5. Ужин
11 мая 2026 г., 05:26
Они пошли в японский ресторанчик, который нравился Шейну. Маленький. Тихий. Владелец знал Юну и, не дожидаясь просьбы, принёс очень специфический мисо-суп.
Юна рассказывала историю о спонсоре, который на протяжении всей встречи неправильно произносил «Холландер» как «Холлиндер». Шейн смеялся. По-настоящему смеялся. Это был редкий звук.
Принесли еду. Небольшие тарелки. И палочки.
Илья держал свои, как пассатижи. Попытался взять сашими. Уронил. Попробовал снова. Уронил. Уставился на этот кусочек, лежащий на столе.
Юна протянула руку, не прерывая своей фразы. Подняла сашими. Положила к Илье на рис, чтобы тот мог есть ложкой.
Дэвид опустил кусочек темпуры в тарелку Ильи своими палочками.
Илья посмотрел на ту. Посмотрел на Дэвида. Ничего не сказал. Съел.
— Знаете, что забавно, — заговорил Шейн. — У Холландеров есть свой типаж.
Дэвид наклонил голову.
— Мама вышла за тебя замуж. Я выбрал Илью. Высокий. Блондин. Голубоглазый. Центр.
— Я не блондин, — парировал Илья. — Я кудрявый тёмно-русый.
— Ты блондин.
— Это другой оттенок. Есть разные категории.
— Ты блондин, Илья.
Юна широко улыбнулась:
— Он прав, Шейн. У Холландеров есть свой типаж. Высокие красивые голубоглазые центрфорварды. Они нравятся нам скучными.
— Я не скучный, — буркнул Илья.
— Не ты, дорогой. Дэвид.
— Илья. Просто прими комплимент.
— Какая часть была комплиментом?
— Все.
Они засмеялись. Все четверо.
Дэвид сидел посреди всего этого. Шум. Тепло. Тарелки. Неудачи с палочками. Это была семья. Не та, которую он планировал. Вот эта.
***
Снаружи было холодно. Ноябрь. Шейн прислонился к Дэвиду. Опустил голову ему на плечо. Так, как делал в детстве. И всё ещё делал в свои двадцать восемь. Дэвид обнял того одной рукой. Тёмные волосы Шейна коснулись его пальто. Глаза — закрылись. Илья стоял в стороне. Наблюдал с небольшого расстояния. Как уже сам всегда делал. Дэвид посмотрел на него. Поднял другую руку. Илья колебался. Секунду. Две. И шагнул ближе. Рука Дэвида обвилась вокруг него. Илья был выше на дюйм, поэтому прижался головой к виску Дэвида. Светлыми кудрями — к светлой седине. Дэвид стоял на холодном тротуаре, с сыном с одной стороны и человеком сына — с другой. Одна тёмная голова. Одна светлая. Сын, который остался. Сын, который приехал поздно, из другой страны, другой дорогой. И где-то между ними, в пространстве под рёбрами, где находилась запертая комната, был ребёнок — оставшийся на девятнадцать дней и оставивший после себя пустоту, которую до сих пор ничто не заполнило. Юна достала телефон. — Не шевелитесь, — велела она. И сделала фото. Тёмное пальто Дэвида. Тёмные волосы Шейна на его левом плече. Светлая голова Ильи, склонившаяся к правому. Облачка в воздухе от их дыхания. Трое мужчин, которые не подходили друг другу на вид, стояли вместе — так, будто созданы были стать друг другу родными. Юна отправила снимок в семейный групповой чат тем же вечером. Без подписи. Дэвид сохранил его. Установил в качестве обоев на экран блокировки. Каждый раз до конца своей жизни, когда он брал телефон в руки, первым, что он видел, были его мальчики. Тот, кто был похож на Юну — и двигался как Дэвид. Тот, кто был похож на Дэвида — и носил в своей груди мягкость мёртвой женщины, словно пламя, которое никогда не погаснет. Эта фотография всегда была с ним. Как и память.
