Случайность

Гермиона положила голову на руку, задумчиво разглядывая пейзажи за окном. Джинни, сидевшая напротив, дремала, уткнувшись головой в плечо Луны, пока та покачивала ногами и тихо напевала какую-то странную песенку о пушистых нюхлерах и золотых снитчах. – Слушай, Гермиона, – Джинни откинулась на спинку диванчика, протирая глаза. – Ты же собираешься пригласить Блэк к себе? Просто если нет, то меня очень смущают вещи, которые ты упаковала в чемодан… – Можешь не продолжать! – резко выдала Гермиона, перебивая подругу, а кончики её ушей налились краской. – Да ладно, – Джинни зевнула, потянулась и устроилась поудобнее. – Я просто забочусь о твоей безопасности. И о безопасности твоих родителей. Потому что если вы устроите там… ну, ты поняла, – она многозначительно подняла бровь, – то соседи вызовут авроров. Или магловскую полицию. Не знаю, как это у вас работает. – Джинни! – Молчу-молчу. – Рыжая подняла ладони в примирительном жесте, но глаза её смеялись. – Только купи ей нормальную одежду, ладно? А то она в этих своих чёрных рубашках и кружевных лифчиках… твоя мама решит, что ты привела домой стриптизёршу. – Я сейчас выкину тебя из окна поезда, – с ледяным спокойствием произнесла Гермиона, хотя внутри всё кипело от смущения. Луна подняла голову и мечтательно произнесла: – Это было бы неэффективно. Окна здесь не открываются. К тому же, поезд движется слишком быстро, и она могла бы зацепиться за какой-нибудь куст и выжить. Тогда ей пришлось бы долго добираться до дома пешком. – Спасибо, Луна, – вздохнула Гермиона. – Хоть кто-то говорит разумные вещи. Джинни фыркнула, но замолчала. После этого инцидента они ехали в относительном спокойствии. Добраться домой Гермиона решила магловским транспортом: сначала на метро — с его вечным гулом, запахом озона и мельканием рекламных плакатов — а потом несколько остановок на автобусе, который слегка покачивался на неровной дороге. Чемодан, нагруженный книгами и… кое-чем ещё, что Джинни так бестактно заметила, тяжело тащился за ней. --- Дома её встретила мама, которая как раз готовила ужин — на плите аппетитно шипела картошка, а из духовки тянуло чем-то сладким. – Гермиона! Как же мы давно не виделись! – радостно сказала Эмили, подходя ближе, чтобы заключить дочь в объятия. Она обняла крепко, по-матерински, и Гермиона на секунду почувствовала себя маленькой девочкой, вернувшейся из школы. – Сейчас позову отца. Даниэль! – Я уже здесь, Герррмиона, – отец специально протянул букву «р», как делал это всегда — эта привычка осталась у него ещё с тех времён, когда Гермиона училась выговаривать собственное имя. Он раскинул руки для объятий, в которые она с радостью вбежала. – Воу, полегче, а то ты меня и задавить можешь, – прощебетал мистер Грейнджер, но обнял не менее крепко, чем мать. – Ну-ка, дай посмотрю на тебя. Выглядишь уставшей. Опять ночами не спала? – Пап, всё в порядке, – улыбнулась Гермиона, отстраняясь. – Просто экзамены были сложные. – Экзамены, экзамены… – проворчал он, жестом показывая на почти накрытый стол. – Садись, расскажешь, как у тебя дела. И без утайки! Они сели за стол — тот самый, деревянный, с царапинами, которые Гермиона помнила с детства. Мама подала картофельное пюре с котлетами, любимый салат отца и, конечно, домашний лимонад. За ужином они говорили о пустяках: о новых соседях, о том, что машина опять чихает, о тёте, которая прислала открытку из Испании. Но Гермиона никак не могла убрать из головы мысль о Беллатрикс и о том, как спросить родителей, чтобы та осталась здесь на недельку — а скорее, на месяц. – Я вижу, тебя что-то беспокоит, – произнёс мистер Грейнджер спокойным тоном, отодвигая пустую тарелку. Он всегда умел читать её мысли по лицу. – Если хочешь что-то спросить, то спрашивай. Хуже, чем сказать «я хочу татуировку», вряд ли будет. – Папа! – возмутилась Гермиона, но мать лишь усмехнулась. Отец всегда понимал её, даже если она ничего не говорила. Это было их молчаливым договором. – Тут просто такое дело… Я хочу пригласить подругу… – Слово «подруга» отдалось в груди мерзким ощущением. А ведь и правда, кто Беллатрикс для неё? Они никогда не говорили, что встречаются. Ни разу. Ни слова. Только поцелуи, только ночи, только письма, от которых кружится голова. – К нам на… может, две недельки, в зависимости от обстоятельств. – Не Джинни? – с любопытством произнесла мать, отставляя вилку. – А как её имя? – Беллатрикс… Беллатрикс Блэк, – нервно выдала Гермиона, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. – Что-то знакомое, – мать наморщила лоб, вспоминая. – Блэк… Кажется, это фамилия той женщины, которая пишет книги по истории магии? Или я путаю? – Нет, мам, это старая чистокровная семья, – поправила Гермиона. – Очень старая. И… в общем, если ты не против… – Если ты хочешь провести с ней время летом, мы не против, – ответила мать, мягко улыбнувшись. – Только предупреди заранее, чтобы я могла купить продукты. – Полностью поддерживаю! – крикнул отец с набитым ртом. – Чем больше народу, тем веселее! – А мать лишь жалобно на него посмотрела, как будто его мнение и вовсе не учитывалось, но было видно, что она тоже рада. Гермиона выдохнула. --- После ужина Гермиона направилась в свою комнату, чтобы отдохнуть с дороги. Она дёрнула за ручку, и дверь со скрипом открылась — этот скрип она помнила с детства, сколько раз он её выдавал, когда она возвращалась поздно из гостей. Ничего не поменялось — всё осталось таким, каким она его оставила. Заправленная кровать с голубым покрывалом, большой светлый шкаф, в котором до сих пор висели её старые школьные фартуки, запах старых книг и цитруса от ароматической свечи, которую мама зажигала перед её приездом. Стол, на котором одиноко покоилось несколько статуэток — фигурка совы, подарок отца, и глобус звёздного неба. Мягкий ковёр, на котором она сидела с друзьями в прошлом году. И окно с широким подоконником, на котором лежал плед — там она любила проводить вечера, глядя на звёзды. Она разложила вещи — свитера в шкаф, книги на полку, косметику на туалетный столик — и просто легла на кровать, глядя в потолок, пока в мыслях проносились самые разные варианты событий: от тех, где родители не примут Беллатрикс, до тех, где Беллатрикс передумает и не приедет вовсе. «А вдруг она напишет, что не может? Вдруг её родители запретят? Вдруг она сама испугается?» — эти мысли грызли её изнутри. Но всё прошло, как только Гермиона услышала стук в окно. Она приподнялась на локтях, чтобы взглянуть на источник шума, и увидела там сову — не свою, а чужую. Сова была крупной, с угольно-чёрными перьями, которые отливали синим на свету, и яркими янтарными глазами. В клюве она держала конверт из плотной, дорогой бумаги. Гермиона вскочила, подбежала к окну, открыла его. Сова резко влетела внутрь и, пролетев вдоль по комнате, уселась на спинку стула, с любопытством наклонив голову. Девушка забрала письмо, погладила птицу по перьям — та довольно заурчала — и села на край кровати. Руки дрожали. Она развернула пергамент. Почерк Беллатрикс был узнаваемым — острые, слегка наклонённые буквы, с изящными завитками, и ни одной помарки. Словно писала сама богиня. Гермиона начала читать и почувствовала, как в груди что-то сжимается. «Дорогая Гермиона, я скучаю по тебе с той минуты, как мы разлучились. Ты не покидаешь моей головы ни на секунду. Ты — Луна, которая освещает путь ночью, Солнце, которое ослепляет днём. Ты — глоток воды в пустыне. Мои чувства не выразить через этот пергамент, но сердце моё трепещет от мысли о следующей встрече, а руки предательски дрожат. Ты как Афродита, которая спустилась с Олимпа, чтобы взглянуть на свою служительницу. Лицезреть тебя — честь, которой не достоин никто, а уж тем более я. Стоит ли мне говорить, что ты подобна Фениксу? Думаю, нет. Ведь даже слепой способен узреть красоту души твоей, даже глухой услышит твой ангельский голос, даже немой произнесёт твоё имя своими устами, несмотря на то, что не достоин того. Ибо не достоин ни один бог и ни один человек тебя. Но я не бог и не человек. Я всего лишь твоя рабыня. Приказ твой важнее жизни моей, ибо живу я только ради тебя.» Гермиона перечитывала письмо снова и снова, пока строчки не начали расплываться перед глазами. Она не могла и представить себе, что Беллатрикс — та самая Беллатрикс, которая ещё месяц назад цедила «грязнокровка» сквозь зубы — пришлёт что-то такое в первый же день разлуки. Её щёки горели, в горле стоял ком, но это не были слёзы разочарования — это была самая настоящая, всепоглощающая волна любви. От письма пахло её духами — терпкими, с нотками хвои и дыма, — а пергамент был слегка мятым, словно отправитель долго держал его в руках, прежде чем решиться отправить. Немного поборов желание расплакаться — она всё-таки не плакса, в конце концов — Гермиона села писать ответное письмо. Но перо зависло над бумагой. Она не могла подобрать слов. В голове всё время крутилась только одна фраза: «…приказ твой важнее жизни моей, ибо живу я только ради тебя». «Как ответить на такое? — думала она, кусая кончик пера. — Наверное, никак. Только тем же». И она написала коротко, но искренне: «Я тоже скучаю. Считаю дни. Ты даже не представляешь, как я жду. — Г.» Она запечатала конверт, отдала сове и проводила взглядом в ночное небо. Сова растворилась в темноте. Гермиона решила спуститься вниз, чтобы попить воды. Ноги сами несли её на кухню, где всё ещё горел свет. На кухне за столом сидела мама и читала какую-то книгу в старом переплёте — детектив, судя по обложке. На столе дымилась кружка с чаем. Когда миссис Грейнджер услышала шаги со стороны лестницы, она подняла глаза и спросила: – Что-то случилось? Не можешь уснуть? – Нет, просто пить захотелось, – ответила Гермиона, проходя к кувшину. – Уверена? – Эмили слегка прищурилась, не отрывая взгляда от дочери. – Ты прям светишься. Как ёлочная гирлянда. – Да так… просто кое-кто написал письмо… – Гермиона мечтательно посмотрела в окно, где луна медленно выплывала из-за горизонта. – Кстати, а где наша сова? Я не слышала её. Гермиона ещё на втором курсе подарила родителям сову — крупную неясыть с серыми перьями — чтобы они могли оперативно отвечать на её письма. Летом это было единственным спасением. Мать почему-то сразу же не взлюбила птицу: мол, «от неё много шума и перья летают по всей гостиной». И это было правдой, только вот Гермиона ничего не могла с этим поделать. Хотя отец оценил пернатое создание и назвал его Адольфом… Гермиону до сих пор смущало это имя, учитывая, как хорошо её отец знал историю. – Эта несносная птица в гостиной наконец-то замолчала, хотя раньше она каждую ночь орала как резаная, – фыркнула мать, откладывая книгу. – Просто вам надо почаще выпускать её на волю, – сказала Гермиона и всё же налила себе воды из кувшина, а затем начала жадно пить. – Тебе написала Беллатрикс? Вода пошла не в то горло. Гермиона поперхнулась, закашлялась, и половина стакана оказалась на матери. Вторая половина — на столе и книге. – Я, конечно, всё понимаю, но плевать на меня было не обязательно, – спокойно сказала Эмили, вытирая лицо рукавом. Книгу она предусмотрительно отодвинула. – Так что там с Беллатрикс? Исходя из твоей реакции, я думаю, что угадала. Гермиона покраснела так, что даже уши запылали. Она опять вспомнила то письмо — каждое слово, каждую букву. – Ну… да, от неё. Миссис Грейнджер подняла одну бровь и ехидно ухмыльнулась — в точности как Гермиона, когда доказывала профессорам свою правоту. – Говоришь, твоя «подруга»? – мать сделала пальцами кавычки в воздухе. – Мне определённо будет интересно с ней поболтать… Гермиона замерла. «Она всё поняла. Всё. До конца. Что делать? Рассказать правду? Оставить всё как есть? Притвориться, что ничего не случилось?» Девушка открыла рот, закрыла, потом снова открыла. Ни одного внятного звука. – Расскажи мне о ней, – неожиданно выдала мать, жестом приглашая сесть напротив. – Я хочу знать, кто приедет к нам в дом. Как я поняла, она из чистокровных, но не могу сказать, что это плохо. Например, Джинни, несмотря на свой статус, очень даже нормальная. Или мне только кажется? Гермиона медленно опустилась на стул и начала рассказывать. – Она не просто из чистокровных. Её род — Блэк — один из самых почитаемых, если не самый. Очень древний, с тысячелетней историей. Из-за этого он, по сути, связан браками почти со всеми другими чистокровными семьями. Например, бабушка Джинни — тоже Блэк, так что они с Беллатрикс в каком-то очень далёком родстве. Но правда им об этом знать не обязательно… – Гермиона взяла паузу, глубоко вдохнула и продолжила, чувствуя, как язык распутывается. – Она очень… гордая. Ну… ещё она остра на язык, особенно когда дело касается ссоры. Может обидеть, не задумываясь, но потом будет жалеть. И у неё есть две младшие сестры: Андромеда, она на третьем курсе, и Нарцисса — она вроде в следующем году пойдёт на второй курс. – А Беллатрикс на одном курсе с тобой? – Да. Она тоже сдавала СОВ в этом году. И она очень умная — мы всё время спорили, кто лучше учится. – Гермиона улыбнулась воспоминаниям. – Ещё она очень милая, хотя многие её боятся, и… в общем, я не думаю, что кто-то, кроме меня, считает её милой. Зато с ней легко поддержать любой разговор. Она начитанная, отлично знает историю магии, и, если я правильно помню, играет на пианино. Старинное фамильное пианино, которое стоит в их гостиной. Гермиона тараторила без умолку, всё рассказывая, какая Беллатрикс замечательная: как она защищает своих друзей, как она доказывает свою правоту, как она смеётся — низко и заразительно. А Эмили смотрела на всё это с довольным выражением лица и лёгким прищуром, иногда кивая и отпивая чай. – О, а ещё её имя! Ты в курсе, что она и её сёстры названы в честь небесных тел? Как и многие потомки этого рода. Только её младшая сестра — исключение, её назвали в честь цветка. А её кузена зовут Сириус, как самую яркую звезду, которую мы можем увидеть с земли, не считая Солнца, конечно. – Сириус? – переспросила мать. – Странное имя. – Это звезда, мам. И он… – Гермиона запнулась, Беллатрикс много о нём рассказывала, и… Он не самый одарённый член её семьи. – Достаточно весёлый, если верить рассказам Беллатрикс. Так они и сидели на кухне, слушая восхищённые рассказы Гермионы о Беллатрикс и изредка делая перерывы, чтобы заварить чай. Где-то за окном залаяла собака, и мать зевнула. – Ладно, мне завтра рано вставать. – Эмили поднялась. – Но я рада, что у тебя есть кто-то, кто заставляет тебя так улыбаться. Гермиона посмотрела на мать с благодарностью. Она не стала задавать неудобных вопросов. --- За десять дней до приезда Беллатрикс Гермиона поймала родителей за завтраком и сказала: – Мне нужно вас кое к чему подготовить. – Она отложила тост и посмотрела на них серьёзно. – Беллатрикс… она, конечно, очень умная и образованная, но она выросла в совершенно другом мире. Она может не знать самых простых для нас вещей. Например… – Гермиона замялась, подбирая слова, чтобы не обидеть. – В прошлый раз, когда Джинни гостила у нас впервые, она пыталась включить телевизор палочкой. И долго не понимала, почему картинка не появляется. А Беллатрикс, скорее всего, вообще не будет понимать, зачем нужен пульт, как работает микроволновка, почему в холодильнике холодно безо всякой магии. Ей придётся очень многому учиться. – То есть она… ещё хуже, чем Джинни? – уточнил отец, намазывая масло на хлеб. – Гораздо хуже, – честно призналась Гермиона, чувствуя, как внутри поднимается волна нежности от мысли, что Беллатрикс будет здесь, будет путаться, злиться, но стараться. – Но она старается! И она очень хочет понравиться вам. Просто… будьте терпеливы, пожалуйста. Если она случайно заколдует миксер — не пугайтесь. Если начнёт спорить о политике — не поддавайтесь. И не давайте ей в руки палочку рядом с техникой. – Мы будем, – мягко сказала мама. – Главное, чтобы она не взорвала дом. И чтобы соседи не вызвали полицию из-за странных звуков. – Этого я не обещаю, – пробормотала Гермиона, краснея. – Но я буду следить. Обещаю. Отец усмехнулся, а мама покачала головой, но в её глазах читалась поддержка. Она подошла и обняла дочь. – Мы справимся. В конце концов, мы выжили после того, как ты принесла домой трёхногую жабу во втором классе. А это, наверное, было сложнее. – Та жаба была милой, – возмутилась Гермиона, но улыбнулась. – Ладно. Спасибо, мам. И тебе, пап! После завтрака Гермиона закрылась в своей комнате и начала «большое преображение». Сначала она сняла старые голубые простыни — слишком светлые, слишком наивные — и отправила их в шкаф. Вместо них она постелила новые, которые купила на прошлой неделе: тёмно-бордовые, почти чёрные, из мягкого шёлка, который приятно холодил кожу. «Чтобы ночью было приятно касаться, — подумала она и тут же покраснела. — А вдруг она не захочет? Хотя, зная Беллатрикс, о таком даже думать не стоит». Она расправила каждую складочку, поправила пододеяльник — идеально ровно, как в отеле. Затем Гермиона достала из недр шкафа маленький пакет. Внутри оказалось кружевное бельё: чёрное, полупрозрачное, с тонкими бретельками и вырезом, который нельзя было назвать скромным. Она купила его в маленьком магловском магазинчике, куда зашла, постоянно оглядываясь, не видит ли кто знакомых. Продавщица — молодая женщина с ярко-розовыми волосами — улыбнулась ей так понимающе, что Гермиона хотела провалиться сквозь землю. «Для себя», — сказала она тогда, и продавщица вежливо кивнула, но глаза её смеялись. Гермиона положила бельё в нижний ящик комода, под стопку свитеров. Шторы она тоже сменила — с лёгких, почти прозрачных, на плотные, тёмно-синие, почти не пропускающие свет. Они пахли новой тканью и висели ровно, не пропуская даже лунного света. «Для уединения», — решила она, хотя прекрасно знала, что Беллатрикс справилась бы и без штор, наложив заглушающие чары. Гостевая комната тоже была подготовлена, но Гермиона уделила ей гораздо меньше времени, так как была уверена, что Беллатрикс будет спать в одной комнате с ней. Правда, как объяснить это родителям... Она поправила плед на подоконнике — тот самый, в котором любила сидеть вечерами, — убрала лишние вещи в шкаф и задержалась перед зеркалом. На неё смотрела девушка с горящими глазами и лёгким румянцем на щеках. – Неплохо, — прошептала она своему отражению. – Надеюсь, ей понравится. ––– Письма летали туда и обратно каждые два дня, как верные ласточки, пересекающие всю Англию. Беллатрикс писала коротко, но ёмко — каждое её письмо было событием, которое Гермиона перечитывала по несколько раз. «Я считаю дни. Их осталось девять. Твои родители ещё не передумали? Если да, я всё равно приеду. Буду жить у вас в сарае. — Б.» Гермиона отвечала: «Не передумали. Мама спросила, любишь ли ты кофе. Я сказала, что чёрный, без сахара. Ты же любишь чёрный?» Ответ пришёл через два дня: «Люблю. И скажи маме, что я буду есть всё, что она приготовит. Даже если это будет сырое мясо. — Б.» А ещё было письмо, от которого у Гермионы замерло сердце: «Пришли мне что-нибудь, что пахнет тобой. Я не могу больше спать без твоего запаха. Моя подушка пропахла только мной, и это сводит с ума. — Б.» Гермиона нашла свою старую футболку — ту самую, в которой она спала последнюю ночь в Хогвартсе, ещё не стиранную. Сложила, поцеловала край и отправила вместе с запиской: «Посылаю. Не стирай её. Но ты всё равно постираешь, я знаю». Ответ пришёл на следующий день — всего две строчки, но написанные крупно, как будто в спешке: «Не постирала. Сплю с ней. Пахнет тобой и Хогвартсом. Ещё восемь дней. — Б.» --- На восьмой день, когда до приезда оставалась ровно неделя, Гермиона решилась на безумство. Она достала из потайного ящика ту самую вещь, за которую Джинни упрекала её в поезде. Маленький чёрный ошейник из мягкой, почти бархатистой кожи с серебряной пряжкой в виде звезды. Тот самый, о котором они когда-то говорили в шутку — а может, и не совсем в шутку. Она задернула шторы — плотные, почти не пропускающие света. Включила настольную лампу, чтобы свет падал мягко, золотисто. Сняла старую футболку и джинсы. Надела кружевное бельё — то самое, чёрное, почти невесомое. И только потом достала ошейник. Она стояла перед зеркалом в одном белье и с ошейником в руках, не решаясь застегнуть его. «Это слишком. Это слишком откровенно. Она подумает, что я сошла с ума». Но другая часть её, та, что шептала по ночам имя Беллатрикс, взяла верх. Она надела ошейник. Пряжка щёлкнула мягко, кожа легла на шею — чуть прохладная, непривычная. Гермиона сглотнула и посмотрела на себя в зеркало. На неё смотрела не просто заучка, не староста, не дочь дантистов. На неё смотрела женщина, которая была готова отдаться — и отдавала себя. Волосы распущены, кружево обтягивает грудь, ошейник плотно обхватывает шею, и в глазах — вызов. И нежность. И желание. Она взяла старый магловский Полароид — тот самый, который она хранила для «памятных моментов», — вставила кассету и нажала на кнопку. Вспышка ослепила на секунду, и через минуту из недр камеры выполз белый квадрат. Гермиона схватила его, подождала, пока проявится изображение, и ахнула. На фото она стояла перед зеркалом, в ошейнике и чёрных кружевах. Волосы падали на плечи, на губах — лёгкая, чуть смущённая улыбка. Но глаза были серьёзными — в них читалось обещание. Настоящее. Она спрятала фото в конверт вместе с короткой запиской. Писала дрожащей рукой: «Ты говорила про ошейник. Поймай меня, если сможешь. Жду через неделю. — Твоя Г.» Сова с серыми перьями, которую Гермиона забрала к себе в комнату, чтобы меньше бесить маму, уже ждала на подоконнике, нетерпеливо перебирая лапами. Гермиона запечатала конверт воском — красным, сердечком — и вручила сове, которая моментально взметнулась и исчезла в ночи. Гермиона осталась у окна, прижимая руки к груди. Сердце колотилось как бешеное. «Что я наделала. Надеюсь, мне не придётся за это расплачиваться... Хотя, смотря как». --- В родовом поместье Блэков письмо приземлилось на подоконник спальни Беллатрикс — точнее, должно было приземлиться. Но не успела ведьма подойти к окну, как дверь распахнулась и внутрь влетел долговязый, вечно взлохмаченный Сириус Блэк собственной персоной. Он был в старой потрёпанной мантии, с вечной улыбкой на губах и нечесаной шевелюрой, которую не брали никакие чары. – Кузина, я слышал, тебе пришла почта! – радостно объявил он, точно ребёнок, который нашёл спрятанные конфеты. В следующую секунду он выхватил конверт с подоконника и, не дожидаясь реакции, выбежал в коридор. – Сириус, скотина, отдай немедленно! – заорала Беллатрикс, бросаясь за ним. В голосе её было столько ярости, что казалось, даже воздух притих. Погоня началась. Сириус бегал как чёрт — высокий, для своего возраста, костлявый, он мог протиснуться в самые узкие проходы. Он пронёсся через гостиную, перепрыгнул через диван, на котором сидела Нарцисса с книгой, и вылетел в холл, опрокинув по пути стопку старых газет. – Верни, это моё, не твоё! – кричала Беллатрикс, сметая всё на своём пути. Мантия развевалась, волосы выбились из хвоста. – А что там? Любовное письмо? – веселился Сириус, забегая в библиотеку. – Интересно, от кого же? – Ещё слово, и я вырву твой поганый язык и скормлю его дворовым псинам! Беллатрикс не стала ждать — она запустила в него первое, что попалось под руку. Тяжёлый том «Истории магии» от Батильды Бэгшот прилетел Сириусу прямо в голову. – Больно же! – взвыл Сириус и потер затылок. – Ладно, ладно, на, забирай своё сокровище. – Он протянул конверт с преувеличенным вздохом сожаления. – Но я умру от любопытства. Ты мне потом расскажешь, что там? Хотя бы намёк? – Лучше умри прямо сейчас, – рявкнула Беллатрикс, вырывая письмо, и, развернувшись, ушла в свою комнату. Громко хлопнула дверью. Заперлась на все известные ей замки и наложила заглушающие чары такой силы, что, наверное, заглушила бы и взрыв. Только тогда она села на кровать. Пальцы дрожали — от гнева, от любопытства, от предчувствия. Разорвала конверт. Вытащила записку: «Ты говорила про ошейник. Поймай меня, если сможешь. Жду через неделю. — Твоя Г.» «Твоя Г.» Сердце пропустило удар. А потом — фото. Беллатрикс смотрела на него, забыв дышать. Гермиона стояла перед зеркалом в одном кружевном белье — чёрном, полупрозрачном, от которого у Беллатрикс пересохло в горле. На шее — чёрный ошейник с серебряной пряжкой. Волосы распущены, падают на плечи волнами. На губах — та самая улыбка, от которой у Беллатрикс внутри всё переворачивалось. И нежность, которую она никогда не видела ни в чьих глазах, кроме своих собственных, когда смотрела в зеркало и думала о Гермионе. – Твою ж Моргану, – выдохнула она. Она сидела так минуту. Потом две. Потом встала, подошла к письменному столу, где лежали чистые пергаменты, и дрожащей рукой начала писать ответ. Буквы получались неровными, с кляксами — не потому, что она плохо писала, а потому что руки не слушались. «Грейнджер, ты меня убьёшь. Я сейчас сожгу эту комнату к чёртовой матери. Я не дождусь недели. Приезжаю завтра. Спрячь ошейник, пока я не приехала сама — и не надела его на тебя. А потом… потом ты пожалеешь, что дразнила меня. Я сделаю с тобой такие вещи, о которых ты не прочитаешь ни в одной из своих книг. — Б.» Она хотела добавить ещё что-то — нежное, настоящее — но не смогла. Слишком много эмоций, чтобы уместить их в строки. Она отправила сову через окно, даже не запечатав как следует — лишь капнула воском и прижала печаткой с фамильным гербом. Сова улетела, а Беллатрикс осталась сидеть на кровати, пересматривая фото. Она включила настольную лампу, чтобы свет падал на снимок, и рассматривала каждую деталь: изгиб шеи, родинку на ключице, складку кружева, ошейник. --- Гермиона получила ответное письмо через несколько часов. Она прочитала его три раза, потом рассмеялась — громко, заливисто, так, что мама спросила из-за двери, не заболела ли она. Гермиона сказала, что всё в порядке, и упала на кровать, сжимая пергамент в руках. – Она приезжает завтра, – прошептала она в пустоту комнаты, и голос её дрожал от счастья. – Не через неделю. Она вскочила, судорожно проверила, всё ли готово: новое бельё на кровати, ошейник под подушкой, шторы плотно задвинуты, на тумбочке — две кружки и чайник с водой. И бутылка красного вина, которую отец купил к ужину — «для особого случая». В дверь постучала мама. – Гермиона, ужин готов. Твой отец приготовил свои знаменитые бургеры. – Иду, мам.