Дочь Фермера

Солнце заливает ферму медовым светом, опускаясь за деревья, и его сияние смягчают клочья облаков, которые ловят золотые лучи и рассеивают их, словно пыль. Ветерок колышет высокую траву и с тихим гулом проносится сквозь перила крыльца, касаясь моих обнаженных рук и затылка. Но жара все равно ощущается, она густая и убаюкивающая, как будто весь мир заварили в чашке и оставили томиться в тишине. Я сижу, поджав колени, на коленях у меня раскрытая книга с потрепанным корешком. Бет сидит позади меня, поджав ноги под себя, а я неподвижно сижу на стуле прямо перед ней. Время от времени крыльцо скрипит на ветру, а Бет нежно перебирает мои волосы. Она аккуратно разделяет их, разглаживает и заплетает две низкие косички по обе стороны от моей шеи, как у нее самой. Она всегда осторожна, никогда не дергает и не запутывает волосы, не то что Мэгги с ее нетерпеливыми руками или папа с его слишком большими пальцами и неуклюжими движениями. У Бет маленькие и уверенные руки, и когда она завязывает на концах мягкие белые ленточки маленькими бантиками, то разглаживает пряди так, будто у нее в запасе целая вечность. - Дэрри такой милый, бормочу я, перелистывая страницу, которую читала сотню раз, и улыбаюсь той же строчке, что и всегда. Бет усмехается, наклоняясь вперед, чтобы опереться рядом со мной, ее подбородок покоится на моем плече. "Даллас намного симпатичнее". Я морщу нос. "Даллас это проблема. Он злой и слишком много курит". "Ну и что?" улыбается она. "У него такой взгляд. Как будто он грубо поцелует тебя и украдет твой велосипед". "Это не романтично, это преступно", хихикаю я. Никто бы не подумал, что Бет может так говорить. Глядя на ее нежный голос и еще более нежный взгляд, люди думают, что она сама колыбельные и воскресные утренние гимны. Но это не так. В глубине души она хочет мужчину, который живет на грани, курит за заправками и гонит на полной скорости с опущенными стеклами. Но она встречается с такими парнями, как Джимми. Джимми с его чистыми джинсами и застенчивыми улыбками, с его вежливыми кивками и тихим голосом. Он надежный. На него можно положиться. Такой мальчик нравится папе. Но я уже не в первый раз задаюсь вопросом, подходит ли ей Джимми. Или однажды появится кто-то другой, более грубоватый, кто-то вроде Далласа Уинстона. "Дэрри слишком серьезный." "Он просто хочет тебя защитить." - защищаю я его. "И это так, так горячо." Бет фыркает. "Он бы заставил тебя лечь спать пораньше и отругал за то, что ты целовалась перед ужином." "А Даллас оставил бы тебя одну на парковке." "Может быть. Но, по крайней мере, мне будет что рассказать, мечтательно произносит она, и я не могу сдержать смех, который вырывается у меня. «Ты всегда влюбляешься в тех, кто не задерживается надолго». «А ты, - говорит она, прижимаясь щекой к моему плечу, ты всегда влюбляешься в тех, кто взваливает на себя слишком много». Я закатываю глаза, не в силах скрыть широкую улыбку. «Тебе нужен кто-то, кто переживет конец света». Она улыбается: «И тебе нужен кто-то, кто поддержит тебя, когда это случится». Я опускаю взгляд на книгу, лежащую у меня на коленях, и провожу пальцем по страницам. Она не ошибается. Я вспоминаю, как мы впервые прочитали "Аутсайдеров". Нам, должно быть, было сколько, десять? Одиннадцать? Слишком молоды, чтобы понять все это. Но мы увлеклись, передавая книгу взад-вперед по ночам под одеялом, пересказывая друг другу сцены в темноте, как будто это были секреты. Мы умоляли Мэгги достать нам DVD, и она достала, подсунув его нам за папиной спиной, как будто передавала контрабанду. Папе это не понравилось, когда он узнал. Он сказал, что это слишком для девочек нашего возраста. И, возможно, он был прав. Но мы все равно посмотрели. Мы не спали полночи, хихикая над тем, какими мечтательными выглядели герои в этих старых кожаных куртках. Думаю, та ночь осталась со мной навсегда. Всего в нескольких футах от нас Карл сидит напротив Патрисии, сгорбившись над крошечным столиком, и сосредоточенно изучает шахматную доску. Он такой же маленький, весь в локтях и потертых джинсах, но на его лице то же взрослое напряжение, что и у Рика. Он то и дело поглядывает на нас, его взгляд мечется в сторону Бет, как будто он ничего не может с собой поделать, как будто это происходит само собой. Забавно наблюдать, как он за ней наблюдает. Каждый раз, когда их взгляды встречаются, он краснеет и опускает голову, внезапно увлекшись своими ладьями. Бет, кажется, ничего не замечает, а может, и замечает, но просто проявляет доброту, позволяя ему и дальше питать свою детскую влюбленность. Думаю, мальчикам. иногда нужно, чтобы на кого-то можно было равняться, чтобы рядом был кто-то мягкий, нежный и добрый, как Бет. Я понимаю. Честно говоря, понимаю. Я закрываю книгу, и страницы вздрагивают, словно вздыхая. По крыльцу под нашими ногами пробегает дрожь, мы откидываемся на спинки стульев, а небо окрашивается в лиловые и золотые тона. Где-то в полях начинают стрекотать сверчки. На какое-то время мир кажется таким мягким, словно он забыл, что может быть жестким. По крыльцу мягко струится теплый ленивый ветерок, обволакивая балки и унося с собой тихий голос Мэгги. Она сидит на ступеньках крыльца рядом с Гленном, поджав колени к груди. Я смотрю на них, на то, как она слегка наклоняется к нему, как ее улыбка не сходит с лица даже после того, как она заканчивает говорить. Она смотрит на него по-другому, мягче, чем на кого-либо другого. Не то что с ее прежними парнями, не то что с теми вялыми интрижками, на которые она раньше закатывала глаза. Это что-то другое. Он ей нравится. Я это вижу. И это мило. Все это очень вкусно. То, как Гленн оглядывается на нее, словно удивляясь, что такая, как она, вообще его замечает. То, как их руки то и дело почти соприкасаются, но не соприкасаются. От этого у меня что-то сжимается в груди, но в хорошем смысле. Я надеюсь, что Мэгги не придется с ним прощаться. Я надеюсь, что это не просто очередное недоразумение, возникшее из-за того, что мир сошел с ума. Надеюсь, мне не придется прощаться с Риком. Эта мысль меня удивляет. Внезапно меня отвлекает звук шагов. Я поднимаю голову и вижу, что со стороны фермы к нам приближаются Ти-Дог и Андреа. Гленн встает, когда они подходят ближе, и отряхивает пыль с джинсов. "Где все?" - спрашивает Андреа, оглядывая крыльцо. "Ты не видела Рика?" - спрашивает Гленн. Андреа качает головой. "Он ушел с Хершелом. Мы должны были уехать пару часов назад." При упоминании имени Рика мое сердце слегка подпрыгивает. Я отрываюсь от книги и смотрю на них, нахмурившись. Папа и Рик все еще там. Интересно, что они там делают. Интересно, удалось ли Рику расположить к себе папу, говорит ли он правильные вещи, сохраняет ли спокойствие и уважение. Надеюсь, папа его слушает. Надеюсь, все закончится хорошо. Пожалуйста, пусть папа увидит в Рике то, что вижу я. Пожалуйста, пусть он останется. Голос Дэрила разрезает тяжелую тишину, как нож. «Да, так и было. Какого черта?» Я оборачиваюсь и вижу, что они с Кэрол идут через всю ферму. Дэрил шагает размашисто и раздраженно, размахивая рукой в той деревенской манере, которая всегда создает впечатление, что он вот-вот сорвется. «Рик сказал нам, что уходит», добавляет Кэрол более спокойным тоном, но между ними чувствуется напряжение, как будто они почувствовали, что что-то идёт не так, и бросились исправлять ситуацию, пока не стало хуже. И тут мы все замечаем вдалеке Шейна. Он стремительно шагает по полю своей грубой, решительной походкой, на плече у него тяжелая спортивная сумка, которая прогибается под весом. В его движениях есть что-то странное. Он стиснул зубы, его лоб нахмурен. Сумка расстегивается на ходу, и мы видим, что он принес. Оружие. Дробовики, пистолеты, коробки с патронами, металл, поблескивающий в угасающем свете. Ну вот, опять, бормочет Дэрил. Что это такое? «Ты со мной, чувак?» спрашивает Шейн хриплым голосом. Он не спрашивает. Он уже все решил. Я напрягаюсь. Что-то внутри меня переворачивается. Мне не нравится Шейн. В нем есть что-то странное: он слишком самоуверен, слишком груб, слишком зол. Он ведет себя так, будто мир ему что-то должен. Будто он здесь главный, а мы просто еще не поняли этого. И от того, как он смотрит на людей, особенно на меня, у меня мурашки по коже. Как волк, примеривающийся к оленю, скаля зубы в ухмылке. Я ему не доверяю. Не доверяю тому, как он ведет себя, будто в борьбе за выживание побеждает самый жестокий. Шейн бросает дробовик Дэрилу, и тот без колебаний ловит его. «Пора взрослеть», — рявкает Шейн, оборачиваясь к остальным, словно одержимый. Он лезет в спортивную сумку и протягивает пистолет Ти-Догу, который берет его с растерянным выражением лица. «А я думал, мы не справимся», — говорит Ти-Дог. «Да, мы можем и должны это сделать», — резко отвечает Шейн. Мы с Бет встаем со своих мест на крыльце и идем за Мэгги, не сводя глаз с нарастающего напряжения. Поднимается ветер, разнося пыль, жар и резкий запах оружейного масла. - Послушай, начинает Шейн, расхаживая взад-вперед, словно проповедник, вещающий о грехе и каре небесной. Одно дело сидеть здесь и собирать маргаритки, когда мы думали, что это место в безопасности. Но теперь мы знаем, что это не так. Он бросает взгляд на Гленна и протягивает ему дробовик. «А ты как, дружище? Будешь защищать свою?» Гленн колеблется. Его взгляд скользит по Мэгги, она напряжена, крепко прижимает руки к груди. Но он все же берет пистолет. «Вот и все», - говорит Шейн почти с гордостью. Как будто это было какое-то испытание, которое они прошли. Затем его взгляд останавливается на Мэгги. «Ты умеешь стрелять?» Мэгги даже не моргает. Ее голос звучит резко, по-хозяйски. «Ты можешь остановиться? Ты это делаешь, ты раздаешь оружие, мой отец заставит тебя уйти сегодня же». Она права. Папа и так едва держится. После всего, что сделала Мэгги, после того, как она изо всех сил старалась его переубедить, Шейн одним опрометчивым решением все испортит. Он только и делает, что подливает масла в огонь, размахивает заряженным оружием и всех распаляет, как будто наступил конец света. Хотел бы я заговорить. Сказать что-нибудь. Сделать шаг вперед и сказать Шейну, что он не прав, что так нельзя. Но я просто стою рядом с Бет, молча, вцепившись пальцами в край майки. Смотрю, как хаос просачивается в дом, словно дым под дверь. Смотрю, как Шейн берет все, что мы так старались сохранить, и начинает разрушать. «Мы должны остаться, Шейн», вдруг говорит Карл. В его тоненьком голоске больше уверенности, чем можно было бы ожидать от мальчика его возраста. Он сходит с крыльца, как будто уже взрослый, как будто знает что-то, чего не знаем мы. Но это не так. Он всего лишь ребенок. Ему не нужно знать такие вещи. «Что это такое?» — резко и встревоженно спрашивает Лори, выходя из-за угла фермерского дома. Она оглядывает происходящее: оружие, напряжение, ее сына, оказавшегося в эпицентре. «Мы никуда не уходим, ясно?» говорит Шейн, словно пытаясь успокоить Карла, как будто в этом есть какой-то смысл. «Послушай, Хершел, он просто должен понять, ясно? Он... ну, ему придется. А теперь нам нужно найти Софию. Я прав?» Он опускается на колени перед Карлом, и его голос смягчается настолько, что звучит почти отечески, но это неправильно. Все это неправильно. Я не могу объяснить это словами, но это ощущение проникает под кожу и не дает покоя. От того, как Шейн разговаривает с Карлом, как будто он учит его чему-то благородному, у меня внутри все переворачивается. Шейн достает пистолет и протягивает его мальчику, словно почетный знак отличия. «А теперь возьми его. Возьми, Карл, и защити свою мать. Сделай все, что потребуется. Ты знаешь как. Давай, возьми пистолет и сделай это». Пистолет поблескивает в лучах заходящего солнца, и на секунду в глазах Карла мелькает не страх, а желание. Желание помочь. Желание быть смелым. И это пугает меня больше всего. Он всего лишь маленький мальчик. Ребенок с грязными ботинками и коленками, которые до сих пор легко ранятся. Он не должен нести это бремя. Никто из нас не должен, но особенно он. Это не его битва. Это битва Шейна. Весь этот страх, этот контроль, этот гнев все это принадлежит Шейну и просачивается в нас, как яд в воду. Но тут появляется Лори. Она молниеносно оказывается между Шейном и Карлом и оттаскивает сына за руку. Рик сказал, никакого оружия, резко бросает она низким голосом. Это не тебе решать. Это не тебе решать. И вот так просто она говорит все то, что не могла сказать я. Все слова застревают у меня в горле, а она говорит без запинки. В ее глазах горит огонь, но он не такой безудержный, как у Шейна. Он праведный. Контролируемый. Я смотрю на нее, сердце бешено колотится, и я не могу не восхищаться ею. Тем, как она стоит на своем. Тем, как она защищает своего сына и мужа. Интересно, смогу ли я когда-нибудь стать такой же достаточно сильной, чтобы высказаться и остановить происходящее, пока оно не зашло слишком далеко. Потому что Шейн заходит слишком далеко. И если кто-то в ближайшее время его не остановит, у нас может не остаться ни фермы, ни группы, ни такого маленького мальчика, как Карл, которого нужно защищать. Вот черт, выдыхает Ти-Дог, и от перемены в его голосе мы все одновременно поднимаем головы. Там, сразу за оградой, в сумеречном вечернем свете, Рик и его отец медленно идут по траве. В руках у каждого по длинной палке, которую они наклоняют вперед, толкая перед собой двух ходячих, словно скот. А прямо перед ними стоит Джимми и заманивает ходячих, как приманкой. На секунду все замирают. Никто не произносит ни слова. У меня сердце уходит в пятки. «Что это такое?» рычит Шейн. «Что это такое?!» его голос срывается от ярости, и, прежде чем кто-то успевает его остановить, он бросается к ним. Остальные следуют за ним, как по команде. Мы с Бет переглядываемся и, не говоря ни слова, бросаемся за ними. Мы знаем, что это такое. Мы точно знаем, что это такое. Таков папин путь. Его вера. Ходячие больны, а не мертвы. Так он всегда говорил. Они не мертвы, они больны и ждут лекарства, ждут спасения. Он держал их в сарае, чтобы они были в безопасности, чтобы мы были в безопасности. И Рик пытается понять. Он пытается помочь. Но Шейн не понимает. И не хочет понимать. К тому времени, как мы добираемся, Шейн уже там и рвет и мечет. «Какого черта ты творишь?!» — кричит он, не сводя глаз с Рика, словно не может поверить в происходящее. Рик даже не вздрагивает. «Шейн, просто отойди». Его голос звучит спокойно, хотя руки все еще напряженно сжимают гриф. «Почему у ваших людей оружие?» спрашивает папа, прищурившись и глядя на группу за спиной Шейна. Его взгляд скользит по оружию в кобурах, по Гленну, Андреа, Дэрилу все вооружены и напряжены. Напряжение такое сильное, что им можно подавиться. Я чувствую, как рука Бет касается моей, словно ей нужно знать, что я все еще рядом, а мне, может быть, нужно знать, что она все еще здесь. Я смотрю на Рика, и на долю секунды наши взгляды встречаются. Я вижу в его глазах, как он изо всех сил пытается помириться, чтобы все не развалилось. Но я знаю Шейна. И я знаю, как быстро исчезает спокойствие, когда кто-то вроде него держит в руках спичку. «Ты что, издеваешься?!» срывается с губ Шейна грубый, надломленный крик, словно что-то дикое вырвалось из его груди. «Видишь?! Видишь, за что они держатся?!» - он яростно машет руками в сторону ходячих, в сторону шестов, загоняющих их в ловушку, словно на каком-то нелепом параде. Его голос эхом разносится среди деревьев, он острее ветра. Он выглядит так, будто сходит с ума, и, возможно, так оно и есть. Рик стоит на своем, спокойный, но напряженный, стиснув зубы и размеренно дыша. Он старается. Он правда старается. Он послушался меня. Он делает именно то, что сказал ему папа, потому что я его об этом попросила. Потому что он мне доверяет. «Я вижу кого я держу за руку», отвечает папа, все еще цепляясь за эту веру, все еще пытаясь убедить всех, что ходячие просто больные, а не потерянные. Все еще цепляясь за надежду, от которой мир уже отказался. «Нет, чувак, не надо!» кричит Шейн, и его голос гремит, как гром. Шум оглушает. Крики. Рычание. Стоны. Еще несколько мгновений назад на ферме царил покой, словно летняя колыбельная, но теперь кажется, что надвигается буря, и это Шейн разрывает небо в клочья. «Шейн, просто дай нам сделать это, а потом мы поговорим», — говорит Рик, не сдаваясь и пытаясь снизить градус, но я слышу напряжение в его голосе. «О чем ты хочешь поговорить, Рик?! Эти твари не больны! Они не люди! Они мертвы! Не надо ничего к ним испытывать, потому что все, что они делают, это убивают!» Голос Шейна теперь подобен огню, пожирающему все вокруг, пытающемуся уничтожить то спокойствие, которое пытается сохранить Рик. И я это ненавижу. Ненавижу его голос. Ненавижу то, как он ведет себя, будто только он видит правду, хотя все, что он видит, это кровь. «Шейн, заткнись!» наконец кричит Рик. Его голос звучит жестко и ясно, как выстрел в этом хаосе. Я не люблю кричать, никогда не любил, но когда кричит Рик, в этом нет ничего жестокого. Кажется, что он кричит не для того, чтобы напугать. Кажется, что он кричит, чтобы защитить. Он кричит не для того, чтобы быть громче. Он кричит, потому что должен. Потому что он пытается защитить то, что еще можно спасти. Он защищает папу. Он поступает правильно, даже если никто этого не понимает. И это все, что мне нужно, чтобы понять, что Рик Граймс хороший человек. В отличие от Шейна. «Эй, Хершел, дружище, дай я тебя кое о чем спрошу». Голос Шейна режет воздух, он звучит резко и отрывисто, когда он быстрым, небрежным движением выхватывает пистолет из кобуры. «Мог ли живой, дышащий человек уйти от этого?» А потом бах. Три пули пробивают грудь ходока. Каждый выстрел отдается эхом, словно раскат грома, каждый из них пронзает предвечернюю тишину и попадает прямо в центр напряжения, которое мы так старались не замечать.. «Нет! Прекрати!» раздается хриплый и отчаянный голос Рика, и я вижу, как он делает шаг вперед, словно собираясь остановить это голыми руками, если придется, но уже слишком поздно. Лицо папы искажается от ужаса. Как будто он только что увидел, как кто-то стреляет в пациента на больничной койке. Как будто существо, стоящее там, когда-то было человеком, которого он знал. «Это три пули в грудь. Неужели кто-то живой мог это выдержать?!» снова кричит Шейн, указывая на ходячего, слюна брызжет из его рта, глаза безумны. «Почему он все еще идет?» Бах. Бах. Еще два выстрела. Ходячий пошатывается, но не падает. Я вздрагиваю, и Бет сжимает мою руку. Кажется, что мир вокруг накренился. «Это его сердце, его легкие, рычит Шейн. Почему он все еще дышит?!» Бах, Бах. Бах. Последние три пули пробивают ходячего насквозь, как бумагу, и над шумом раздается голос Рика. Шейн, хватит! Но Шейн уже идет вперед, к спотыкающемуся трупу, к тому беспорядку, который он устроил. «Да, чувак, ты прав. Этого достаточно». Последний выстрел. Прямо в череп. Ходячий падает. Просто рушится, обмякший, тяжелый, безжизненный, по-настоящему безжизненный. И наступившая тишина ненастоящая. Это звон. Пронзительный, глухой звук, который давит на уши, как вода под давлением. Я закрываю уши руками, прижимаюсь к Бет, прячусь в складках ее рубашки. Все мое тело дрожит от выстрелов, от хаоса, от Шейна.. Папа падает на колени. Его глаза широко раскрыты, но взгляд расфокусирован, губы приоткрыты, но он не произносит ни слова. Кажется, что-то в нем сломалось, что-то глубинное, что-то, что удерживало его на плаву, когда мир перестал иметь смысл. Теперь этого нет. Он ничего не говорит. «Хватит рисковать нашими жизнями из-за маленькой девочки, которой уже нет в живых!» - кричит Шейн, и его голос срывается. Такие вещи нельзя произносить вслух. Это слишком жестоко, даже думать об этом, не говоря уже о том, чтобы озвучить. Кэрол тихо ахает. Раздается звук, будто стекло хрустит под ногами. Она съеживается, прикрывает рот рукой, ее глаза широко распахнуты. Я даже представить себе не могу, каково это. Услышать, как кто-то кричит, что твоей дочери больше нет. Что она не вернется. Что надежда, за которую ты цеплялся как за спасательный круг, всего лишь фантазия. «Хватит уже жить рядом с сараем, полным тварей, которые пытаются нас убить! Хватит!» выпаливает Шейн, тяжело дыша и широко раскрыв глаза, словно одержимый. Он поворачивается лицом к группе, широко расставив руки, словно проповедник, читающий проповедь в конце света. «Если вы все хотите жить, если хотите выжить, вы должны бороться за это!» его голос срывается, глаза горят. «Я говорю о борьбе прямо здесь и сейчас!» Он говорит как человек, который уже решил, что все остальные мертвы. Как человек, убежденный, что осталась только война. Ни разговоров, ни компромиссов. Только кровь. Рик, храни его Господь, не сдается. «Возьми удочку. Хершел, возьми удочку!» он протягивает ее, а на конце удочки все еще бьется, как марионетка, пойманный в ловушку ходок. «Ну же, Хершел, пожалуйста!» Папа просто смотрит. Его рот открыт, но он ничего не говорит. Глаза покраснели, но не от слез, а от чего-то более глубокого. От какой-то потери, которую никто, кроме него, не замечает. На самом деле его здесь нет, по крайней мере сейчас. Рик снова пытается заговорить, на этот раз с большим отчаянием. «Гершель, послушай меня, дружище, пожалуйста! Возьми его сейчас! Гершель! Возьми его!» Но уже слишком поздно. Шейн с яростью бьет прикладом по висячему замку на воротах сарая, и цепь падает. Он распахивает двери, и они со скрипом открываются. Сначала всего на несколько дюймов. Этого достаточно, чтобы из сарая, словно дым, потянулись тени. Раздается отвратительный звук: гнилые петли стонут под тяжестью того, что находится за ними. За этой дверью оживают ходячие мертвецы. Мэгги стоит на коленях в грязи и обнимает папу так, словно пытается удержать в своих объятиях весь его мир. Она рыдает безутешно, надрывно, я никогда раньше такого не слышала. Папа молчит, не шевелится. Кажется, он разбился. вдребезги. Лори бросается на Карла, закрывая его своим телом, раскинув руки, словно крылья. Джимми застывает перед нами с Бет, словно его худощавое тело может каким-то образом защитить нас от того, что вот-вот произойдет. Громкие, резкие выстрелы наполняют воздух, словно рой шершней. Пули пробивают гнилые черепа. Кости разлетаются в щепки, льется кровь, падают тела. Я вздрагиваю от каждого выстрела. Я уже даже не могу их сосчитать. Теперь стреляют все: Гленн, Андреа, Ти-Дог, Шейн, Дэрил. Звуки выстрелов, металла, ярости и страха заглушают все остальное. Бет начинает всхлипывать. Этот тихий, нежный звук она издавала, когда в детстве падала на колени, ободрав их о гравий. Я отступаю в сторону, позволяя Джимми обнять ее. Он прижимает ее к себе так, словно защищает что-то священное. Она, дрожа, утыкается лицом ему в грудь. Я просто стою там. Холодное сердце. Двери сарая зияют, как рана. И оттуда продолжают вываливаться мертвецы. Я снова и снова вижу, как умирает моя семья. Даже если это уже не они, мне все равно кажется, что я смотрю, как они умирают. Их лица, их одежда, их походка. Все это врезалось в мою память. От этого у меня сводит живот. Глаза щиплет. Слезы наворачиваются раньше, чем я успеваю их сдержать. Мэгги все еще рыдает, обнимая папу, а Гленн встает перед ними, словно щит. Потом я вижу Шона. Мой старший брат. Его кожа серая и шелушится, она натянута до предела и вот-вот порвется. Глаза мутные, безжизненные, но это он. Шон, который поднимал меня, когда я разбивала коленки. Шон, который утешал меня, когда я рыдала из-за пустяков. Шон, который тайком давал мне глотнуть газировки, пока папа не видел. Шон, который допоздна смотрел со мной старые черно-белые фильмы ужасов и держал меня за руку, когда мне было слишком страшно. Шон, который шептал мне на ухо шутки во время воскресной службы и заставлял меня обещать, что я не буду смеяться. Шон, который научил меня ездить верхом, когда я боялась упасть. Он шатается, направляясь ко мне, его рот приоткрыт, руки протянуты ко мне. А я не могу пошевелиться. Я даже дышать не могу. Я просто стою, опустив руки, а сердце колотится где-то в горле. Рик внезапно отталкивает меня с такой силой, что я даже не сразу это осознаю. Его рука грубо и настойчиво сжимает мою. Бах, В хаосе раздается выстрел. Шон падает на землю. У меня чуть не подкосились ноги. «Отойди!» кричит Рик, даже не глядя на меня. Он смотрит прямо перед собой, его голос звучит резко и повелительно. Я крепко прижимаю руки к ушам. Стрельба слишком сильная. Слишком громкая. Я зажмуриваюсь и рыдаю. Не просто плачу, а рыдаю. Как будто внутри меня что-то сломалось. Я чувствую, как Рик делает шаг назад, и его спина касается моего лба. Он словно утешает меня одним своим присутствием. И того, что он здесь, со мной, достаточно. Я прижимаюсь лбом к его спине и даю волю слезам. Когда стрельба наконец стихает, кажется, что весь мир выдыхает с облегчением. Все, что осталось, это клубящийся в воздухе дым, запах крови, пыли и пороха, пропитавший все вокруг. Я убираю руки от ушей и поднимаю голову. Все, что я вижу, — это тела. Они лежат в беспорядке, словно тряпичные куклы. Земля залита кровью. Здесь слишком тихо. Ни рычания, ни криков, только тихие, надрывные звуки плача. Всхлипы и вздохи, прерывистое дыхание от боли и горя. Я слышу Бет где-то позади себя. Я слышу Мэгги. И тут я слышу тихое шарканье в тени сарая. Стон. Все оборачиваются. Из темноты, спотыкаясь, выходит маленькая фигурка. Ее волосы спутаны и покрыты грязью. Порванная одежда свисает с ее хрупких плеч. Она такая маленькая, совсем крошечная. Ноги едва держат ее, руки безвольно опущены. София. Кэрол ахает, словно кто-то ее ранил. «София!» кричит она хриплым от отчаяния голосом. «София!» Она срывается на бег, но Дэрил ловит ее на полпути, разворачивает и держит, несмотря на то, что она вырывается и пинается. Ее рыдания невыносимы. Она падает на колени, и Дэрил держит ее так, словно она сделана из стекла. София, спотыкаясь, идет вперед, не замечая людей вокруг, не видя их слез, не слыша криков матери. Она больше ничего не видит. У меня сердце ушло в пятки. Карл кричит громче всех. Он рыдает, уткнувшись в грудь Лори, и прижимается к ней так, словно хочет исчезнуть. Она обнимает его, укачивает, как младенца, прижав одну руку к его затылку. Воздух кажется густым. Каждый вздох дается с трудом, в нем сквозит неверие и печаль. Мы искали ее. Мы молились. Мы надеялись. И она была здесь. В сарае. Все это время. Рик делает шаг вперед. Его лицо осунулось и побледнело, словно груз этого момента вот-вот раздавит его. Он проходит мимо нас, мимо криков Кэрол и рыданий Карла. Мимо дымящихся стволов и оглушительной тишины. Он останавливается перед Софией. Он смотрит на нее, по-настоящему смотрит, и на мгновение мир замирает. Затем он поднимает пистолет. Бах.