мое твое наше

В таких домах пахнет по-особенному. Илья не подберет конкретного слова, это просто чувствуется. Что-то на уровне подкожных ощущений, что-то такое, от чего сердце перестает быть только мышцей. Что-то такое, частью чего ты был когда-то давно, не помнишь когда. Если был вообще. Мама Дани хлопочет вокруг него, как наседка, подсовывает первое-второе-третье и чак-чак, касается осторожно и вскользь — мягкой ладонью на плече или макушке. Присматривается к нему, Илья это чувствует, и это должно быть неловко, нервно и даже немного бесяче, потому что обычно в таких случаях чувствуешь себя под микроскопом, но сейчас почему-то вызывает только какое-то искреннее желание понравиться. Не потому что надо — мать партнера всё-таки, — а потому что хочется. Влиться. Остаться. В квартире тепло и пахнет выпечкой. Семейные фотографии на стенах и детские игрушки рассованы то тут, то там по коробкам и полкам. Илья всегда радовался, что он — единственный ребенок, что ни с кем не приходилось делить комп, шмотки и родительское внимание, но, глядя на Даниных мелких, на их тайный язык, на их внутренние приколы, на то, как они, кажется, могут общаться мысленно, ощущает малодушную зависть. — А вот тут он в первый класс пошел, первое сентября! — мама Дани, разложив на коленях старый фотоальбом, указывает на смешного щекастого мальчика с челкой-штрихкодом, которого едва ли не перевешивает цветастый букет гладиолусов. Даню легко узнать только по нахмуренным бровям и недетскому серьезному взгляду. Илья только по этой фотографии понимает, что он в тот же день стал учительским любимчиком — умненький и примерный мальчик, «светлая голова», которую не запрячешь за идиотской прической.  — Не хочешь снова такую стрижку? Тебе пойдет, — улыбается, глядя на Даниила, а внутри щемит как-то нехорошо, как-то тоскливо. И вроде бы все хорошо и у мальчика с фотографий, и у него же взрослого, что смотрит сейчас в упор, пытаясь смешок во взгляде запрятать за укоризной, а щемит все равно. Илья через фотографии проваливается назад, в чужое прошлое, прыгает по годам, как по нарисованным у школы классикам, разглядывает улыбки на потускневших пленочных фотографиях. Даня играет в школьном спектакле, Даня валяется на пляжном полотенце где-то на морях, Даня обнимает недовольного пушистого кота — «это дедушкин, не любил на руках сидеть», Даня спит на заднем сидении машины, Даня катается на велосипеде. Прямоугольные порталы во время, где Ильи в его памяти ещё не существовало, где было слишком далеко до пересекшихся дорог и слишком безоблачно. Илья листает альбом, проклиная себя за склизкий комок в горле. Улыбка не сползает, детской аппликацией приклеенная к лицу школьным клеем-карандашом, но если ткнуть, то сдвинется и скомкается. У таких чувств нет названия. Илья даже не знал, что он умеет такое испытывать. Семейные фотографии, те, где Даня с родителями или, уже подросший, нянчится с младшими, дышат любовью, а у Ильи, внезапно, астма. Собственная семья на фоне чужой кажется карикатурой, забракованной демо-версией чего-то нормального — именно поэтому все развалилось. Годы убеждения себя, что так проще и легче, что отстраниться было правильнее, чем пытаться ремонтировать то, что разрушилось еще до тебя, против одного ласкового взгляда чужой матери, против пары хороших слов, против ощущения какого-то одномоментного принятия — кто победит? Трое на одного это, сука, нечестно. Сердце тяжелое и набрякшее от этой незаслуженной и внезапной любви. Илья тянет край одеяла на себя, накрывает ухо, отгораживается от этого слишком уютного дома, от счастливого прошлого на фотографиях и счастливого настоящего прямо перед лицом. От материнской любви, которую он постарался забыть, чтобы не бередиться лишний раз. От сдавливающего глотку ощущения, что этого никогда не было у него, и все произошедшее сегодня — это как помахать конфеткой перед диабетиком. Чувствует, как щиплет в носу. — Илюш, спишь? — Данин шепот не дает окончательно зарыться вот в это тоскливо-щемящее. В одеяло тоже — его уголок приподнимается, сухие губы касаются виска и кромки уха, — Ты рано лег сегодня. Думал, уснул уже. — Не спится. — Все хорошо? Хуй знает, как отвечать. Вроде да, прекрасно и идеально, и лучше и быть не могло. А вроде и тянет за жилы какая-то тягость, изводит непонятной то ли тоской, то ли мерзкой жалостью к себе. К себе прошлому, который самому себе пиздел, как не нужна семья, потому что «сложно», «ответственность» и «не для меня». Который забыл, что рядом с правильным человеком можно уметь чувствовать себя ребенком, даже если уже давно не спрашивают паспорт на кассе.  — Думаю просто. Как ты похож на своих родителей.  Данин фырк очень тихий, но отчетливый. У Ильи рот кривится в полуулыбке — явно ж придумал себе, что его поддеть хотят. Привык денно и нощно ходить по минному полю из дурацких шуток. — Я знаю, что ты скажешь. Что я такой же душнила, как мой папа. Ну точно, придумал. Хотя не то чтоб это далекая от реальности версия — Илье после общения с отцом Дани и правда многое стало понятно. — Нет, — комок проглатывается, проваливается куда-то глубоко, растворяется. — Так же любить умеешь, как твоя мама.