2.0

Приглашение пришло в октябре. Макгилл, выпуск 1990 года. Встреча. Хоккейный матч выпускников. Дэвид держал открытку на кухне. Он был хорошим игроком. Центром. Заставлял зрителей замолкать. Читал игру. Переносил вес на скорости — менял всё на слишком незначительные, чтобы их измерить, и слишком существенные, чтобы их игнорировать, градусы. Скаут «Вояджеров» звонил его тренеру. Дэвид ответил: «Я знаю», и имел это в виду, и выбрал Юну. Они поженились молодыми. Родили Шейна молодыми. Юна была единственной женщиной на его памяти, которая любила хоккей так же, как он. Которая могла перечислить комбинации линий «Вояджеров» наизусть. Которая кричала на телевизор на двух языках. Найти её было самой большой удачей. Большей, чем его талант в хоккее. Его тело всё ещё помнило. Запястья ныли от холода. Он всё ещё переносил вес на поворотах. Юна сказала: — Иди. Бывшие товарищи по команде сказали: — Приведи Шейна. Шейн сказал: — Вряд ли смогу, папа. Дэвид позвонил Илье лично. Потому что теперь они так делали. — Это мило, — сказал Илья. — Я бы пришёл, но я тоже занят. — Я не просил тебя приходить. — Я знаю. Просто говорю.

***

Он прибыл в Макгилл субботним утром. В раздевалке стоял такой запах, какой всегда в них бывает. Старая резина. Пот. Время. Дэвид тихо переоделся. Обмотал клюшку тейп-лентой. Два витка вверху. Три — у лезвия. Дверь открылась. Вошёл Шейн. Все замерли. Шейн Холландер. Капитан «Монреаль Вояджерс». Лицо на рекламных щитах. Стоял в дверях в толстовке Макгилла. Каждый мужчина в комнате вдруг вспомнил, что Дэвид Холландер когда-то был кем-то незаурядным. — Привет, пап. — Привет, дружище. Они обнялись. По-настоящему. Долго. — Я привёл с собой кое-кого, — признался Шейн. Это был Илья. С хоккейной сумкой через плечо. И с такой улыбкой, с которой никогда не появлялся на публике. Дэвид вскинул бровь, глядя на сына. — Этим летом мы проводим лагерь фонда Ирины в Макгилле. Илья хотел увидеть каток. Он смотрел на Шейна, а Шейн смотрел в ответ. Я знаю, говорил Дэвид не вслух. Я знаю уже давно. Всё в порядке. — Ты же сказал, что занят, — наконец обратился к Илье. — Я солгал. Шейн велел мне солгать.

***

На льду тело Дэвида помнило всё. Колени подкашивались. Лёгкие горели. Но лезвия — держали. Руки были мягкими. Он принял шайбу в центре. Переместился в нейтральную зону. Каток сжался до размеров его сердца. Он сделал финт. Старый трюк. Перенос веса. Защитник клюнул. Дэвид обошёл его и бросил. В верхний угол. Чисто. Это был такой удар, который ощущаешь на нёбе. Его бывший защитник Ковальски закричал. Дэвид почувствовал, как тридцать шесть лет растворились. Потом Шейн и Илья играли вместе. На одной линии. В одной форме. Двигались как одно целое. Шейн читал игру, а Илья реагировал. Безо всяких сигналов. Шейн смотрел налево — Илья уже был там. Эхо их Матча всех звёзд для публики, глубокая связь влюблённых — друг для друга. А потом Шейн переправил шайбу через центр. Перенёс вес. Изменил угол. Движением Дэвида. Поворотом Дэвида. Тем, который он довёл до совершенства в свои семнадцать. Шейн сделал это не раздумывая. Это было в его коленях. В его костях. Ковальски, сидевший рядом с ним на скамейке, тихо сказал: — Боже, Дэйв. Он катается так же, как ты. Никто раньше этого не говорил. Ни разу за долгие годы. Потому что все всегда видели лицо. Тёмные волосы. Тёмные глаза. Останавливались на поверхности. Никто не смотрел на запястья. Не следил за углом лезвия. Дэвид ничего не ответил. Просто смотрел, как играет сын.