Дочь Фермера

Бет лежит на кровати, словно нетронутая фарфоровая кукла, оставленная кем-то на память. Ее глаза открыты, но пусты, они устремлены в потолок, словно он говорит с ней на каком-то языке, который слышит только она. Ее кожа такая бледная, что почти мерцает в тусклом свете, губы обескровлены, а дыхание такое слабое, что я начинаю сомневаться, дышит ли она вообще. Под глазами у нее появились тени, мягкие и синеватые, как у девочки, которая неделями плакала во сне. Я сижу рядом с ней, обхватив ее руку своей, и мои пальцы дрожат. Ее кожа такая холодная. Не безжизненная, но словно застывшая, как будто она на полпути между этим миром и каким-то более уютным местом. Я хочу заговорить. Я хочу сказать ей что-нибудь, что угодно, но все, что я могу, - это боль в горле и жжение в глазах. Мне плохо. Страшно. Как будто все мои внутренности скручиваются в узлы и стягиваются все туже и туже. Она рухнула на пол на кухне. Словно тряпичная кукла, выпавшая из рук ребенка, она обмякла, подогнув под себя руки и ноги. Последовал грохот посуды, которая с треском полетела на пол, словно тревожный набат. Ни предупреждения, ни возможности ее подхватить. Просто внезапное падение, словно сила притяжения отвернулась от нее. Это произошло слишком быстро. Слишком внезапно. Слишком неожиданно. Но я должен был это предвидеть. Я видела, как она смотрела на тело мамы, как подбежала к ней, упала на колени в грязь и обняла ее разложившийся труп, как ребенок сломанную игрушку. Она кричала и рыдала, словно это могло вернуть маму к жизни. В глубине души она искренне верила, что мама вернется. Что Бог вернет ее. Что мама проснется, как принцесса из какой-нибудь сказки, и будет расчесывать Бет волосы, напевать колыбельные и целовать ее в лоб, как будто ничего не случилось. И даже после того, как выстрелы пробили тело матери, она открыла глаза. На секунду Бет подумала, что это чудо. Что мама вернулась к жизни. Но потом она вцепилась в руки Бет, рыча окровавленными зубами, а Бет все равно не отпускала ее. До тех пор, пока пуля не пробила то, что осталось от материнского черепа. В этот момент что-то внутри Бет сжалось. Она сломалась. И вот она здесь, неподвижная и молчаливая, словно сама превратилась в труп, как мама. Милая, тихо говорит Мэгги, наклоняясь к Бет с другой стороны кровати. Она обхватывает ее щеку ладонью и проводит большим пальцем по скуле. - Ты меня слышишь? Бет не двигается. Она не моргает. Она просто смотрит. И мне кажется, что я заплачу, если буду и дальше на нее смотреть. Голос Мэгги спокоен, но я вижу, как напрягается ее горло, как блестят ее глаза. Она старается не заплакать. Она старается меня не напугать. Но я ее знаю. Я знаю, как она умеет врать. Мы оба поднимаем головы, услышав шаги, и в дверях появляется Лори. «Что с ней не так?» спрашивает Мэгги. Ее голос не дрожит, но пальцы, лежащие на коже Бет, подрагивают. «Возможно, у нее шок», говорит Лори, стоя в дверях. Но мы уже знаем. Мы знаем, что Бет балансирует где-то между разбитым сердцем и надеждой, застряв в том месте, где горе проникает в самую душу и становится ее домом. И я не знаю, как ее вернуть.. «Где Хершел?» спрашивает Лори. «Мы нигде не можем его найти», — отвечает Гленн. Он стоит в углу комнаты, скрестив руки на груди и прислонившись к стене. Не сказав больше ни слова, Лори разворачивается и уходит. Ее шаги, тихие, но быстрые, удаляются по коридору, растворяясь в тяжелой тишине. Мэгги поерзала рядом со мной и потянулась к другой руке Бет. Она наклонилась ближе и прошептала так, чтобы Бет услышала. «Эй, детка», — шепчет она, убирая со лба Бет выбившиеся пряди светлых волос и заправляя их за ухо, которое даже не дергается. Я не могу отвести взгляд от Бет. Не могу. Если я моргну, подниму голову или слишком громко вздохну, мне покажется, что я могу ее потерять. Что она вот-вот улетит. Рука Мэгги задерживается на мгновение, затем она встает и идет вслед за Лори. Гленн бросает на меня взгляд, на который я не осмеливаюсь ответить, и идет за ними. И тогда остаюсь только я. Я и Бет. Дом вокруг нас скрипит, словно тоже скорбит, а из соседней комнаты доносятся приглушенные голоса. Я не хочу оставлять Бет ни на секунду, но меня терзает дурное предчувствие. Папа тоже пропал, и мысль о том, что я могу его потерять, невыносима. Я наклоняюсь и в последний раз сжимаю руку Бет. «Я сейчас вернусь», шепчу я, хотя не знаю, слышит ли она меня вообще или уже где-то далеко. Я неохотно отпускаю ее и выхожу в коридор. Босиком и бесшумно я иду по коридорам, пока не оказываюсь на пороге папиной спальни. Внутри Рик и Шейн роются в ящиках и вещах, которые им не принадлежат. Лори стоит у окна, выглядывая из-за кружевных белых занавесок, а Мэгги и Гленн прислонились к стене. «Вещи твоей матери?» почти небрежно спрашивает Шейн, перебирая одну за другой маленькие безделушки на деревянном комоде. Он неуклюже вертит их в руках, а потом с небрежным звоном кладет обратно на комод. Я молча стою в дверях, и в груди у меня все сжимается от чего-то непонятного, от чего-то, что я не могу назвать: от ярости, печали, отвращения. Мне ненавистно, что он трогает мамины вещи. Это кажется неправильным, кощунственным, как будто он оскверняет их одним своим дыханием. Ему нельзя здесь находиться. После того, что он сделал. И это после того, как он изрешетил ее изуродованное тело пулями, словно она была каким-то зверем, на которого нужно охотиться, а не женщиной, которая когда-то напевала мне колыбельные на кухне и медленно, осторожно расчесывала мои волосы. Я знаю, что ее уже не было в живых. Ее сердце остановилось задолго до того, как прозвучал первый выстрел. Я оплакивала ее по-настоящему, как и положено оплакивать мертвых: тихо молилась, сложив руки, и глаза мои горели от слез. Не так, как папа и Бет, цеплявшиеся за угасающую надежду, что она вернется. Но все же она не заслужила того, что сделал Шейн. Ее нужно было усыпить по-доброму, с нежностью, как раненое животное, которое кто-то держит на коленях, поглаживая рукой слипшуюся от крови шерсть и шепча в угасающем свете дня слова извинения. Ее нужно было усыпить, а не казнить. Ее нужно было отпустить из этого мира с милосердием, как будто погружая кого-то в сон, а не вырывая из него с жестокой, сокрушительной силой. Если бы это зависело от меня, я бы опустился на колени рядом с ней, взял ее холодную, дрожащую руку в свои и прошептал, что все в порядке, теперь она может отдохнуть, что она ни в чем не виновата. Я бы плакал до тех пор, пока из ее истерзанных легких не вырвался последний вздох. Я бы любил ее, пока она страдала, а не разрушал ее жизнь. Но Шейн смотрел на нее иначе. Для него она была просто очередным препятствием, от которого нужно избавиться. Еще одной проблемой, которую можно решить с помощью оружия. «Он был уверен, что она поправится. Они просто продолжат с того места, на котором остановились», говорит Мэгги, прислонившись к стене и засунув руки в карманы джинсов с заниженной талией. Она говорит так спокойно. Но я знаю, что она так же встревожена и напугана, как и я. Просто она лучше это скрывает. Пальцы Шейна сжимают серебряную фляжку, наполовину спрятанную под грудой украшений и выцветших фотографий. Он поднимает ее, лениво взвешивает на ладони, перекладывает из руки в руку, словно она ничего не значит. «Похоже, он нашёл старого друга», — бормочет Шейн. Он без предупреждения бросает флягу, и Рик ловит ее одной рукой. Колба поблескивает в тусклом свете, проникающем сквозь заляпанное грязью окно, и на секунду я представляю, как однажды папа встанет на колени у маминой могилы с этой колбой в руке и утопит в ней все, что не смог спасти. И от одной мысли об этом у меня внутри все переворачивается. «Она принадлежала моему деду, он отдал ее папе, когда умер», говорит Мэгги напряженным голосом, нахмурив брови. Она подходит к Рику и берет фляжку из его рук, держа ее бережно, словно это что-то хрупкое, что может разбиться, если с ней обращаться слишком грубо. Я стою в дверях, маленькая и тихая, и смотрю на них, вцепившись руками в дверной косяк. «Я не думал, что Хершел такой же любитель выпить, как и все мы», — говорит Рик низким голосом, словно уже просчитывает ситуацию на сотню шагов вперед и складывает кусочки пазла в голове раньше нас. «Нет. Он бросил это занятие в тот день, когда я родилась. Он даже не разрешал держать в доме алкоголь», отвечает Мэгги, и я вижу, как она пожимает плечами, как осознание медленно, но неотвратимо накрывает ее, словно грозовая туча. И меня это тоже не обошло стороной. Эта мысль глубоко засела у меня в голове. Папа снова пьет. Папа снова погружается во тьму, от которой когда-то так упорно пытался избавиться. Кто знает, выберется ли он на этот раз? «Какой бар в городе самый лучший?» спрашивает Рик. - У Хатлина. Он практически жил там в те времена, когда пил, отвечает Мэгги. «Вот где я его найду», говорит Рик. «Да, я там был. Я тебя отвезу», — говорит Гленн, стоящий рядом с ней, и без колебаний делает шаг вперед, словно отдать свое сердце на хранение самое естественное дело на свете. - Ладно. Я подгоню грузовик, говорит Рик, кивая и уже поворачиваясь к двери, за которой прячусь я, наполовину скрытая в тени. Но он замолкает, когда Мэгги заговаривает. «Нет». Голос Мэгги слегка дрожит, так что это едва заметно, если не вслушиваться. Она смотрит на Гленна широко раскрытыми, безумными, почти умоляющими глазами, и в этот момент она совсем не похожа на сильную, решительную женщину, которая не моргнув глазом противостояла всему миру. Она похожа на сестру. На дочь. На человека, который боится потерять единственное, что у него осталось. «Это несложный маршрут», успокаивает Гленн. «Как в аптеке?» резко и отчаянно спрашивает она. В ее словах сквозит дрожь, от которой у меня чуть не разрывается сердце. То, как она волнуется, почти мило. Мило и трагично одновременно. На мгновение воцаряется тишина. Затем Рик тихо посмеивается это низкий, усталый звук, от которого в комнате почему-то становится светлее, несмотря на все тяготы, которые на нас навалились. - Эй, Мэгги? говорит Рик, поймав ее взгляд. Она поворачивается к нему, и в ее движениях чувствуется какая-то ранимость, словно она возлагает все свои надежды на то, что он сейчас скажет. «Я верну его», — обещает Рик. И то, как он это говорит, словно это не просто обещание, а клятва, вплетенная в саму его сущность, заставляет меня поверить в это, пусть и на мгновение. Рик поворачивается и выходит в коридор, его ботинки тяжело стучат по старому деревянному полу. Он останавливается, только заметив меня, полускрытую в тени у двери. Его губы кривит слабая, вымученная улыбка, которая не затрагивает его усталых глаз. «Прячешься?» мягко поддразнивает он меня низким, почти ласковым голосом, продолжая идти и не сомневаясь, что я пойду рядом. - Нет. Просто слушаю, быстро отвечаю я, почти оправдываясь, и стараюсь не отставать от него. Мои шаги звучат слишком громко по сравнению с его размеренной походкой. Он бросает на меня взгляд, всего на секунду, но этого достаточно, чтобы я почувствовала, будто он видит все, что я пытаюсь скрыть. Будто он видит, как в моем животе сжимается комок, а к горлу подступает страх. «Не волнуйся, говорит Рик так, будто это проще простого,я найду Хершела». То, как он это говорит, спокойно и уверенно, как будто это факт, а не просто надежда, почти заставляет меня ему поверить. Он говорит так, будто мир еще не развалился на части, будто можно найти что-то хорошее и правильное, если хорошенько поискать. «Я не волнуюсь», вру я, слишком поспешно и резко. Рик останавливается. Он оборачивается и смотрит на меня с тем же понимающим выражением лица, какое бывает у взрослых, когда они видят, что ты блефуешь, но слишком добры, чтобы сразу тебя уличить. Я тоже останавливаюсь и смотрю на него, упрямо выдерживая его взгляд, хотя в груди у меня тесно, а руки не перестают дрожать.. «Я не такая», - повторяю я, на этот раз тверже, как будто, если произнести это еще раз, оно станет правдой. «Я знаю, что ты его найдешь. И я знаю, что с Бет все будет в порядке, когда он вернется». «Я знаю, что ты напугана, тихо говорит он, словно это секрет, предназначенный. только для меня. В этом нет ничего плохого. Мы все напуганы. Это значит, что нам не все равно». Я упрямо мотаю головой, быстро моргая, чтобы сдержать слезы. «Я не боюсь, шепчу я. Просто... он нужен Бет. Если он не вернется...» Рик протягивает руку и легонько кладет ее мне на плечо, придавая мне сил и уверенности. «Он вернется, говорит Рик с уверенностью, от которой кажется, что сквозь щели пробивается солнечный свет. Я его верну». Я киваю, потому что так будет правильно, но в глубине души страх все еще сжимает мне грудь, упрямый и едкий. Я не хочу, чтобы он проявлялся. Я хочу быть смелой, как Мэгги. «Ты молодец, - добавляет Рик, слегка сжимая мое плечо, прежде чем выпрямиться. Оставайся с Бет. Ты ей будешь нужен». Я на мгновение замираю в нерешительности, пытаясь подобрать слова. «Обещаешь, что будешь там осторожен?» мой голос звучит тише, чем я хотела бы, но слова все равно срываются с губ, словно они прятались где-то в глубине моего горла и ждали подходящего момента, чтобы вырваться наружу. В них слышится дрожь, не такая уж едва уловимая, она обвивает мои слова, как лианы беспокойства. Я слышу, как у меня перехватывает дыхание, и ненавижу себя за это. Рик на секунду отводит взгляд, смотрит в конец коридора и прикусывает губу, словно обдумывая слова, которые должны помочь избавиться от чувства неопределенности. А потом, тихо усмехнувшись, он снова поворачивается ко мне. В его взгляде мелькает что-то вроде теплоты, но она угасает от усталости. Возможно, это та улыбка, которую ты даришь близкому человеку, но не хочешь, чтобы он знал, как сильно ты его любишь. «Да. Я буду осторожен», — говорит он, но даже его слова не могут развеять тяжесть, давящую мне на грудь. Она сидит там, холодная и непоколебимая, как камень, застрявший в животе. «Лучше бы ты этого не делал», бормочу я достаточно громко, чтобы он услышал. Я хочу сказать больше. Хочу попросить его вернуться, пообещать, что, что бы ни случилось, он не забудет вернуться. Но я не могу этого сказать. Это слишком похоже на молитву, которую я боюсь произнести. Не успеваю я вымолвить и слова, как слышу позади нас тихие шаги. Лори зовет нас издалека, ее голос звучит ровно, но в нем слышится напряжение, причину которого я не могу понять. «Рик». Я сразу замечаю, что с ним что-то происходит. Его плечи слегка напрягаются едва заметное изменение, которое, я уверена, никто другой не заметил бы, кроме меня. Я вижу, как сжимается его челюсть, как он поднимает глаза к потолку, словно пытаясь сдержать желание закатить их. Он поворачивается к Лори, и я чувствую это еще до того, как ухожу, невысказанное напряжение между ними, которое повисает в воздухе, как что-то слишком хрупкое, чтобы его можно было починить. Я не знаю, в чем дело, но я чувствую это. Я не хочу вмешиваться. Я никогда этого не делаю. Но желание отойти в сторону, дать им побыть наедине настолько сильное, что я не задаю вопросов. Я не могу быть частью того, что происходит, и того, о чем они будут говорить. Не говоря больше ни слова, я проскальзываю мимо них, почти бесшумно ступая по старым половицам. Я иду обратно по коридору, подальше от них, подальше от этого напряжения, туда, где все знакомо, туда, где ничего не изменилось, в свою комнату, где Бет все так же неподвижно лежит на кровати. Странно, как быстро все может измениться: из напряженной и срочной ситуации все превращается в спокойную и тихую. Я стою в дверях и смотрю на нее, на ее хрупкое тело, распростертое на кровати. Это кажется неправильным, как будто так не должно быть. Она должна быть на ногах, двигаться, говорить. Смеяться. Но она не смеется. И это бессмысленно. Хотел бы я, чтобы она проснулась по моей воле, но я знаю, что так не бывает. Я прерывисто вздыхаю и снова сажусь рядом с ней, осторожно накрывая ее руку своей. Снаружи доносится слабый голос Лори, который звучит достаточно громко, чтобы привлечь внимание Рика. Но мне не слышно, о чем они говорят. Кожа Бет под моей рукой начинает нагреваться, сначала медленно, так что я почти не замечаю. Я говорю себе, что это ничего не значит, что, может быть, это просто тепло моей ладони передается ей, и отчаянно пытаюсь убедить себя, что это безобидно. Но потом в груди у меня что-то тревожно сжимается, и я подношу свободную руку ко лбу Бет, слегка касаясь ее кожи тыльной стороной пальцев. В тот момент, когда я прикасаюсь к ней, в моем животе сжимается от страха. Она слишком горячая, обжигающая. В ней чувствуется лихорадка, и это кажется неправильным, неестественным. От нее исходит жар, который может поглотить ее целиком. Меня охватывает паника, и тревога, уже укоренившаяся в груди, разрастается. «Мэгги!» - кричу я высоким голосом, срываясь на фальцет. «Мэгги!» снова кричу я, громче, и этот звук резко контрастирует с тяжелой тишиной в доме. Сначала я слышу ее торопливые шаги, спотыкающиеся, а затем в комнату врывается Мэгги с широко раскрытыми глазами. «Что случилось?» спрашивает она, бросаясь к кровати. В ее голосе слышится тревога. - Я... я не знаю, — запинаюсь я, слова вылетают слишком быстро, я в панике. - Она горит. Мэгги не колеблется. Она опускается на колени рядом с Бет, наклоняется над ней и прижимает тыльную сторону ладони ко лбу Бет, как это сделала я. Ее губы приоткрываются, и на секунду воцаряется тишина, а потом она резко и властно кричит: «Патриция!» В комнате, где раньше было так тихо, что я слышала каждый поверхностный вздох Бет, в одно мгновение становится шумно: все суетятся, раздаются голоса. Патрисия вбегает с полотенцем в руках. Джимми стоит рядом со мной, его лицо осунулось и побледнело, он смотрит на Бет. Андреа и Лори застыли в дверях, но тут же бросились на помощь. Патриция нежно прижимает влажное полотенце к разгоряченному лбу Бет, шепча что-то ласковое, чего я не могу разобрать. Мэгги прикладывает ладонь к груди Бет, пытаясь нащупать сердцебиение. «У нее сердце колотится». В голосе Мэгги та же паника, которая сжимает мое сердце. Я отступаю на шаг, чувствуя себя бесполезным и беспомощным. Мои руки безвольно свисают вдоль тела, слегка подрагивая. Я смотрю на Бет, на то, как едва заметно вздымается и опускается ее грудь, словно она вот-вот умрет. Джимми придвигается ко мне, и на секунду его плечо касается моего, словно он пытается утешить меня. Как раньше делал Шон. Джимми бледен, его глаза широко раскрыты и полны тревоги, словно он вот-вот заплачет, но не решается. Мы оба молчим. Какие слова могут все исправить? Кажется, что мир сжимается, стены вокруг нас становятся все теснее. А Бет лежит неподвижно, пока жар лихорадки окутывает ее маленькое хрупкое тело.