе слышится нетерпение, какое бывает у мальчишек, когда они пытаются что-то доказать. — Я неплохо знаю местность и всё такое, — добавляет он, пожимая плечами, как будто ничего не произошло, как будто его не трясёт от страха. Рик поднимает на него взгляд, и солнце освещает глубокие морщины на его лице. В его глазах мелькает сомнение, и повисает пауза, от которой воздух становится напряжённым. — Хершел не против? — спрашивает он низким, осторожным голосом, словно ступая по тонкой грани. — Да, да. Он сказал, что я должен тебя спросить, — Джимми тараторит слишком быстро, как будто репетировал эту фразу по дороге сюда. Я бросаю на него взгляд, в котором читается «лжец», и он понимает, что я знаю. Папа бы никогда не отпустил Джимми туда. Папа бы никогда не позволил ему сбежать в лес к мужчинам с оружием и опасностями, о которых он даже не подозревает. Рик смотрит на него, не мигая, потом наконец слегка кивает. — Ну ладно. Спасибо. Джимми кивает в ответ, слегка надувшись от гордости. Я закатываю глаза. — Можно я тоже пойду? — спрашиваю я, и слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю смягчить их. И вот так просто разговор оборвался. Как будто все забыли, что я стою здесь, всего в нескольких шагах. Я всё это время развешивала мокрое бельё, но меня как будто не замечали. Они смотрят на меня так, будто я из другого мира, мира прищепок и домашней тишины. А не мира кровавых следов и поисковых карт. Взгляд Рика встречается с моим. В нём нет ни капли сомнения. Ни капли мягкости. — Нет. Ни секунды раздумий. Ни секунды на раздумья. Просто нет. Холодно и жёстко, как захлопнувшаяся дверь. Он даже не задумывается. Не склоняет голову набок, не задаётся вопросом, может, я того стою. — Что? Почему нет? — Спрашиваю я, мой голос резок, как сломанная ветка, в нём сквозит недоверие. — Ты позволяешь Джимми помогать. Джимми бесполезен. Джимми бросает на меня сердитый взгляд, но без особого энтузиазма. Мы слишком давно знаем друг друга, чтобы это меня задевало. Он слишком долго встречался с Бет, чтобы я воспринимал его как кого-то, кроме старшего брата. Он — член нашей семьи, и он никогда не воспринимает мои слова всерьёз. Рик не меняет своего решения. «Это небезопасно», — говорит он просто, как будто этого достаточно. «Я сама могу о себе позаботиться», — возражаю я, стараясь не вести себя как ребёнок, хотя в конце фразы мой голос слегка срывается. Рик качает головой. «Я не стану рисковать». — Но… «Ты не поедешь. Это окончательное решение». Его слова звучат твёрдо, но не жестоко, но они камнем ложатся мне на сердце. Здесь не о чем спорить. Я стою там на секунду дольше, чем следовало бы, стиснув руки в кулаки, чувствуя, как сердце сжимается от чего-то, похожего на жар. На стыд. Или разочарование. А может, и то и другое. Я тихо вздыхаю, разворачиваюсь на каблуках и иду обратно к дому, слегка волоча ноги по грязи. Я не оглядываюсь. Не хочу доставлять ему удовольствие и показывать, как сильно его ответ меня задел. Я поднимаюсь по ступенькам крыльца, и каждая доска под моими ботинками протестует, словно даже дом устал от всей этой тяжести. Мэгги и Гленн стоят чуть в стороне, ссутулившись, и тихо переговариваются. Но как только я подхожу ближе, они замолкают и отворачиваются, словно я помешала чему-то тайному. Словно я слишком молода и наивна, чтобы понять, что происходит между ними. Как будто я и так не знаю. Как будто не очевидно, что они спят вместе. Я не останавливаюсь. Мне всё равно, я не слушаю. Пусть у них будут свои секреты. В любом случае все они — лишь разные оттенки одного и того же. Дверь за моей спиной со скрипом закрывается, и я поднимаюсь по лестнице, по привычке касаясь пальцами потёртых деревянных перил. Я захожу в нашу с Бет комнату, и здесь становится прохладнее. Я с тихим стуком падаю на матрас, платье расстилается подо мной, руки раскинуты в стороны, как крылья, волосы рассыпаются по одеялу беспорядочными прядями. Бет сидит на другом конце стола, скрестив ноги, и застыла с пером над дневником. Она всегда пишет в это время, когда в окно льётся золотистый свет и мир кажется немного замедленным. Когда кажется, что мысли легче ложатся на бумагу, чем облекаются в слова. Она поднимает на меня взгляд, в её голубых глазах читается любопытство. «Что случилось?» — спрашивает она, откладывая дневник в сторону. Её голос едва громче шёпота ветра за окном. Я не сразу отвечаю. Просто смотрю в потолок, как будто там может быть ответ. «Ничего», — наконец бормочу я, хотя это слово горьким привкусом отдаётся у меня во рту. Это не ложь. Не совсем. Просто так проще, чем объяснять, как отказ Рика камнем лёг у меня на сердце. Или как то, что со мной обращаются как с ребёнком, вызывает во мне раздражение. Или о том, что все живут в своём маленьком мирке: Мэгги с Гленном, Бет с Джимми, а я просто застряла где-то посередине, там, где никому нет до меня дела. Бет не настаивает. Она никогда не настаивает. Она просто тихо напевает себе под нос одну из своих мелодий, которые звучат одновременно как колыбельная и как мечта. И хотя я злюсь, устала и переполнена чувствами, которым нет названия, её голос что-то меняет во мне. Делает тишину не такой пустой. Я не могу не думать о том, как быстро он это сказал. «Нет». Как будто это уже вертелось у него на языке, и он только и ждал, когда я спрошу. Как будто он уже решил, что таким, как я, там не место. Но когда спросил Джимми? Джимми, который всего на год старше меня и в два раза глупее, получил кивок и благодарность. Как будто это что-то значило. Как будто то, что он мальчик, делало его смелее, сильнее, способнее ходить в лес и возвращаться оттуда живым. Джимми становится заметным. Не просто на него смотрят, а именно замечают. Как на человека, от которого есть польза. Как на человека, которому можно доверять. Он не оттирает пятна крови с одежды и не моет посуду в тазу. Он не складывает простыни и не чистит картошку. Поэтому, когда Рик смотрит на него, он видит человека, которому место среди грязи и пыли, человека, у которого действительно может что-то получиться. Но я? Бет? Когда они смотрят на нас, то видят только девочек. Девочек с нежными голосами и хрупким телосложением. Девочек, которые рассыплются в прах, как только их ноги коснутся чего-то, кроме травы за этим забором. «Почти мёртвые» — вот что они видят, даже если никогда не скажут этого вслух. По крайней мере, Мэгги получает ту свободу, о которой я мечтаю. Ей позволено выходить за пределы полей, ездить на лошади в город, выполнять поручения и возвращаться с рассказами о полуразрушенных зданиях и пустых полках. Она повидала больше жизни за пределами этой фермы, чем я. И, может быть, именно этого я и хочу. Не опасностей. И даже не славы. Просто опыта. Привкуса мира, о котором я знаю только по рассказам других. Но если бы я попросила? Если бы я умоляла? Папа сказал бы то же самое, что и Рик. «Нет». Как будто это слово было высечено на костях каждого мужчины, который когда-либо пытался меня защитить. Может быть и ранит больнее всего — не то, что Рик сказал «нет». А то, что он сказал это так легко.