Точка опоры

Гости расходились после полуночи. Громче всех смеялась Алина, сестра Дмитрия — она всегда была душой компании, особенно под конец вечера, когда шампанское ударяло в голову. Анна стояла в прихожей, переминаясь, и слушала, как муж прощается с хозяевами. — Да, да, созвонимся, — говорил Дмитрий, хлопая по плечу зятя. — И спасибо за угощение. Анна, ты готова? Она кивнула. Всегда была готова. Всегда ждала, когда он закончит свои дежурные фразы. На улице мороз крепчал. Снег хрустел под ногами, фонарь у калитки мигал — то ли перегорал, то ли просто дразнился. Анна села на пассажирское сиденье, пристегнулась. Дмитрий завёл двигатель с пол-оборота, вырулил со двора. Первую минуту молчали. Потом он включил радио и сразу сделал громче — она не любила громко. Она вообще не любила, когда её пространство заполняли чужими голосами без спроса. Но промолчала. — Ты сегодня была какая-то отстранённая, — сказал он, не глядя на неё. — Устала. — Все устали. Алина вон тоже устала, но нашла же пару тостов сказать. Нормальных тостов. А ты сидела как… Он не закончил. Она знала, что он хотел сказать: «как истукан», «как чужая», «как будто тебя здесь нет». — Я сидела как обычно, — ответила она ровно. — Вот именно. Он дёрнул рычаг переключения передач резче, чем требовалось. Анна заметила это, но не подала виду. Она смотрела в окно, на деревья, которые бежали назад, и медленно, пальцы за пальцем, сжимала руки на коленях. Сначала разжала, потом снова сжала — в кулак, так, что ногти впились в ладони. Это помогало не сказать лишнего. Они миновали пост ДПС, потом заправку. Дмитрий молчал, обиженно и тяжело, как умел только он. Анна знала этот приём: он ждал, что она начнёт оправдываться, спросит, что не так, полезет с расспросами. Но она молчала. Температура в салоне стала потихоньку нормальной — не климат-контроль, просто привычное отчуждение. Потом радио заиграло старую песню. Ту самую. Дмитрий, словно только что не было той колкости, повернул голову, и в его голосе вдруг появилось что-то почти нежное: — Помнишь эту песню? Она усмехнулась уголком губ. Конечно, помнила. Тогда, на дне рождения его сестры, они танцевали под неё на веранде, и снег валил так же густо, и все гости уже ушли, и воздух был пропитан мандаринами и сигаретным дымом. — Да, — сказала она. — На дне рождения твоей сестры мы под неё танцевали. Снег ещё так красиво падал за окном… и мне казалось… — Что никого, кроме нас, нет на этом свете, — закончил он. Дмитрий повернулся к ней, с той самой теплотой, которая когда-то заставляла её сердце биться чаще. Теперь она вызывала лишь лёгкую грусть. Он потянулся к ней — поцеловать. Машина чуть вильнула, он поправил руль одной рукой, не отрывая взгляда от её лица. В следующую секунду пространство разорвалось светом. Резкий, ослепляющий, чужой — фары грузовика, вынырнувшего из ниоткуда. Дмитрий успел только дёрнуть руль двумя руками, выворачивая в сторону. Анна успела увидеть его лицо — не испуганное, а какое-то растерянное, почти детское. Машину закружило, как сухой лист в водовороте. Раз — удар. Два — металл заскрежетал, и мир перевернулся. Анна перестала чувствовать себя. Темнота. Тишина. Только снежинки падают на веки. Она пришла в себя от холода. Не сразу поняла, где находится. Лежала на животе, щекой на чём-то мокром и колючем. Снег. Снег забился в рот, в ресницы. Она медленно подняла голову. Машина — их серая «Тойота» — лежала на крыше в кювете, как перевёрнутая черепаха. Одно стекло выбито, другое покрыто паутиной трещин. Из-под капота шёл пар, смешиваясь с выхлопными газами. Тишина стояла неестественная — только шипел радиатор да свистел ветер. — Дим? — Голос её прозвучал чужим, хриплым. Она встала на колени. Ноги дрожали, но, кажется, были целы. Руки в царапинах. Она оглядела себя — куртка порвана на плече, джинсы мокрые. Но крови нет. — Дима! — уже громче. Она подбежала к машине. Он сидел за рулём — пристёгнутый, но тело безжизненно навалилось на подушку безопасности, которая так и не раскрылась. Лицо его было залито кровью, она текла из рассечённого лба и, кажется, из носа. — Дим? Ты слышишь? Анна просунула руку через разбитое окно, нащупала его шею. Пульс — слабый, нитевидный. Или ей показалось? Она нажала сильнее — кожа была холодной, липкой от крови. Он не дышал ровно — с каким-то всхлипывающим хрипом, будто что-то мешало в горле. — Только не умирай, — прошептала она. — Только не сейчас. Сзади заскрипел снег. Она обернулась — по трассе, мигая проблесковыми маячками, неслась скорая. Чудо, что так быстро. Или ей показалось, что прошло много времени? Она не знала. Из машины выскочили двое в синих куртках. Первым прибежал парень, лысоватый, с нашивкой фельдшера. — Вы целы? — Он схватил её за плечи, заглянул в зрачки. — Где болит? Голову не ударяли? Анна оттолкнула его руки. Сильнее, чем ожидала. Он даже отступил на шаг. — Я в порядке, — сказала она, чеканя каждое слово. — Помогите ему. Ему! Мужу. И пальцем указала на перевёрнутую машину, на безвольную руку, свесившуюся из окна. Фельдшер на секунду замешкался, взглянул на напарника, который уже бежал с носилками. Потом кивнул — коротко, по-военному — и нырнул к Дмитрию. Анна отошла в сторону. Села прямо в снег, привалившись спиной к берёзе. Смотрела, как врачи достают мужа, как раскладывают его на снегу, как один давит на грудную клетку, другой что-то кричит в рацию. Снег падал ей на лицо, таял и стекал по щекам как слёзы. Но она не плакала. В голове крутилась одна и та же глупая мысль: «Я даже не сказала ему про суп. Он просил суп на завтра. А я забыла купить укроп». Это было последним, что она осознанно запомнила перед тем, как синий свет скорой смешался с белым снегом, и её повело — сначала в дурноте, а потом в темноту, но уже другую, не ту, что после удара, а ту, что бывает перед обмороком, когда мир сужается до точки. А где-то рядом, на снегу, лежал её муж, и его сердце билось всё тише. Тише. Тише.