Пропавшие без вести

Сонхун вошёл последним. Дверь за ним закрылась с глухим стуком, отрезав шум моря и вой ветра. В маяке было тихо — та особенная, густая тишина, которая наступает, когда все слова уже сказаны, а новые ещё не найдены. Пахло солью, сыростью и кровью. Он отстегнул пустой магазин, сунул его в подсумок. Нового не вставил. Патронов больше не было — он расстрелял всё там, у порта, прикрывая отход. Автомат висел на плече бесполезным грузом, но он не снимал его. Привычка. Дисциплина. Единственное, что ещё держало его на ногах. Он прислонился к холодной каменной стене и скрестил руки на груди. Его взгляд медленно прошёлся по комнате — Сону, склонившийся над Джеем с окровавленным бинтом в руках. Рики, сидящий в углу и прижимающий к груди перевязанное плечо. Чонвон, застывший у стены с наушниками в ладонях. И Джейк. Джейк сидел на полу у стены, вытянув больную ногу. Его спина была прижата к холодному камню, руки безвольно лежали на коленях. Винтовка валялась рядом — он даже не потрудился её поднять. Его глаза были открыты, но он смотрел в одну точку перед собой, и в этом взгляде не было ничего. Ни боли, ни гнева, ни скорби. Только пустота. Та самая, которая наступает, когда человек теряет слишком много и слишком быстро. Сонхун смотрел на него. Его лицо было каменным, но пальцы, скрещенные на груди, побелели. Он ничего не сказал. Просто стоял и смотрел. Хисын развернул карту на столе. Движения были резкими, отточенными — он прижал углы пустыми магазинами, и те глухо звякнули о дерево. В свете керосиновой лампы его лицо выглядело резким, угловатым, с глубокими тенями под глазами. Он не смотрел на группу. Он смотрел на карту. — Время, — сказал он. Голос его был сухим, без эмоций. — Они знают, что мы рядом. Нужно уходить. — Куда? — спросил Джей. Он стоял, прижимая ладонь к перевязанному боку, и его лицо было бледным от потери крови. Рядом с ним, на плащ-палатке, валялись окровавленные бинты. Хисын провёл пальцем по карте. Чётко, как по линейке. — На юг, вдоль берега. Первая точка — Сахён-ри. Заброшенная рыбацкая деревня, пятнадцать километров. Укрытие на сутки. Дальше — через холмы. Если южные силы держат оборону, выходим к ним. Если нет, то ищем другой вариант. — Подожди, — произнёс Сону. Он выпрямился, отложил бинт. Его руки, только что двигавшиеся точно и уверенно, теперь были сжаты в кулаки. Кровь Джея всё ещё оставалась на его пальцах, но он не замечал этого. Он смотрел на Хисына в упор, и в его глазах закипало то, что копилось уже несколько недель. — Ты хочешь выдвигаться прямо сейчас? После боя. С ранеными. Без отдыха. Ты понимаешь, что это такое? — Понимаю. — Джей потерял кровь. У Рики швы разошлись дважды. Джейк сидит на полу и не реагирует на внешние раздражители. Ты хочешь, чтобы они шли? — У нас нет времени ждать. — Времени нет — это твой ответ на всё, — голос Сону стал громче, резче, эхо заметалось между каменных стен. — Ты только что потерял Феликса! А тебе хоть бы что. Ты стоишь тут и двигаешь фигуры по карте, как будто это шахматы, а не люди. Как будто мы — пешки, которые можно заменить! Хисын развернулся к нему. Медленно. Его лицо не изменилось — та же каменная маска, — но что-то в нём стало другим. Опаснее. Острее. Воздух в комнате сгустился. — Ты думаешь, я не вижу, что они на пределе? — спросил он. Голос его стал ниже, тише. — Я командир, Ким Сону. Моя задача — принять решение и вывести группу. Даже если для этого придётся тащить их на себе. Даже если придётся кого-то оставить. На войне нет слова «подожди». Каждая минута промедления стоит жизни. Если мы останемся здесь, мы все ляжем на месте как миленькие. Ты этого хочешь? — Я хочу, чтобы ты хотя бы раз посмотрел на них как на людей, а не как на ресурс. — Я смотрю на них как на бойцов. Это единственное, что имеет значение. Сону шагнул вперёд. Хисын не двинулся. Они стояли в шаге друг от друга, воздух между ними звенел от напряжения. — Тогда посмотри на него, — Сону развернулся и указал на Джейка. Его рука дрожала. — Посмотри на своего любимчика, командир. Ты правда думаешь, что он сможет идти? Он болен, он не спит, он не ест, к тому же сегодня потерял друга. Джейк буквально на пределе, а ты даже не подошёл к нему. Хисын перевёл взгляд на Джейка. Тот по-прежнему сидел на полу, прислонившись к стене, не двигаясь. Его глаза были открыты, но он смотрел сквозь всех — сквозь Сону, сквозь Хисына, сквозь стены маяка. Туда, где только что взорвалась мина. Туда, где остался Феликс. Хисын смотрел на него, но так ничего и не ответил. Ни слова. Ни возражения. Сону ждал — ждал, что командир скажет что-то в ответ, что-то своё, жёсткое и рациональное. Но Хисын просто стоял и смотрел на Джейка. И молчал. В тишине было слышно, как потрескивает фитиль в лампе. Как ветер воет снаружи. Как море бьётся о скалы. Сону понял это по-своему. Он подумал, что Хисын не отвечает, потому что ему нечего возразить. Потому что он знает, что Сону прав, но не хочет признавать. Но он, кажется, не думал, что мысль о том, что Джейк не дойдёт, для Хисына страшнее, чем мысль о гибели всего отряда. Что он не подошёл к нему не потому, что ему плевать, а потому, что он не знает, как подойти. Что он боится — впервые за всё время, — боится, что его присутствие сделает только хуже. — Если я подойду к нему сейчас, ему не станет легче. — Ты даже не пробовал! Хисын перевёл взгляд обратно на врача. Они стояли лицом к лицу. Сону тяжело дышал, его скулы побледнели, кулаки были сжаты. Хисын смотрел на него сверху вниз, и в его глазах не было ни гнева, ни страха. Только холод. Рики вжался в стену, его глаза метались между ними. Джей попытался встать, но боль в боку не позволила — он только приподнялся и снова опустился на плащ-палатку, сжимая зубы. И в этот момент Чонвон, сидевший у стены с наушниками в руках, дёрнулся. Его тело среагировало раньше, чем разум. Ладонь забарабанила по плечу Джея — нервно, часто, отчаянно. Он не слышал ни слова из того, что кричали Сону и Хисын. Но он чувствовал. Чувствовал, как наушники завибрировали — слабо, едва заметно. Чувствовал, как эфир, мёртвый уже несколько дней, вдруг ожил. Его глаза расширились, и он смотрел на Джея с немой мольбой. Джей схватил наушники. Надел. Крутанул настройки — раз, другой. Его лицо изменилось: от боли к сосредоточенности, от сосредоточенности к чему-то, похожему на шок. — Тихо, — сказал он. — Заткнитесь нахуй! Хисын и Сону замерли. Оба повернулись к нему. Джей прижимал наушник к уху, и его глаза расширялись. В маяке повисла тишина — теперь уже другая, напряжённая, как натянутая струна. — Сигнал, — сказал он. — Есть сигнал... — Что говорят? — резко спросил Хисын. В эфире трещало, шипело, а потом — сквозь белый шум — пробился голос. Мужской. Уставший. Но живой. «...Каннын... держим оборону... квадрат двад — три... южные силы... нужна поддер... слышн… св...» Джей снял наушник. Посмотрел на Чонвона — тот смотрел на него и ждал, и в его глазах, не слышащих ничего, была надежда. Потом перевёл взгляд на Хисына. — Каннын ещё держит оборону. Хисын выпрямился. Его спина стала ещё прямее, плечи расправились. Он посмотрел на карту, и что-то в его лице изменилось — не надежда, нет. Решимость. — Сто километров, — сказал он. — Выходим через час. Сону — подготовить раненых. Приказ обжалованию не подлежит. Плечи Сону всё ещё были напряжены, кулаки сжаты. Он хотел что-то сказать — может быть, возразить, может быть, просто выплеснуть то, что осталось, — но вместо этого кивнул. Коротко, резко. Развернулся и пошёл к Джею. Хисын обвёл взглядом комнату и задержался на Джейке. Его лицо было каменным, но что-то в нём дрогнуло — едва заметно, почти неуловимо. Он ничего не сказал. Развернулся и вышел, и его шаги простучали по камню и стихли где-то наверху. Сонхун остался. Он стоял у стены, скрестив руки, и продолжал смотреть на Джейка. Ветер выл снаружи, море билось о скалы, а он стоял и смотрел. Не подходил. Не говорил. Просто был рядом. Маяк ожил. Никто не отдавал команд, никто не обсуждал происходящее — каждый знал, что делать. Час, отведённый Хисыном, таял слишком быстро. Джейк поднялся с пола. Движения были медленными, но уверенными — он опёрся на стену здоровой рукой и выпрямился. Лицо всё ещё серое, под глазами тени, но взгляд ясный. Собранный. Он подошёл к своей экипировке, сложенной в углу, и начал собираться. Винтовка — проверить затвор, протереть оптику краем рубашки. Патроны — пересчитать.. Запасной магазин ушёл в подсумок. Он двигался молча, без суеты, и пальцы, ещё полчаса назад безвольные, теперь работали чётко. Сону укладывал аптечку. Он сидел на корточках перед разложенным подсумком и перебирал содержимое: бинты, антисептик, две ампулы морфина, жгут, игла с нитью. Всё, что осталось. Он сортировал по степени необходимости: то, что понадобится в первую очередь, легло сверху. То, что ещё можно растянуть, ушло глубже. Работа спасала его — рутина, привычные движения, не требующие мыслей. Рики сидел рядом, прижимая к груди перевязанное плечо. Здоровой рукой он подавал бинты, затягивал ремни, складывал пустые флаконы в отдельный мешок. Когда он потянулся за упавшим бинтом и зашипел от боли, Сону молча перехватил его запястье и сам поднял упавшее. Ничего не сказал, но пальцы задержались на секунду дольше, чем требовалось. Сонхун продолжил стоять у стены. Он не участвовал в сборах — его автомат был разряжен, патронов не осталось, но нож на поясе был острым. Он просто смотрел. Запоминал. Потом достал из нагрудного кармана блокнот, перелистнул страницы. Достал огрызок карандаша и вывел ровным, почти печатным почерком: Ли Феликс. Статус: подорван. 24.08. Квадрат 17-43. Мина нажимного действия. Тела, вероятнее всего, нет. Чонвон скатывал пледы в тугие рулоны и перевязывал их обрывками верёвки. Фляги проверил каждую, полные отложил, пустые сунул в рюкзак. Три банки консервов ушли на дно. Раз за разом его взгляд уходил к стене, где спал Джей. Тот сидел, откинув голову, и дышал ровно и глубоко. Перевязанный бок мерно вздымался. Чонвон не мог слышать это дыхание, но видел его, и этого было достаточно. Через час они покинули маяк. Семь теней скользнули вдоль скал и растворились в темноте. Ночь стояла глубокая, беззвёздная. Тучи затянули небо плотным слоем, и луна лишь изредка пробивалась сквозь разрывы, заливая лес призрачным серебристым светом. Воздух был холодным и влажным, пахло солью, хвоей и гарью. Где-то далеко, над портом, ещё поднимался дым. Хисын шёл первым. Он задавал темп — ровный, неспешный, берегущий силы. За ним цепочкой тянулись остальные. Джей, прижимающий ладонь к перевязанному боку. Чонвон, не слышащий ни шагов, ни ветра, но чувствующий присутствие друга плечом к плечу. Сону, то и дело оборачивающийся на Рики. Рики, стиснувший зубы и не издающий ни звука. Джейк, хромающий и отстающий на каждом шагу. И Сонхун, замыкающий колонну, с пустым автоматом и ножом на поясе. На третьем километре тропа сузилась и пошла вверх. Корни выпирали из земли, камни скользили под ногами. Джейк споткнулся и чуть не упал. Сонхун тут же оказался рядом и потянулся к винтовке на его плече, но Джейк перехватил ремень и притянул оружие обратно, бросив на него недовольный взгляд. — Я не инвалид. — Не заставляй отбирать силой. Сонхун не стал ждать ответа. Он просто снял винтовку с плеча Джейка — спокойно, без рывка, но так, что возражать было бесполезно. Закинул её себе на спину и подставил локоть. На этот раз Джейк не сопротивлялся. Он взялся за локоть Сонхуна здоровой рукой и пошёл дальше. Их плечи почти соприкасались. Никто не оборачивался. Никто не видел, кроме одного человека. Хисын замедлил шаг и поравнялся с Джеем. На секунду его взгляд ушёл назад — туда, где в хвосте колонны двигались две фигуры. Сонхун, который держал Джейка под руку. Джейк, который не отталкивал его. Они шли молча, в ногу, как будто делали это всю жизнь. — Что с ними не так? — буркнул Хисын себе под нос и отвернулся. Джей проследил за его взглядом. Он тоже посмотрел назад — на Джейка, хромающего, но идущего, на Сонхуна, который поддерживал его без единого слова. Джей усмехнулся краем рта. — Когда смерть ходит за плечами, даже тот, кого ты ненавидел, становится частью тебя. Может, это и есть единственный способ остаться человеком. Хисын ничего не ответил. Он только ускорил шаг и снова занял место во главе колонны. На втором переходе их накрыл ливень. Он начался внезапно, как всё на этой войне: только что небо было серым, но сухим, и вдруг сверху обрушилась стена воды. Холодная, хлёсткая, пробивающая до костей. Тропа мгновенно превратилась в грязь. Сону спрятал аптечку под куртку, прижал к груди и сгорбился, закрывая её от дождя. Рики шёл, втянув голову в плечи. Чонвон молча шагал рядом с Джеем, и тот время от времени касался его плеча — просто чтобы напомнить, что он рядом. Хисын объявил привал в неглубокой ложбине, где деревья немного защищали от дождя. Все попадали на мокрую землю. Джейк сел под старой сосной, вытянул больную ногу и выжал край куртки. Сонхун бросил на него короткий взгляд и, не раздумывая, опустился рядом — на расстоянии вытянутой руки. Дождь шумел по листве, барабанил по лужам, стекал по стволам. Где-то далеко, над морем, грохотал гром. Джейк закрыл глаза и привалился затылком к дереву. Сонхун молчал. Тишина между ними была почти привычной, хоть и казалась раньше невыносимой. — Помнишь крышу общаги? — тихо сказал Сонхун. Джейк медленно открыл глаза. — Что? — Ты таскал меня туда, потому что любил сидеть под дождём. Джейк повернул голову, будто убеждаясь, что ему это не снится. Сонхун не смотрел на него. Он смотрел в темноту перед собой. — Помню, — тише сказал Джейк. — Ты говорил, что я идиот и мы замёрзнем насмерть. — Даже сейчас вероятность умереть от холода выше, чем тогда. Ты таскал по три одеяла. — Четыре. Одно я забрал у Кея. — Кей потом неделю с тобой не разговаривал. — Он в целом со мной не разговаривал, терпеть меня не мог. Из-за тебя, между прочим. Это ты его на вечеринке опозорил. Уголок губ Сонхуна дрогнул. Джейк заметил это движение — едва уловимое, почти призрачное, — и замер. Его глаза расширились, рот приоткрылся, и на секунду он забыл о том, где находится. — Ты сейчас улыбнулся? — Нет. — Пак Сонхун умеет улыбаться! — Джейк всплеснул здоровой рукой, и в его голосе прозвучало что-то, чего не было слышно уже много дней. — Я думал, что увижу это только на собственных похоронах. — Заткнись. Сонхун повернул голову и посмотрел на него. В его глазах не было ни холода, ни злости. Там было что-то другое — тёплое, давно забытое, спрятанное так глубоко, что он сам почти перестал верить в его существование. Он смотрел на Джейка, и дождь стекал по его лицу, и в этом взгляде было всё, что он не мог сказать словами. — Ты невыносим, — сказал он. — Ты повторяешься. — Потому что это правда. — Возможно. — Джейк усмехнулся, вновь откинул голову на дерево и посмотрел в небо. Там, в разрывах туч, на секунду показалась одинокая, бледная звезда. — Но ты всё равно сидишь рядом. — Потому что нас на пост поставили вместе, придурок. Они замолчали. Дождь продолжал шуметь, и в этом шуме было что-то почти мирное. Джейк смотрел на звезду и думал о том, что когда-то они сидели так же — на крыше, под одеялами, и Сонхун был другим. Живым. — Хэвон в порядке. Сонхун не повернул головы, но что-то в нём изменилось — стало жёстче, напряжённее. — Я был у неё после того, как тебя забрали. Я пытался дооформить опеку, ведь все документы были готовы… я думал, что смогу. Я обещал ей, что заберу её, что мы дождёмся тебя вместе. Но мне не разрешили. Сказали, что я не родственник, что у меня нет прав. А ты исчез. Он замолчал. Дождь барабанил по лужам. — Я сходил с ума. Я ездил к ней каждую неделю. Привозил сладости, книжки, твои ранее написанные письма. Она каждый раз спрашивала о тебе. И я говорил, что ты на службе и обязательно вернёшься, хотя сам в это не верил. — Ты не должен был, — наконец ответил Сонхун. Голос глухой, без эмоций. — Ты ей никто. Джейк не отреагировал на провокацию. Он смотрел на Сонхуна, в его глазах мелькала лишь усталость. — Ты сам себя слышишь? Сонхун промолчал. — Я обещал ей, что мы вернёмся. Она ждёт нас. Она верит, что мы придём. — Она ребёнок. Она верит во всё, что ей говорят. Через год она о нас и не вспомнит. — Не смей так говорить. — Голос Джейка стал жёстче. — Она твоя сестра. И она любит тебя. — Он помолчал. — И я тоже любил тебя, Сонхун. Правда любил... Так, что не успел ответить, когда ты признался. А потом ты исчез, и… — Заткнись. — Голос Сонхуна дрогнул. Он резко поднялся на ноги, одним движением оттолкнувшись от дерева. Автомат качнулся на плече, но он не обратил на это внимания. Он стоял, глядя на Джейка сверху вниз, и в его глазах больше не было ни тепла, ни холода — только что-то тёмное, отчаянное. — Ты не понимаешь, о чём говоришь. — Нет. Это ты не пытаешься понять. — Джейк тоже поднялся. Медленно, опираясь на здоровую руку, превозмогая боль в ноге. Он встал напротив Сонхуна — вплотную, так, что их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. — Мало того, что ты всё это время молчал... делал вид, что я пустое место, говорил, что ненавидишь меня, так теперь ещё и стоишь передо мной, и говоришь, что я ей никто? Что я тебе никто? — Его голос дрогнул, но он не отвёл взгляда. — Вы буквально были моим смыслом жизни, Сонхун! А ты... — Я сказал — заткнись! — Тут каждый наш день может стать последним, блять! — Джейк почти кричал, и его голос разносился между деревьев, смешиваясь с шумом дождя. — И ты правда хочешь дальше делать вид, что ненавидишь меня?.. Ты правда хочешь, чтобы наш последний разговор закончился вот так? Чтобы я ушёл, так и не… Резкий звук пощёчины разнёсся между деревьев и затих где-то в дожде. Джейк пошатнулся, но устоял. Щека покраснела, но он не отвёл взгляда. Смотрел прямо на Сонхуна, в его глазах не было ни страха, ни обиды. Только боль, которая не имела ничего общего с ударом. — Ты — моя главная слабость, Джейк, — произнёс Сонхун, и голос его дрожал так, будто каждое слово вырывали из груди силой. Лицо, секунду назад перекошенное гневом, теперь выглядело беззащитным: жёсткая складка у рта разгладилась, а в глазах стояла такая мука, какой Джейк не видел никогда. Дождь стекал по его вискам, смешиваясь с потом, и капли дрожали на кончиках ресниц, никак не решаясь упасть. — Если бы не ты, всё могло бы сложиться иначе. — Что? Ты… — Я вызвался добровольцем. — Он перебил его, и голос его был тихим, почти шёпотом. —Отсрочка по опекунству уже была на руках. Но когда за тобой пришли, я вызвался, сука, добровольцем. — Он сглотнул, его кадык дёрнулся, а голова опустилась, будто под невидимым грузом. — Я думал, что если ты останешься там, ты будешь в безопасности. Вы оба. А я… я просто хотел, чтобы вы были живы. Даже если я никогда вас больше не увижу. Джейк молчал. Дождь стекал по их лицам, смешиваясь со слезами. — Почему ты всё равно оказался тут, Джейк? Почему ты, блять, сейчас стоишь передо мной?! Джейк застыл. Его пальцы, сжатые в кулаки, медленно разжались. Он смотрел на Сонхуна так, словно видел его впервые — не бойца, не бывшего возлюбленного, а человека, который годами нёс на себе всю эту тяжесть в одиночку. В его груди что-то надломилось, и он выдохнул — долго, прерывисто, будто выталкивая из себя весь воздух разом. — Просто не подходи ко мне. Это лучшее, что мы можем сделать для команды. У нас не должно быть слабых мест. — Больше не подойдёт. Голос раздался из темноты. Хисын вышел из-за деревьев бесшумно, как всегда. Он не смотрел на Сонхуна. Он смотрел на Джейка — на его красную щёку, на мокрое лицо, на плечи, которые всё ещё были напряжены после удара. Он подошёл и встал рядом с Джейком. Пальцы легли на плечо — не грубо, но крепко, собственнически. Хисын чуть развернул корпус, перекрывая линию между Сонхуном и Джейком, но в этом жесте не было угрозы. Только защита. Сонхун смотрел на него. На то, как пальцы Хисына сжимаются на плече Джейка — слишком долго, слишком бережно для командира. На то, как его глаза, только что пустые и холодные, наполняются чем-то другим, когда он смотрит на снайпера. Сонхун видел это раньше и, к сожалению, видел до сих пор. — Я лично прослежу, чтобы он был в безопасности, — произнёс Хисын ровно. Сонхун отвёл взгляд и нервно усмехнулся. В этой усмешке не было ни тепла, ни согласия. Только горькое, холодное понимание. Он знал, что Хисын слишком странно себя ведёт. Знал, что эта забота — не просто забота командира о бойце. Знал, что за ней стоит что-то непонятное, не просто симпатия, что-то больше. И это было неприятно. Не потому, что Сонхун ревновал. А потому, что он не понимал, чем это обернётся для Джейка. — Долго ты тут стоишь? — спросил Джейк. — Достаточно. — Командир, я, конечно, всё понимаю, — Сонхун перевёл взгляд на Хисына, — но наши дела вас ебать не должны. — Меня касается всё, что связано с нашим лучшим бойцом. — Хисын притянул Джейка к себе, задвигая его под локоть. — Отныне вам запрещено дежурить вдвоём. Это приказ. Сонхун промолчал, но внутри что-то дрогнуло. Он перевёл взгляд на Джейка. Тот уже уходил — Хисын тянул его за руку, и сам он не сопротивлялся. На секунду он обернулся через плечо и встретился глазами с Сонхуном. В этом взгляде было всё — боль, непонимание, тоска. И что-то ещё. Что-то, чего никто из них не мог высказать. Но Сонхун не ответил. Он не мог. Он просто стоял под дождём и смотрел, как Хисын уводит Джейка всё дальше в темноту. Нервная усмешка всё ещё держалась на его губах, медленно угасая. Они шли молча. Дождь почти стих, только редкие капли срывались с ветвей и глухо барабанили по капюшонам. Джейк хромал, припадая на больную ногу, Хисын не торопил его — просто шёл рядом, подстроившись под его неровный шаг. Он всё ещё держал Джейка за локоть — не грубо, но бережно, как держат хрупкую вещь, которую боятся разбить. Когда они отошли достаточно далеко, Джейк мягко потянул руку на себя, пытаясь высвободиться. — Забудь, что слышал. Хисын не отпустил. Его пальцы на секунду сжались крепче. — Такое сложно забыть. — Отпусти руку. — Он прав. Не подходи к нему. Вам обоим будет лучше. — Хисын разжал пальцы, но сделал это медленно, будто нехотя, и его ладонь на прощание скользнула по рукаву Джейка. — Особенно сейчас. Они остановились под старой сосной. Джейк прислонился спиной к стволу, переводя дух, и посмотрел Хисыну в глаза. — Он прав в том, что тебя это ебать не должно. Хисын отвёл взгляд. Чуть отвернул голову, и последние капли дождя заструились по его скуле. В этом жесте было что-то странное — не обида, нет. Скорее, смущение. Как будто Джейк застал его за чем-то непристойным. — Я просто волнуюсь, Джейк. — Его голос стал тише, теплее, почти интимным. — Ты один из немногих, кому я действительно могу доверять. Ты даже не представляешь, как это важно... для команды. Джейк помолчал, переваривая услышанное. Хисын редко говорил о доверии. Ещё реже — так открыто. И Джейк, уставший, вымотанный, всё ещё чувствующий жжение от пощёчины Сонхуна, невольно смягчился. Он выдохнул — длинно, прерывисто, выпуская напряжение. — Прости. — Он потёр щёку и поморщился. — Просто… они с Хэвон были для меня всем. Понимаешь? Мне пиздец как обидно. И я быстрее повешусь, чем позволю ему делать вид, что я ему никто. Он снова коснулся щеки и невесело усмехнулся. — Ну, или его самого повешу. Там посмотрим. Хисын смотрел на него. В его глазах читалось что-то, чему Джейк не мог подобрать названия. Что-то тёплое, почти нежное. Он подумал — просто командир переживает за своих людей. Просто Хисын всегда был странным. Просто война всех меняет. — Ты не никто, — сказал Хисын. Голос его прозвучал мягче обычного. — Ни для него. Ни для меня. Ни для группы. Ты — причина, по которой мы всё ещё живы. Сонхун в том числе. Джейк поднял голову. Их взгляды встретились, и на секунду ему показалось, что Хисын хочет сказать что-то ещё. Что-то важное. Но тот лишь отвёл глаза и прикусил губу — привычка, которую Джейк замечал за ним в минуты раздумий. — Я обещал Хэвон, что мы вернёмся, — сказал Джейк. Хисын кивнул. Медленно. Потом снова посмотрел на него — и что-то в его лице изменилось. Стало отстранённым, почти стеклянным. Как будто он включил какой-то внутренний переключатель. — Ты всё ещё любишь его? — Что? — Джейк моргнул, не ожидая такого вопроса. — Нет, не так. — Он смотрел Джейку прямо в глаза, и взгляд его был чужим: пустым, немигающим, будто говорил не он, а кто-то другой, кто временно занял его тело. — Ты что-нибудь чувствуешь к Сонхуну? Джейк приоткрыл рот. — Это не то, о чём ты думаешь, — продолжил Хисын тем же ровным, механическим голосом. — Мне нужно знать: если с кем-то из вас что-то случится, ожидать ли мне, что второй падёт следом? Это вопрос боеспособности отряда, курсант Шим. Ничего личного. Джейк смотрел на него и чувствовал лёгкое недоумение. Хисын иногда выдавал такие штуки — вдруг становился холодным, официальным, будто забывал, что они не на плацу. Но Джейк привык. Он списывал это на командирскую ответственность. На недосып. На то, что Хисын тащит на себе весь отряд. Он задумался. Дождь стекал по его лицу, но он уже не замечал. Перед глазами вставали картины — яркие, как вспышки. Крыша общаги, залитая лунным светом, и Сонхун, который молча сидел рядом, пока он говорил о дожде. Хэвон на пороге детдома — маленькая фигурка, машущая ему вслед, пока он уходил, пообещав вернуться. И Сонхун — совсем другой Сонхун, живой, тёплый, — который признался ему в любви той ночью, а он не успел ответить. Не потому, что не хотел. Не потому, что не любил. А потому, что Сонхун всегда был окружён другими — яркими, громкими, уверенными в себе. Джейк не верил, что может быть для него кем-то особенным. Он думал, что это пройдёт. Что Сонхун просто запутался. Что утром он проснётся и поймёт, что ошибся, и тогда Джейк потеряет не только любовь, но и смысл жизни. Но наутро Сонхуна уже не было. И та же рука, что когда-то держала его за плечи, ударила его по лицу. И глаза, полные слёз, которые Сонхун так и не сумел спрятать. — Я понял, можешь не отвечать, — сказал Хисын. — Нет. Джейк выпрямился. Расправил плечи, насколько позволяла больная нога, и встал по стойке смирно. — Я, курсант Шим Джеюн, не позволю себе испытывать какие-либо чувства личного характера к сокоманднику Пак Сонхуну до окончания боевых действий и выполнения поставленной задачи. Любые отношения, выходящие за рамки служебных, считаю недопустимыми в текущей обстановке и не соответствующими уставу. Хисын смотрел на него. Секунду. Две. А потом его лицо — только что пустое и официальное — вдруг треснуло. Уголки губ дрогнули, поползли вверх. Он прижал ладонь ко рту, пытаясь сдержаться, но смех прорвался наружу — тихий, почти беззвучный. — Эй, ты чего ржёшь! — возмутился Джейк, но и сам невольно улыбнулся. — Ты слишком милый, курсант Шим. — Хисын протянул руку и потрепал его по мокрым волосам. — Стойку смирно держишь лучше, чем некоторые сержанты. Какой умничка. — Сам ты… блять! — Джейк стряхнул его руку, но без злости. — Я вообще-то серьёзно. Я солдат. — Я знаю. — Хисын убрал ладонь. Он всё ещё улыбался — на этот раз открыто, почти по-человечески. — Иди уже, отдыхай. Завтра трудный день. Джейк кивнул и беззвучно, одними губами, сказал «спасибо». Он развернулся и захромал к деревне, придерживаясь за мокрые стволы. Шёл и думал о том, что Хисын, в общем-то, нормальный мужик. Просто слишком много на себя взвалил. Просто ему тоже нужен кто-то, кому можно доверять. И если этим кем-то оказался Джейк — что ж, он не против. Хисын правда заслуживает поддержки. Он не видел, как командир стоит под дождём и смотрит ему вслед. Не видел, как его лицо медленно меняется — улыбка гаснет, глаза стекленеют, а губы беззвучно шевелятся, повторяя одно и то же: «Не любит. Не любит. Не любит. Он его не любит» Не видел, как его командир прикрывает глаза и глубоко вдыхает, будто пробуя воздух на вкус. Будто запоминая этот момент. Будто сохраняя его где-то глубоко внутри, где уже не действуют ни устав, ни приказы, ни законы войны. Джейк просто шёл к дому, хромая и кутаясь в мокрый плед. Он думал о завтрашнем дне, о карте, о Канныне. Он думал о Сонхуне — с обидой, с горечью, с тем непонятным теплом, которое всё ещё тлело где-то под слоем усталости. Он думал о Хэвон, которая ждала их где-то там, за линией фронта. И он не думал о Хисыне. Потому что Хисын был просто командиром. Странным, замкнутым, иногда слишком пристально смотрящим — но командиром. Тем, кто беспокоится о своих людях. Тем, кто всегда был рядом. Этого пока что было достаточно.

***

Дождь стихал медленно, нехотя, словно сам устал от своей ярости. Капли ещё барабанили по листве, но уже реже, тише. Где-то над морем последний раз грохнул гром и затих. Лес наполнился запахом мокрой хвои и прелой земли. Хисын поднялся первым. Он свернул карту, сунул её в непромокаемый чехол и обвёл взглядом группу. Сону помогал Рики затянуть ремень рюкзака на здоровом плече. Джей коснулся плеча Чонвона — тот поднял голову и кивнул. Джейк сидел под сосной, вытянув больную ногу, и смотрел в темноту. Сонхун стоял чуть поодаль. — Выдвигаемся, — сказал Хисын. — До Сахён-ри шесть километров. Идём без остановок. Никто не спорил. Группа построилась цепочкой и двинулась в темноту. Лес становился гуще. Сосны смыкались над головой сплошным сводом, луна окончательно исчезла за тяжёлыми, рваными тучами, и лишь редкие, болезненно-бледные просветы между ветвями давали достаточно света, чтобы различать тропу — вернее, то, что от неё осталось. Корни выпирали из раскисшей земли, словно вены на старческих руках, камни, отполированные бесконечными дождями, скользили под ногами. Идти было трудно — с каждым шагом ноги вязли в грязи, а мокрая одежда липла к телу, высасывая последнее тепло. Хисын задавал темп быстрее обычного, почти на грани марш-броска, и группа, стиснув зубы, тянулась за ним, растянувшись вдоль тропы рваной, молчаливой цепочкой. Джейк хромал, но держался. Каждый шаг отдавал в бедро тупой, ноющей болью — не острой, не сбивающей с ног, но изматывающей, как зубная боль, от которой невозможно отвлечься. Сонхун шёл позади, и его присутствие ощущалось почти физически — как тень, которую не видишь, но знаешь, что она за спиной. Они не разговаривали после того, что случилось под дождём, — после признания, после пощёчины, после мучительного, рваного разговора, который обнажил слишком многое и не разрешил ничего. Но что-то изменилось. Что-то в том, как Сонхун смотрел на него теперь, — не с холодом, не с привычным отстранением, а с чем-то другим. С чем-то, чему Джейк пока не мог подобрать названия. Это было похоже на осторожность — но не враждебную, а ту, с какой человек касается старой раны, проверяя, зажила ли она. На очередном повороте тропа сузилась до предела — до узкого, зажатого между двумя склонами коридора, куда едва пробивался свет. Здесь деревья подступали вплотную, их мокрые ветви хлестали по лицу, и приходилось протискиваться боком, придерживая оружие и стараясь не поскользнуться на глинистом откосе. Джейк снова споткнулся о корень — толстый, скользкий, выгнувшийся из земли, словно змея. Нога подвернулась с тошнотворным хрустом, и он рухнул на одно колено, больно ударившись ладонью об острый камень. Зашипел от боли. Замер на секунду, тяжело дыша и ожидая — ожидая, что его сейчас подхватят под локоть, рывком поставят на ноги, может быть, буркнут что-то неразборчивое, как делали уже десятки раз за этот бесконечный переход. Но ничего не произошло. Тишина — плотная, ватная, нарушаемая только шумом дождя в кронах. — Тебе теперь вообще поху… Джейк обернулся, договаривая фразу на автомате, — и осёкся. Тропа была пуста. Только деревья — тёмные, мокрые, равнодушные, — и темнота, и дождь, стекающий с ветвей. Сонхуна не было. Ни позади, ни в стороне, ни среди деревьев — вообще нигде. Как будто его никогда здесь не было. Как будто он был призраком, который шёл за ним все эти километры, а теперь растворился в тумане. — Хун? Собственный голос прозвучал глухо и сипло. Джейк поднялся, забыв о боли в ноге, и адреналин, мгновенно ударивший в кровь, заставил его двигаться быстрее, чем он мог себе позволить. Он сделал несколько шагов обратно, вглядываясь в темноту, и липкий, холодный страх уже начинал свой путь от живота к горлу. — Хун! — громче. — Пак Сонхун! Тишина. Ветер шумел в кронах — монотонно, равнодушно. Где-то далеко, на пределе слышимости, глухо ухали взрывы — но это было где-то в другом мире, не здесь. — Сонхун! Блять, Сонхун, ты шутишь?! Никакого ответа. Только лес, и дождь, и темнота, которая сгущалась с каждой секундой, словно сама реальность сворачивалась вокруг него в тугой кокон ужаса. Впереди кто-то остановился — Джейк услышал шаги, торопливые, приближающиеся. Сону обернулся, услышав крик, и почти бегом пошёл обратно по тропе. Его лицо, показавшееся из темноты, было встревоженным — не просто озабоченным, а по-настоящему испуганным. Он слишком хорошо знал Джейка, чтобы не понять: если тот кричит так, значит, что-то действительно случилось. — Ты чего? — Сонхун... его... он ушёл. Нет. Пропал. — Джейк говорил сбивчиво, слова налетали друг на друга, путались, он оглядывался по сторонам, будто надеясь, что Сонхун сейчас выйдет из-за дерева и скажет что-то по типу: «Ты ебанулся? Я просто отстал». Но вокруг был только ветер и мокрая листва. — Сука! Сонхуна нет! Его нет! — В смысле нет? — Сону подошёл ближе, и его рука легла Джейку под локоть — твёрдо, надёжно, — помогая выпрямиться. — Вот так, блять! Был и нету! Шёл за мной, я споткнулся, поворачиваюсь — пусто нахуй! — Твою мать, — выдохнул Сону, и в его голосе было больше усталости, чем злости. — Вам двоим вообще спокойно не живётся. Стой на месте. Стой, я сказал! Он развернулся и побежал вперёд, к голове колонны, продираясь сквозь кусты. Джейк остался стоять, привалившись плечом к дереву и тяжело дыша — рвано, хрипло, словно после долгого бега. Он смотрел в темноту, и в его груди разрастался холодный, липкий страх — такой же, какой он чувствовал там, у мины, когда Феликс, глядя ему в глаза, сказал «уходите». Только теперь было хуже. Тогда он знал, что Феликс уже не вернётся. А сейчас неизвестность разъедала его изнутри, рисовала картины одну страшнее другой. Сону догнал Хисына через полминуты. Командир уже обернулся на шум — его шестое чувство, обострённое до предела, уловило неладное раньше, чем прозвучало первое слово. — Командир, Сонхун пропал. Хисын остановился. Группа замерла за его спиной — усталая, измотанная, но мгновенно собравшаяся в кулак при первых признаках опасности. Рики обернулся, прижимая к груди перевязанное плечо, и его глаза, огромные на бледном лице, были полны тревоги. Джей перевёл взгляд с Сону на командира, и его рука уже лежала на автомате. Чонвон, не услышавший ни слова, но почувствовавший напряжение по тому, как напряглись спины товарищей, поднял голову и посмотрел на Джея — молча, вопросительно. — Как пропал? — спросил Хисын. — Шёл последним. Джейк говорит, обернулся — а его нет. Когда пропал неизвестно, но не более двадцати минут назад. Хисын молчал. Он смотрел на тропу позади, и его лицо было каменным, но в глубине глаз шла напряжённая работа — та самая, которую никто никогда не видел, но результат которой всегда чувствовали все. Сону уже открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, что-то резкое, может быть, даже обвинительное, но в этот момент к ним, хромая и спотыкаясь, подошёл Джейк. Он слышал последние слова. Его лицо было белым как полотно. — Почему мы стоим без дела? — У нас нет времени возвращаться, — ответил Хисын. Голос его стал суше, жёстче. — Мы сейчас находимся в серой зоне. Даже в данный момент мы рискуем всей группой лишь потому, что стоим на месте. Нельзя рисковать. — Хисын, ты ебанутый?! — Голос Джейка сорвался на крик — высокий, отчаянный, звенящий. — Какой нахуй нет времени?! Наш напарник, блять, пропал! Так ещё и в серой зоне! — Джейк, по приказу мы не… — Иди ты в пизду со своими приказами! Джейк развернулся и пошёл обратно по тропе — хромая, спотыкаясь, но не останавливаясь. Его силуэт быстро растворялся в темноте, только слышно было, как он что-то бубнит себе под нос — то ли ругательства, то ли молитвы, то ли и то и другое сразу, перемежая их именем Сонхуна. Хисын рванулся за ним, но Джей перехватил его за плечо — крепко, почти грубо. Не давая пройти. — Блядство, — выдохнул Хисын. — Рики, Сону — за ним! В том округе возможны разведчики, смотрите в оба! Сону уже бежал. Рики, забыв о плече, рванулся следом. Сону и Рики догнали его у самого края оврага. Джейк уже спускался вниз, не разбирая дороги, и с каждым шагом выдавал новую тираду. — Найду — сам нахуй убью. Придурок. Чтоб ещё раз он мне на глаза попался — под танк, блять, лично выложу. И посмотрю, как он там будет со своим каменным лицом лежать. Ни эмоции, блять, ни слова нормального. «Ты моя слабость». Конечно. Слабость у него. Я тебе покажу слабость. Привяжу к дереву и заставлю слушать, как я ору, пока уши не завянут. И про Хэвон расскажу. Всё расскажу. Каждую неделю, каждую поездку, каждое её «когда вернётся братик» — всё выложу и посмотрю, как его каменная рожа треснет. А если не треснет — я флягой об его голову, блять, пиздану... Рики, спускавшийся следом, прыснул. Сону хмуро покосился на него, но сам едва сдерживал уголки губ. Ситуация была не смешной — совсем не смешной, — но Джейк в гневе был отдельным видом искусства. — Всё, заткнись, — оборвал его Сону, когда они спустились на дно оврага. — Мы в серой зоне, так что рот закрыл и смотришь по сторонам. — Я бы услышал, — резко сказал Джейк. — Если бы кто-то взял Сонхуна, был бы шум. Выстрелы. Крик. Шорох. А тут — ничего. Просто тишина, и его нет. Сону нахмурился. Он думал о том же, и мысли эти были неприятными. Чтобы взять Сонхуна без звука — такого Сонхуна, который всегда был начеку, который спал с ножом под подушкой и слышал шаги за полкилометра, — нужен был кто-то очень профессиональный. Или что-то другое. — С другой стороны, — медленно произнёс Сону, — как его могли так тихо взять? — Никак, — отрезал Джейк. — Если бы его брали, он бы, как минимум, сопротивлялся. — Тогда что? — Не знаю. — Голос Джейка дрогнул. — Может, упал? Может, ранен? Может, просто... не знаю. — Диверсанты? — снова предположил Рики. — Если они работали тихо, сняли его без шума... — Я бы услышал хоть шорох, — повторил Джейк. — Я шёл прямо перед ним. Если бы что-то случилось, он бы хотя бы крикнул. Даже если он меня терпеть не может, он бы не дал себя увести просто так. — Значит, он сам ушёл, — сказал Сону, и это прозвучало как приговор. — Нет. — Джейк мотнул головой. — Он бы не бросил группу. Он слишком... он не такой. — Он человек, Джейк. — Сону говорил тихо, но твёрдо. — Он устал. Мы все устали. — И что? Думаешь, он решил прогуляться в серой зоне? С моей винтовкой блять?! — Джейк повысил голос, но Рики шикнул на него, и он замолчал, стиснув зубы. — Мы найдём его, — сказал Рики, и в его голосе прозвучала убеждённость, которой он сам не чувствовал. — Сонхун не из тех, кто сдаётся. Он просто так не пропадёт. — Спасибо, блять, утешил. — Джейк пошёл дальше, раздвигая мокрые ветки, и его плечи были напряжены так, что куртка на спине натянулась. Они прошли ещё несколько десятков метров, когда Рики вдруг замер. Остановился так резко, что Сону, шедший следом, едва не врезался в него. Его лицо, и без того бледное от перенапряжения, стало абсолютно белым. Глаза, широко открытые, смотрели куда-то вверх и вперёд, на край оврага, туда, где старая сосна раскинула свои корявые ветви над склоном. Губы дрогнули, но не издали ни звука. — Рики? — Сону подошёл ближе и проследил за его взглядом. То, что он увидел, заставило его замереть. На ветке, протянутой горизонтально над склоном, висело тело. Оно было в их форме — южной, со знакомыми нашивками, с таким же, как у них, снаряжением. Руки безвольно свисали вниз, голова была опущена на грудь, и длинные ноги почти касались земли, слегка покачиваясь от ветра. Тело было изуродовано — не просто убито, а именно изуродовано. Форма пропиталась кровью насквозь, и даже в темноте было видно, как она темнеет на груди и животе, стекая вниз и капая в грязь под ногами. — Нет... — прошептал Рики. — Нет, нет, нет... Он попятился, споткнулся о корень и едва не упал. Лицо его исказилось гримасой такого ужаса, какого Сону не видел даже после боя. Джейк, шедший чуть позади, догнал их. Он увидел тело. Увидел форму. Увидел кровь, капающую в грязь. И на секунду — всего на одну, крошечную секунду — его сердце остановилось. Он почувствовал, как холод растекается от груди к конечностям, как мир сужается до одной точки — до этого тела, висящего на ветке. Но потом он посмотрел на плечи, на то, как сидит форма, на длину рук, на посадку головы. И выдохнул. — Это не он. — Что? — Рики отнял руку от лица и посмотрел на Джейка мокрыми, красными глазами. — Это не Сонхун. — Джейк подошёл ближе, припадая на больную ногу, и встал прямо под телом. Он задрал голову, вглядываясь в лицо мертвеца, и на его собственном лице отразилось сложное чувство — облегчение, смешанное с ужасом и скорбью. — У этого парня, как минимум, рост другой. И волосы короче. Это не он. Рики, это не он. Рики медленно опустился на землю, привалившись спиной к дереву. Его всё ещё трясло, но лицо начало понемногу возвращать краски. Он закрыл глаза и что-то зашептал — то ли молитву, то ли ругательство, то ли благодарность небесам за то, что это не Сонхун. Сону подошёл ближе и тоже посмотрел на тело. Его лицо, только что напряжённое от страха, теперь стало сосредоточенным — профессиональным, как у врача, которым он и был. Он приподнял голову мертвеца за подбородок, вгляделся в лицо, потом опустил взгляд на раны. Пальцы — привыкшие к крови, к бинтам, к швам — осторожно коснулись края раны на груди. — Тело висит здесь больше суток. — сказал он тихо. — Судя по характеру ран, его убивали долго — множественные колотые ранения, нанесённые с разной силой, как будто пробовали разные инструменты. Причина смерти — не одна конкретная рана, а совокупная кровопотеря и, скорее всего, болевой шок. Его пытали. Долго. — Он помолчал, убирая пальцы с раны. — А потом повесили. Как трофей. — Они оставили его здесь как предупреждение. — закончил за него Джейк. Он смотрел на раны, на то, как изрезана форма, на то, как кровь пропитала ткань насквозь. — Или как приманку. — Сону огляделся по сторонам, и его пальцы крепче сжали автомат — тот самый, который он забрал у Чонвона, когда тот отдал его без слов, понимая, что Сону нужнее. — Нужно уходить. Если они оставили тело здесь, значит, они где-то рядом. — Сонхун ещё где-то тут. — Джейк оторвал взгляд от мёртвого солдата. Его глаза снова стали жёсткими, сосредоточенными. — Мы должны найти его раньше, чем они. Пошли. — Разделимся, — сказал Сону. — Так быстрее. Овраг разветвляется впереди. Рики налево, я прямо, Джейк направо. У тебя хотя бы пистолет есть? — Да. — Джейк похлопал по кобуре на бедре. Его винтовка осталась у Сонхуна, и теперь только старый табельный пистолет с четырьмя патронами в магазине был его единственной защитой. — Тогда идём. Если что стреляй. Услышим. — Или ори, — добавил Рики, поправляя автомат на здоровом плече. — Лучше и то и другое. Они разошлись. Рики скрылся за деревьями слева, Сону двинулся прямо по дну оврага, и вскоре их шаги стихли, растворились в шуме дождя. Джейк остался один. Он двинулся направо, припадая на больную ногу, и каждый шаг отдавался в лодыжке глухой, ноющей болью. Пистолет он держал наготове, сняв с предохранителя, и его глаза обшаривали каждую тень между стволами. Овраг здесь становился уже и глубже. Деревья смыкались над головой, почти не пропуская свет. Пахло сыростью, грибами и чем-то сладковатым — то ли гниющими листьями, то ли чем-то похуже. Джейк шёл медленно, стараясь не шуметь, и его сердце колотилось где-то в горле. Страх за Сонхуна смешался с холодной, липкой тревогой за себя — один в серой зоне, с пистолетом против возможного отряда диверсантов, — но он гнал эти мысли прочь. Ветка хрустнула под ногой. Он замер. Прислушался. Тишина. Только дождь шумит в кронах, и где-то далеко ухает сова. Он сделал ещё шаг — и вдруг заметил след. На глинистой земле, размытой дождём, отпечатался чёткий контур армейского ботинка. Свежий — края ещё не оплыли, не разгладились под каплями. Джейк наклонился, вглядываясь. Рисунок подошвы был южным — таким же, как у него, как у Сонхуна. След шёл вглубь оврага, туда, где деревья смыкались сплошной стеной. — Хун, — прошептал он и двинулся по следу. Следы привели его к небольшой поляне — скорее, даже не поляне, а прогалине между деревьями, где земля была истоптана сильнее. Здесь явно что-то происходило. В центре — следы борьбы: разбросанная листва, глубокие борозды от каблуков, сломанная ветка. И кровь. Несколько капель на камне у края прогалины — тёмные, почти чёрные, размытые дождём, но ещё свежие. Джейк присел на корточки и коснулся пальцем — кровь была липкой. Совсем недавняя. Он огляделся по сторонам. Кто-то боролся здесь. Кто-то упал. Кто-то истекал кровью. Но трупов не было. И Сонхуна тоже. Только кровь, и следы, и тишина. — Блять, — выдохнул Джейк. В кустах что-то мелькнуло. Он вскинул пистолет, палец лёг на спуск. Сердце бухало в груди. Из кустов, прихрамывая, вышла тощая, облезлая лиса. Она посмотрела на Джейка мутными, голодными глазами и скрылась в темноте. Джейк выдохнул и опустил оружие. Он пошёл дальше по следам, которые уводили от прогалины вглубь оврага. Он почти бежал, не обращая внимания на боль в ноге, и его голос снова и снова выкрикивал имя Сонхуна — громко, отчаянно, с той яростью, за которой прятался страх. Следы уводили в самую гущу, туда, где деревья смыкались так плотно, что приходилось протискиваться боком. И там, у подножия старой, раскидистой сосны, Джейк наконец увидел его. Там, у корней, кто-то сидел. Спиной к нему. Не двигался. — Сонхун. Ответа не было. Джейк подошёл ближе — осторожно, словно боялся спугнуть видение. Сонхун сидел на земле, привалившись спиной к дереву. Автомат лежал рядом, наполовину утонув в грязи — он даже не потрудился положить его аккуратно, а рядом с ним, дулом вниз, валялась винтовка Джейка. Нож по-прежнему был на поясе, нетронутый. Он не был ранен — ни крови, ни следов борьбы. Не был без сознания — его глаза были открыты. Он просто сидел, опустив голову, и не двигался. Его поза была неестественно расслабленной, и в этом расслаблении было что-то жуткое, куда более пугающее, чем любая рана. Человек, который всегда был воплощением дисциплины, сейчас выглядел так, словно его тело существовало отдельно от его воли. Джейк опустился перед ним на колени, прямо в грязь, не заметив холода. Его руки уже тянулись к Сонхуну — ощупать плечи, грудь, проверить, нет ли крови. Пальцы двигались быстро, машинально, как учили на курсах первой помощи, — проверить ключицы, рёбра, живот, бока. Ничего. Ни ран, ни крови. — Пак, что произошло? Ты ранен? Мне позвать Сону? — Джейк обернулся и закричал в темноту, и голос его, сорванный, охрипший, разнёсся по оврагу: — Сону! Сону, Рики, сюда! Сонхун медленно, очень медленно поднял голову. Его глаза — те самые глаза, которые всегда смотрели с холодной, непробиваемой уверенностью, — были открыты, но он смотрел сквозь Джейка. Куда-то в темноту, куда-то за пределы этого леса, куда-то, куда Джейк не мог за ним последовать. — Я умер, — произнёс он. Голос был глухим, чужим, лишённым интонаций. Джейк замер. Его руки, только что ощупывавшие Сонхуна в поисках ран, остановились на его плечах и сжали их — сильно, почти до боли. — Что? Ты всё-таки ранен? Сонхун помотал головой. Медленно, едва заметно. — Тогда что произошло? Что значит умер, Сонхун?! Сонхун немного помолчал, глядя Джейку прямо в глаза. Его взгляд был пустым, но в самой глубине этой пустоты что-то дрожало — что-то, что он прятал слишком долго. — Я умер ещё в тот день, когда меня забрали. Джейк помолчал, переваривая слова. Его лицо менялось — от непонимания к осознанию, от осознания к чему-то, что было глубже и страшнее. — Да я тебя сам, блять, убью, придурок! — Джейк встряхнул его за плечи, не сильно, но ощутимо, и его голос сорвался на крик, полный ярости и облегчения одновременно. — Ты просто конченный ублюдок нахуй! Ты не представляешь, как мы переживали, а ты сидишь тут и говоришь, что умер?! Да знал бы я, что с тобой всё хорошо, никогда бы за тобой не вернулся! И остался бы ты гнить один посреди всей войны, ты этого хочешь?! Сонхун посмотрел на него. В его глазах — впервые за всё время — что-то дрогнуло. Не тепло. Не благодарность. Что-то другое. Что-то, похожее на пробуждение. Как будто внутри него, где-то глубоко, зажглась крошечная искра, которую он сам считал давно погасшей. — Я просто устал, — сказал он. И в этих трёх словах было больше правды, чем во всём, что он говорил за последние месяцы. — Я тоже устал! — Джейк почти кричал, и его голос дрожал от переполнявших его эмоций. — Мы все устали! Ты думаешь, у меня есть силы? Ты думаешь, мне было в кайф сейчас тащиться за тобой в серой зоне, хотя командир был против? Но я всё равно пришёл за тобой, так что вставай, ублюдок! Он схватил Сонхуна за руку и рванул вверх — сильно, решительно, так, как вытаскивают человека из-под обломков. Сонхун поднялся — медленно, неуверенно, как будто тело слушалось его с трудом, как будто он заново учился управлять собственными конечностями. Его пальцы сжали ладонь Джейка — не сильно, почти неуловимо, но достаточно, чтобы тот почувствовал. Чтобы тот понял: он не один. Сону и Рики уже бежали к ним, продираясь сквозь кусты. Сону на ходу расстёгивал аптечку, готовый ко всему. — Он в порядке! — крикнул Джейк, увидев их, и в его голосе прозвучало облегчение — огромное, как морская волна, смывающая всё на своём пути. — Он цел. Просто... просто дурак. Сону остановился, тяжело дыша. Посмотрел на Сонхуна — на его бледное, осунувшееся лицо, на дрожащие руки, на разбитую губу, которую тот прикусил до крови. Потом перевёл взгляд на Джейка — на его грязные колени, мокрое лицо, расширенные глаза, в которых всё ещё плескался страх. И покачал головой. — Боже. Валите с глаз моих, — сказал он. Голос его был усталым, но в нём слышалась странная, почти братская теплота. — Вы меня сами быстрее убьёте, придурки. Рики хмыкнул, но промолчал — сил говорить не было. Джейк взял Сонхуна за руку и повёл вверх по склону. Это было неудобно, неловко — два измотанных человека, цепляющихся друг за друга, — но они шли. Сону и Рики двигались следом, переглядываясь и ничего не говоря. Когда они выбрались на тропу, группа уже ждала их. Хисын стоял впереди, скрестив руки на груди. Его лицо было неизменным — та самая маска, которую он носил не снимая, — но глаза горели. Тем самым странным, пугающим огнём, который иногда появлялся в них, когда он смотрел на Джейка. Сейчас этот огонь был направлен на Сонхуна, и в нём не было ни капли тепла. Джей стоял чуть поодаль, придерживая Чонвона за плечо — тот, казалось, чувствовал напряжение каждой клеткой своего беззвучного мира. Сонхун поднял голову и встретил взгляд Хисына. Ничего не сказал. Ни оправданий. Ни объяснений. Он просто стоял — всё ещё пошатываясь, всё ещё сжимая ладонь Джейка, — и ждал. Хисын шагнул вперёд — резко, почти неуловимо, — и его кулак влетел прямо в челюсть Сонхуна, так, что голова дёрнулась в сторону. Звук удара был глухим. Сонхун пошатнулся, но устоял — удержался на ногах чудом или упрямством. Джейк дёрнулся было вперёд, но Сону перехватил его за плечо и держал крепко, не давая вмешаться. — Ты покинул свой пост, — произнёс Хисын. — Ты оставил группу без прикрытия. Ты заставил троих человек искать тебя в серой зоне. Тебе слишком повезло с командой, и, как я вижу, незаслуженно. Будь ты в другом отряде, сгнил бы подавно. Клянусь, если будет ещё одна такая выходка — я сам тебя застрелю. Понял? Сонхун вытер кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони, посмотрел на Хисына — прямо, не отводя взгляда, — и в этом взгляде не было ни вызова, ни обиды. Только вымученное смирение. — Понял, — сказал он. — Тогда встать в строй. Выдвигаемся. Группа двинулась дальше. Джейк и Сонхун снова шли рядом, и расстояние между ними сократилось до полуметра. Сонхун не сказал ни слова. Челюсть его уже начала опухать, кровь на губе запеклась тёмной коркой. Джейк тоже молчал — он выговорился там, в овраге, и теперь внутри было пусто и тихо. Но когда тропа стала шире, он на секунду коснулся плеча Сонхуна — коротко, легко, кончиками пальцев. Сонхун не ответил. Но его пальцы, мёртвой хваткой сжимавшие автомат, чуть расслабились. Впереди, за холмами, уже занимался рассвет — сначала просто посветлевшая полоска на востоке, потом робкий, размытый дождём золотистый свет, пробившийся сквозь тучи. Первый переход близился к концу, и где-то там, впереди, в пятнадцати километрах от маяка, их ждала заброшенная рыбацкая деревня. Укрытие. Передышка. Может быть, даже надежда.

***

Сахён-ри встретила их тишиной. Заброшенная рыбацкая деревня на сваях, несколько покосившихся домов, ржавые лодки, вытащенные на берег. Волны бились о деревянные опоры причала — размеренно, ритмично, как дыхание огромного зверя. Над морем занимался рассвет, серый и промозглый. Ветер нёс запах соли, гниющей рыбы и мокрого дерева. Хисын поднял руку. Группа остановилась у крайнего дома. — Сону — осмотреть раненых. Сонхун — проверить периметр. Джей — на пост у входа. Остальным отдыхать. Через десять минут — собрание. Никто не спорил. Все были слишком вымотаны. Сону опустился на колени прямо на деревянный настил и начал развязывать аптечку. Рики сел рядом и закрыл глаза. Джей помог Чонвону устроиться у стены, потом встал у двери, опираясь на пулемёт. Джейк захромал вдоль домов. Ему нужно было сесть. Нога болела так, что перед глазами плыло. Он выбрал дом на отшибе — старый, с провалившейся крышей, но с целыми стенами и уцелевшим камином. Внутри пахло плесенью и солью. Он опустился на пол у стены, вытянул больную ногу и привалился затылком к холодным доскам. Винтовку положил рядом. Закрыл глаза. Сонхун вошёл через несколько минут. Он обошёл деревню, проверил подходы, убедился, что серых нет. Двигался он всё ещё медленно, но уже увереннее — как будто короткий срыв в овраге выпустил что-то, что копилось слишком долго, и теперь ему стало легче. Он сел рядом с Джейком. Не спрашивал разрешения. Не говорил ни слова. Джейк не прогонял его. Ему было всё равно. Или, наоборот, не всё равно — он сам не понимал. День тянулся медленно. Серое небо висело низко над морем, и солнце так и не показалось. Группа отсыпалась в нескольких домах, выставленные посты сменялись каждый час. Сону с Рики уснули, привалившись к стене, и проспали почти до полудня. Джей и Чонвон дежурили по очереди, и Джей каждый раз касался плеча друга, прежде чем уйти на пост — просто чтобы тот знал, что он рядом. К вечеру небо немного прояснилось. Ветер стих, и море затихло. Группа собралась в главном доме — самом большом из уцелевших, с камином и деревянным столом. Сону развёл огонь, и впервые за долгое время они сидели в тепле. Хисын развернул карту. — До Каннына осталось около восьмидесяти пяти километров. Идём дальше завтра, как стемнеет. Маршрут — вдоль берега, через холмы. Вопросы? Вопросов не было. Все слишком устали. — Тогда всем отдыхать. Сегодня я сам дежурю. Группа разбрелась по домам. Джейк остался сидеть у камина, глядя в огонь. Спать не хотелось. Мысли текли вяло, без чётких очертаний — обрывки воспоминаний, лица, голоса. Сонхун, сидящий под деревом и говорящий «я умер». Хисын, бьющий его в челюсть. Феликс, улыбающийся сквозь слёзы там, на мине. Он потёр переносицу и вздохнул. Нога болела, но уже терпимо — тупая, ноющая боль, к которой он почти привык. Дверь скрипнула. Джейк не обернулся — он узнал шаги. Хисын всегда ходил одинаково: твёрдо, уверенно, с той особой командирской выправкой, которая не исчезала даже после тридцати километров марша. Он пересёк комнату и сел рядом — на перевёрнутый ящик, достаточно близко, чтобы Джейк чувствовал тепло, исходящее от его тела. — Не спится? — спросил Хисын. — Не. А ты чего тут? Ты же сказал, что сам дежуришь. — Я и дежурю. Просто здесь теплее. Джейк хмыкнул, но ничего не сказал. В камине потрескивали дрова, отбрасывая на стены дрожащие оранжевые отсветы. Ветер выл снаружи, но здесь, у огня, было почти уютно. Они сидели молча, и это молчание было почти комфортным — как раньше, до всего, до маяка, до порта, до того, как Хисын начал смотреть на него этим странным, пугающим взглядом. — Ты когда вообще в последний раз нормально спал? — спросил Хисын, кивая на тёмные круги у Джейка под глазами. — Кажется, позавчера. Не помню. — Это заметно. Выглядишь как труп. — Спасибо, командир. Очень вдохновляет. — Обращайся. Джейк фыркнул и потянулся к котелку, который Сону оставил у края камина. Воды оставалось на донышке, но она была ещё тёплой. Он сделал глоток и протянул котелок Хисыну. Тот взял, но пить не стал — просто держал в руках, грея ладони о тёплый металл. — Знаешь, чего мне сейчас хочется? — сказал Джейк, глядя в огонь. — Чего? — Вкусно покушать. Не сухпайка, не галет, не этой бурды из концентратов. А чего-нибудь горячего, домашнего. Хисын хмыкнул. — Моя мать готовила ттокпокки каждую среду. Говорила, что это традиция. Я потом уже понял, что никакой традиции не было — просто по средам на рынке были скидки на рисовую муку. — Серьёзно? — Джейк повернул голову. — Ты никогда не рассказывал о семье. — Ты не спрашивал. — Ну так я спрашиваю сейчас. Хисын помолчал. Сделал глоток из котелка, поморщился — вода была почти холодной. — Мать работала в прачечной при госпитале. Отец — на верфи. Жили в крошечной квартире в Канныне, вчетвером в одной комнате, но по средам у нас всегда был ттокпокки. Даже когда денег не было, мать всё равно его готовила. Говорила, что если в доме есть хоть какая-то традиция, значит, мы ещё не на дне. — А сестра? — Старше меня на три года. Уехала в столицу, когда началась война. Я не знаю, где она сейчас. — Он покрутил котелок в руках. — Может, тоже где-то на фронте. Может, уже нет. Я давно перестал гадать. Джейк не нашёлся с ответом. Он смотрел на Хисына — на его лицо, которое сейчас не было ни каменным, ни пугающим, а просто усталым, — и думал о том, что за всё время их службы он ни разу не спрашивал его о прошлом. Не потому что не хотел. Просто Хисын никогда не давал повода. Он всегда был командиром — и только. — А ты? — Хисын поднял голову. — Кроме еды, что вспоминаешь? — Много чего. Рынок в нашем районе, по выходным. Там продавали жареную рыбу на палочках, и мы с ребятами вечно дрались за последнюю порцию. Один раз я проиграл и так разозлился, что запустил камнем в ларёк. Разбил стекло. Потом месяц отрабатывал. Хисын усмехнулся. — Ты с детства был проблемой. — А ты сомневался? — Нет. — Хисын покачал головой, и на его губах мелькнула тень улыбки. — Ни на секунду. Они замолчали. В камине трещало полено, выбросив сноп искр. Ветер за стенами стихал — наверное, к утру будет ясно. — Как думаешь, — сказал Джейк, — когда всё это закончится, мы сможем туда вернуться? — Если южные силы удержат оборону — да. Если нет — будем пробиваться дальше на юг. — Это я и без тебя знаю. Я не про стратегию. Я вообще. Хисын посмотрел на него. — Я не знаю, Джейк. Я давно перестал гадать. Может, поэтому до сих пор жив. — А зря. Иногда полезно представить, ради чего ты вообще всё это тащишь. — А ты представляешь? — Иногда. — Джейк прикрыл глаза. — Университет. Рынок. Мои близкие. И чтобы никто не стрелял. Вот моя программа-минимум. — Амбициозно. — Я вообще парень простой. Хисын смотрел на него. Отсветы пламени плясали в его глазах, и что-то в его лице менялось — медленно, почти незаметно, как тень, ползущая по стене. Он не отвечал. Просто смотрел, и в этом взгляде было что-то, от чего у Джейка пробежал холодок по спине. — Ты чего? — спросил он. Хисын моргнул. Его губы дрогнули в лёгкой, почти застенчивой улыбке — такой, какой Джейк никогда у него раньше не видел. — Ты очень красивый. Джейк фыркнул. Неловко, скомкано. — Конечно, особенно сейчас. Грязный, потный. Просто модель. — Я серьёзно. — А я нет. — Джейк снова отвернулся к огню, но почувствовал, как Хисын придвинулся ближе. Их плечи почти соприкасались. Он слышал его дыхание — ровное, спокойное, но какое-то слишком глубокое, как будто Хисын пытался сдержать что-то внутри. — Джейк-и. От этого «Джейк-и» у него внутри всё сжалось. Так его называли только самые близкие. Сонхун. Хэвон. Мама когда-то. А теперь — Хисын, и в его устах это звучало неправильно, как фальшивая нота в знакомой мелодии. — Я не шучу. — Хисын положил руку на его колено. Ладонь была широкой, горячей. Джейк медленно повернул голову. Их взгляды встретились. И в этот момент он увидел это — то самое выражение, которое уже видел однажды, когда Хисын стоял у маяка на луже крови Донсу, глядя в море, куда скинули его труп. Тёмный, голодный огонь в глубине зрачков. Слишком пристальный взгляд. Лёгкая, едва заметная дрожь ресниц, как у человека, который с трудом сдерживает себя. — Хисын... — Я серьёзно, — повторил Хисын, и его пальцы чуть сжались на колене Джейка. — Я не просто так это говорю. Ты... ты особенный. Для меня. — Слушай, может тебе следует пойти спать, я вместо тебя... — Может, — уголок губ Хисына дрогнул, но улыбка вышла странной, неживой, — но не уйду. Ты знаешь, почему? Он помолчал, и в его голосе появилось что-то новое — мягкое, интимное, от чего у Джейка пробежал холодок по спине. — Ты единственный, кто меня не боится. Джейк смотрел на него. Сердце забилось быстрее. Он уже понял, к чему всё идёт. Понял по тому, как Хисын смотрел на него — не как командир на бойца, не как друг на друга, а как-то иначе. Голодно. Собственнически. И от этого понимания внутри всё сжалось в тугой, холодный ком. — А должен? — спросил он, и его голос прозвучал тише, чем он хотел. — Нет. Не должен. — Хисын смотрел на него, и в его глазах горел тот самый огонь — тёмный, голодный. — Ты вообще ничего мне не должен. Но ты всё равно здесь. Рядом. Он протянул руку и коснулся щеки Джейка — осторожно, почти благоговейно, как прикасаются к иконе. Пальцы были сухими и горячими. Джейк замер. Сердце пропустило удар, потом забилось часто, тяжело, где-то в горле. — Хисын? — Тише. Он наклонился ближе. Медленно, словно давая время привыкнуть. Его дыхание пахло металлом и чем-то сладковатым, их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Джейк почувствовал тепло, исходящее от его кожи, увидел, как расширены зрачки, как дрожат ресницы. Хисын собирался его поцеловать. Джейк отшатнулся. Резко, инстинктивно, как от удара. Плед упал с плеч на пол. — Убери руку. Хисын не убрал. Он опустил ладонь с его щеки, но только затем, чтобы перехватить запястье — крепко, цепко, не оставляя шанса вырваться. Его пальцы были как стальные скобы. — Почему? — Голос Хисына прозвучал почти обиженно. Он смотрел на Джейка грустным, непонимающим взглядом, и в этом взгляде было что-то детское, что-то жалкое, отчего становилось ещё страшнее. — Ты тоже меня ненавидишь? — Я не... — Тогда почему? — Вторая рука легла на бедро Джейка, чуть выше колена. Ладонь была широкой, тяжёлой, и она начала медленно двигаться вверх — не грубо, но настойчиво, поглаживая ткань штанов большим пальцем. — Ты ведь тоже чувствуешь это. Просто боишься признаться. — Хисын, что ты делаешь? — Голос Джейка сорвался на полуслове. Он попытался отодвинуться, но Хисын держал его за запястье, а ящик, на котором он сидел, упёрся в стену — отступать было некуда. Хисын страшно улыбнулся. Это была не та улыбка, которую Джейк видел у него раньше — редкая, сдержанная. Эта была другой: широкой, открывающей зубы, и в ней не было ни тепла, ни радости. Только уверенность. Только право. — Разве не видно? Он рванулся вперёд и впился в губы Джейка — не поцеловал, а именно впился, ударил ртом о рот так, что их зубы столкнулись с глухим, тошнотворным стуком. Джейк почувствовал, как кровь с его собственной губы хлынула в рот, смешиваясь со слюной. Он замычал, попытался оттолкнуть Хисына здоровой рукой, но тот лишь прижал его сильнее, запустив пальцы в волосы на затылке и фиксируя голову на месте. Его язык протиснулся между разбитых губ, скользкий и чужой, и это было так отвратительно, так неправильно, что Джейка замутило. Он рванулся изо всех сил и оттолкнул Хисына обеими руками. Тот пошатнулся, но устоял. Его глаза горели, дыхание было тяжёлым и частым, на губах блестела кровь — кровь Джейка. — Ты... ты ебанутый?.. — выдохнул Джейк. Хисын замер на секунду. Что-то в его лице дрогнуло — может быть, осознание, может быть, удивление, что его оттолкнули. Но оно исчезло так же быстро, как появилось. Он снова шагнул вперёд, и в этом движении не было ни сомнения, ни вины. Только уверенность хищника, который знает, что добыча никуда не денется. — Ты просто боишься, это нормально... — Его голос стал мягче, почти ласковым, и от этого контраста с тем, что только что произошло, у Джейка внутри всё оборвалось. Он понял: Хисын не слышит его. Он слышит только то, что хочет слышать сам. — Я не боюсь, я... — Боишься, — повторил Хисын. — Но я не сделаю тебе больно. Я никогда тебе не сделаю больно. Просто позволь мне... Он снова потянулся к Джейку — на этот раз медленнее, словно укрощая испуганное животное. Джейк выставил руку — здоровую, забинтованную, — и резко упёрся ему в грудь. — Хисын, отойди! Что-то в его голосе — может быть, отчаяние, может быть, страх — пробило пелену. Хисын посмотрел на его ладонь. Потом на его лицо. И в его глазах что-то потухло. Одновременно — что-то другое вспыхнуло. Не злость. Не обида. Что-то более тёмное. — Ты не понимаешь, — сказал он. И это прозвучало как приговор. Джейк не успел ответить — Хисын схватил его за ворот куртки и рванул на себя. Резко, без предупреждения, так, что пуговица отлетела и покатилась по полу. Джейк вскрикнул, но крик оборвался, захлебнувшись, когда спина ударилась о каменный пол, выбивая воздух из лёгких. Хисын навалился сверху, придавливая его всем своим весом. Колено упёрлось в бедро, пригвождая к доскам, одна рука зафиксировала запястья над головой — мёртвой хваткой, от которой онемели пальцы. Вторая легла на горло — не душила, но держала, контролировала, и большой палец медленно поглаживал кадык. Джейк рванулся, выгнул спину, попытался сбросить его с себя, но Хисын был тяжелее, сильнее, и его тело было как каменная плита. — Хисын, блять, отпусти! — Джейк почти кричал, и голос его сорвался на высокой ноте, заметался под низким потолком. Но в доме было пусто, стены были толстыми, сложенными из дикого камня, ветер выл снаружи, и никто не слышал. — Прекрати! Сука, это не смешно! Хисын наклонился ближе. Его лицо было в нескольких сантиметрах, и в нём не было ни злобы, ни похоти — только странное, пугающее спокойствие, как у человека, который делает то, что считает правильным. Он смотрел на Джейка почти нежно, и от этой нежности становилось ещё страшнее. — Тише, — прошептал он, и его дыхание обожгло разбитую губу. — Всё хорошо. Я не сделаю тебе больно. — Ты конченый?! Ты уже делаешь! — Нет. — Он покачал головой, и его губы изогнулись в подобии улыбки. — Ты просто сопротивляешься. Но это пройдёт. Со временем. Он наклонился и впился губами в шею Джейка — не в губы, а именно в шею, под ухом, туда, где кожа была тонкой и чувствительной, где бился пульс. Джейк дёрнулся, попытался отвернуться, но Хисын прижал его голову к полу, удерживая за подбородок, и продолжил. Его губы двигались жадно, грубо, он целовал и кусал одновременно — прикусывал кожу, засасывал её до боли, до хруста капилляров под зубами, оставляя мокрые, горячие следы. Джейк чувствовал, как его зубы царапают кадык, как язык скользит по ключице, спускаясь ниже, к яремной ямке, и от каждого прикосновения внутри что-то сжималось в тугой, тошнотворный ком. — Блять, пожалуйста... — голос Джейка сломался. Он больше не кричал. Он просил. Слова выходили сдавленными, полузадушенными, мешались со слезами. — Остановись, прошу... Я не хочу... Хисын... Ты просто не в себе... Хисын поднял голову и посмотрел на него. Его глаза горели, но в них не было садистского удовольствия — там было что-то другое. Что-то, похожее на одержимость, на болезненную, извращённую заботу, которая не признавала границ. Он смотрел на Джейка — на его разбитую губу, на багровые пятна, расползающиеся по шее, на слёзы, текущие по вискам, — и улыбался. Нежно. Ласково. — Джейк-и, почему ты плачешь? — спросил он, и в его голосе прозвучало искреннее непонимание. — Я же аккуратно. Я же просто люблю тебя. Разве ты не видишь? Джейк не ответил. Он просто закрыл глаза, и слёзы продолжали течь из-под век, заливая уши, смешиваясь с кровью на губах. Он перестал вырываться. Тело обмякло, стало ватным, чужим. Он лежал на холодном полу, придавленный телом человека, которого он ещё недавно считал командиром, и чувствовал, как его губы снова касаются шеи — на этот раз нежнее, почти бережно, — и от этой нежности было хуже, чем от боли. Хуже, чем от всего, что он пережил за эту войну. Хуже, чем когда пропал Сынмин. Хуже, чем когда Джисона пристрелили у него на глазах. Потому что тогда была война. А это было ебучее предательство. Дверь скрипнула. Хисын замер. Его голова дёрнулась вверх, пальцы на запястьях Джейка напряглись. В проёме, на фоне серого, умирающего вечернего неба, стоял Чонвон. Его наушники были спущены на шею, в одной руке он держал автомат — тот самый, который собирался чистить, — и сейчас это оружие, безвольно опущенное стволом вниз, выглядело забытым, ненужным. Он застыл на пороге, и его лицо — обычно спокойное, мягкое, — за долю секунды изменилось до неузнаваемости. Сначала было непонимание: брови сошлись к переносице, рот приоткрылся, словно он пытался осмыслить увиденное. Потом — осознание. Медленное, страшное, как лавина. Его глаза, расширившись, вбирали в себя картину: Джейк на полу, прижатый к доскам, с задранной курткой, с залитым слезами лицом, с разбитой в кровь губой. Хисын над ним, с горящими, безумными глазами, с кровью Джейка на губах. Багровые пятна на шее — засосы, укусы, следы чужих зубов. Джейк, который не сопротивляется, потому что сил больше нет. Джейк, который плачет, закрыв глаза, словно надеется, что если он не видит этого, то этого не существует. Чонвон побледнел. Резко, страшно — так, что даже в неверном свете камина было видно, как кровь отхлынула от его лица. Его глаза наполнились ужасом — не страхом за себя, не боевым адреналином, а чистым, беспримесным ужасом. Автомат выпал из его пальцев и с грохотом ударился о каменный пол, но он даже не заметил этого. Он не слышал грохота. Он не слышал ничего. Но он видел. И этого было достаточно. Хисын медленно поднялся. Его лицо было каменным — ни страха, ни смущения, ни злости. Только холод. Только раздражение от того, что его прервали. Он посмотрел на Чонвона — долгим, тяжёлым взглядом, — и в этом взгляде было что-то, чего Чонвон не мог услышать, но мог почувствовать. Предупреждение. А потом он развернулся и вышел — так же молча, как вошёл, даже не взглянув на Джейка. Чонвон не смотрел ему вслед. Он бросился к Джейку — упал на колени рядом с ним. Он не знал, с чего начать. Он видел кровь, видел слёзы, расползающиеся на глазах, видел багровые отметины на шее, и его лицо исказилось гримасой такой боли, словно это его самого только что втоптали в пол. Он приподнял Джейка за плечи — осторожно, очень осторожно, — помогая ему сесть. Джейк не открывал глаз. Его тело было безвольным, как у тряпичной куклы, и он всё ещё дрожал — мелкой, непрекращающейся дрожью. Чонвон сдёрнул с ящика плед — тот самый, который упал, когда Джейк отшатнулся, — и накинул ему на плечи. Не просто накинул. Закутал. Плотно, заботливо, подоткнув края под дрожащие пальцы, словно укутывал ребёнка. Потом, не раздумывая, стянул с себя собственную куртку и набросил сверху — ещё один слой, ещё одна защита. Его движения были быстрыми, лихорадочными, но в них чувствовалась какая-то отчаянная нежность. Когда Джейк наконец открыл глаза — мутные, красные от слёз, с воспалёнными веками и запёкшейся кровью на разбитой губе, — Чонвон уже сидел перед ним на коленях. Он не двигался, не пытался торопить, не задавал вопросов вслух, зная, что Джейк всё равно не сможет сейчас говорить. В одной руке он держал маленький потрёпанный блокнот — тот самый, с загнутыми уголками и трещиной на обложке, который они завели для общения ещё в первую неделю после того, как Чонвон потерял слух, — а в другой карандаш, заточенный с обеих сторон. Он протянул блокнот Джейку. Джейк взял карандаш. Его пальцы дрожали так сильно, что грифель плясал по бумаге, оставляя неровные, ломаные линии вместо букв. Он попытался унять дрожь, сжал карандаш крепче. «Никому не говори» Он подвинул блокнот обратно к Чонвону и отвёл взгляд. Просто сидел, опустив голову, и смотрел в пол — на потёртые доски, на маленькое пятнышко крови, на оторванную пуговицу, валяющуюся у ножки стола. Чонвон прочитал. Его брови медленно сошлись к переносице — не гневно, а скорее непонимающе. Он придвинул блокнот к себе и написал — быстро, размашисто, с таким нажимом, что грифель скрипел по бумаге. «Это явно не то, о чём нужно молчать» Он подвинул блокнот обратно. Джейк прочитал — и ничего не ответил. Только опустил взгляд ещё ниже, на собственные руки, безвольно лежащие на коленях. Его пальцы всё ещё дрожали. Он не знал, что писать. Не знал, что говорить. Не знал, как объяснить человеку, который только что видел его растоптанным и сломанным, почему он хочет сделать вид, что ничего не было. Чонвон ждал. Секунду. Две. Три. Потом снова взял карандаш. «Ты как? Каким образом вообще это произошло? Знал же я, блять, что ему доверять нельзя» Джейк прочитал. Взял карандаш. Его пальцы всё ещё дрожали, и буквы выходили мелкими, сжатыми. «Не знаю» Он поднял глаза и посмотрел на Чонвона — долгим, пустым взглядом, в котором не было ни злости, ни страха, ни боли. Только усталость. Та самая, которая наступает, когда человек перестаёт что-либо чувствовать. Чонвон встретил этот взгляд и не отвёл глаз. Он не стал настаивать на объяснениях. Не стал писать новые вопросы, не стал требовать подробностей. Он просто протянул руку и взял ладонь Джейка в свою — крепко, тепло, надёжно. Его пальцы сомкнулись вокруг дрожащих пальцев Джейка и сжали их — не сильно, но ощутимо. Другой рукой Джейк продолжил писать. «Если расскажем другим, то что это изменит?» Чонвон прочитал. Пожал плечами, потом добавил: «Как минимум, другие будут в курсе, что Хисыну нельзя доверять. Он сошёл с ума, Джеюн-а. А если это повторится? Это же ёбаный пиздец. Я тебя больше не оставлю одного. Никогда, блять» Джейк прочитал. И вдруг — неожиданно для самого себя — усмехнулся. Коротко, криво, одними уголками губ. «Ты говорил то же самое на ферме, когда мы дежурили вдвоём. Через полчаса Минхо нашёл тебя спящим у дерева» Чонвон прочитал. Его брови — только что сурово сведённые к переносице — дрогнули. Уголки губ поползли вверх, и он беззвучно фыркнул. Он выхватил карандаш из рук Джейка и написал — быстро, размашисто, и буквы будто прыгали от возмущения: «Я просто медитировал. И вообще, это не смешно! Нашёл с чем сравнить, блин» Джейк снова усмехнулся — на этот раз чуть шире, чуть живее. Чонвон добавил: «Минхо потом заставил меня до конца недели чистить отхожие места за всем отрядом» Джейк прочитал и тихо фыркнул. Он взял карандаш и написал: «Просто пока что никому не говори, ладно?» Чонвон прочитал. Поднял глаза на Джейка и долго смотрел на него. Он не хотел соглашаться. Он хотел рассказать другим, чтобы Джейк был в безопасности, чтобы Хисын ответил за то, что сделал. Но он посмотрел на Джейка — и понял, что тому сейчас нужно не это. Ему нужно было чувство контроля. Хотя бы иллюзия контроля. Хотя бы право самому решать, что будет дальше. — Хорошо. Но тогда лучше тебе надеть что-то с воротником. Я сейчас принесу свой свитер. Ладно? Он говорил чуть громче, чем нужно, и интонации были немного неправильными — он всё ещё привыкал к тому, что не слышит собственного голоса, — но слова были чёткими, ясными. Джейк поднял голову и посмотрел на него. И улыбнулся — слабо, едва заметно, но искренне. Он кивнул. Чонвон поднялся с колен, развернулся и вышел из дома, оставив дверь слегка приоткрытой. Его шаги простучали по деревянному настилу и стихли где-то в стороне крайнего дома. Джейк остался один. Он посмотрел на блокнот, который всё ещё лежал у него на коленях, — на страницы, исписанные их летящими, нервными почерками, на слова, которые никто не должен был видеть. Потом перевёл взгляд на камин, на тлеющие угли. Подумал: надо сжечь. Попозже. Когда Чонвон вернётся, когда они поговорят ещё, когда он найдёт в себе силы подняться и подойти к огню. Он сунул блокнот в карман куртки — поглубже, подальше от чужих глаз, — и остался сидеть у камина, закутанный в чужой плед и куртку друга.

***

Утром Джей проснулся первым. Он всегда вставал раньше всех — ещё с учебки, ещё с первых дней службы, когда мирное время в одночасье сменилось войной и оказалось, что спать можно не больше четырёх часов в сутки, а потом привычка закрепилась намертво. Он открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок. Над ним были старые доски, покрытые плесенью и трещинами, — в одной зияла щель, сквозь которую сочился бледный, мутный свет умирающей луны. Где-то капала вода — монотонно, размеренно, как метроном. Он приподнялся на локте и осмотрелся. В доме было тихо. Угли в камине ещё тлели, отбрасывая на стены дрожащие багровые отсветы. Вещи лежали на своих местах — рюкзак у стены, автомат рядом, фляга на ящике. И только одно было не так. Чонвона в доме не было. Его место у стены, где он заснул прошлой ночью, пустовало. Плед, которым Джей укрыл его перед сном, лежал аккуратно свёрнутым — слишком аккуратно для человека, который просто встал попить воды. Наушники остались на месте, сложенные одна чашка к другой, и провод был обёрнут вокруг оголовья тем самым способом, которому Чонвона научил ещё Минхо. Джей нахмурился. Он откинул плед, поднялся на ноги и подошёл к месту Чонвона. Провёл ладонью по пледу — холодный. Значит, Чонвон ушёл не пять минут назад. Час? Два? Он потянулся, размял затёкшие плечи, потёр глаза, прогоняя остатки сна. Мысль была странной, но не тревожной — Чонвон обычно вставал поздно, любил поспать, и в учебке его вечно будили всем взводом. Но мало ли. Может, решил встретить рассвет. Может, просто не спалось. Всякое бывает. Он подхватил автомат и вышел наружу. Дверь скрипнула, впустив холодный, влажный воздух. Рассвет ещё не наступил — небо на востоке только начинало сереть, и море казалось чёрным, бездонным, лишь кое-где подёрнутым белыми гребешками волн. Ветер стих, и тишина стояла такая, что было слышно, как где-то далеко, на самом краю деревни, скрипит незакреплённая ставня. Деревня спала. Ни движения, ни голосов, — только море и серое небо. Джей пошёл вдоль домов, к ручью, который они нашли вчера вечером, — маленькому, но чистому, бегущему по камням в нескольких минутах ходьбы от причала. На полпути он заметил Хисына. Тот стоял у крайнего дома, прислонившись плечом к стене, и смотрел на море. Его фигура в предрассветных сумерках казалась почти статуей — прямая спина, скрещённые на груди руки, неподвижный взгляд, устремлённый куда-то за горизонт. Он не двигался. Просто стоял и смотрел. — Командир, — позвал Джей, подходя ближе. Хисын обернулся. Его лицо было спокойным, но глаза — красными от недосыпа, с тёмными кругами под нижними веками. — Ты Чонвона не видел? — Нет. — Хисын нахмурился, и его брови сошлись к переносице. — Вы разве не в одном доме спали? — В одном. Но его там нет. Странно, что он вообще так рано встал. — Действительно. — Хисын помолчал. — Может, отошёл куда-то. Далеко не мог уйти, деревня маленькая. — Наверное, — сказал Джей. Но внутри у него что-то сжалось — слабо, едва заметно, как предчувствие, которое ещё не оформилось в мысль. Чонвон никогда не уходил далеко без предупреждения. Особенно сейчас, когда он почти не слышал. Особенно без наушников, без которых он был отрезан от мира, от звуков. Джей знал это лучше других. И то, что наушники остались дома, было не просто странно. Это было неправильно. Он двинулся дальше, к ручью, стараясь отогнать тревожные мысли. Может, Чонвон просто захотел побыть один. Может, он уже вернулся, и Джей зря накручивает себя. У ручья, склонившись над водой, стоял Сонхун. Он уже умылся — мокрые волосы были зачёсаны назад, капли стекали по вискам и шее. Увидев Джея, он выпрямился и кивнул. — Ты чего не спишь? — спросил Джей, опускаясь на корточки у воды. — Выспался. — Сонхун забросил автомат на плечо. — Ты тоже, я смотрю, ранняя пташка. — Я всегда ранняя пташка. — Джей плеснул ледяной водой в лицо и резко выдохнул, прогоняя остатки сна. Холод обжёг кожу, потёк за шиворот, но это было даже приятно — бодрило, проясняло мысли. Он плеснул ещё раз, потёр щёки и шею, смывая налёт усталости. — Вот Чонвон наоборот. Когда я приходил с пар, он только просыпался. Сонхун усмехнулся — коротко, одними уголками губ. — Джейк такой же. Джей выпрямился, отряхнул руки от воды, и они двинулись обратно к деревне. Тропа вилась между домами, под ногами хрустели мелкие ракушки и щепки, выброшенные прибоем. Где-то вдалеке кричала чайка — одинокий, скрипучий крик, тут же унесённый ветром. Небо на востоке понемногу розовело, и вода в море меняла цвет с чёрного на тёмно-серый. — Вы были близки? — спросил Джей, когда они прошли половину пути. — С Джейком. Сонхун немного помолчал. Его шаги были ровными, размеренными, но плечи чуть напряглись. — Джейк рассказывал о тебе ещё до того, как мы с вами пересеклись. — Продолжил Джей. — Просто я не понимаю, что сейчас между вами. — Я тоже не понимаю. Это всё сложно. Джей лишь кивнул. Он не стал развивать тему — не потому что не хотел, а потому что не знал как. Что бы ни было между Сонхуном и Джейком, это было их делом. Единственное, что имело значение сейчас — они всё ещё стояли рядом. Даже после всего. Когда они подошли к главному дому, на крыльце уже сидели двое. Джейк, закутанный в чужой серый свитер с высоким воротником, сидел на перевёрнутом ящике, обхватив колени руками. Он выглядел... плохо — даже хуже, чем вчера, если это вообще было возможно. Лицо серое, под глазами тени, губа разбита, и кровь запеклась тёмной коркой в уголке рта. Глаза были открыты, но смотрели в одну точку перед собой — не в поле, не в небо, а куда-то внутрь себя. Он не спал. Это было видно сразу — по тому, как дрожали ресницы, по тому, как пальцы нервно теребили край свитера. Рядом, на соседнем ящике, сидел Сону и что-то тихо говорил — видимо, пытался отвлечь. — Ты решил стиль сменить? — спросил Джей, подходя ближе и кивая на свитер. Джейк невесело ухмыльнулся и коротко мотнул головой — то ли «да», то ли «не твоё дело», то ли и то и другое сразу. Сонхун заметил его разбитую губу и застывшую кровь. Его взгляд задержался на этом на секунду дольше, чем нужно, но он ничего не сказал. Час спустя Чонвон так и не появился. Джей обошёл деревню дважды. Первый раз — быстро, заглядывая в каждый дом, в каждый сарай, в каждую рыбацкую лачугу на сваях. Второй раз — медленнее, методичнее, проверяя каждый угол, каждый закуток, где мог бы укрыться человек. Берег. Причал. Старые лодки, вытащенные на гальку. Перевёрнутый баркас у воды. Никого. Он вернулся к главному дому, когда небо уже полностью просветлело и солнце поднялось — бледное, размытое дымкой. На крыльце собрались все. Сону сидел на ступеньках, прижимая к груди аптечку — просто по привычке. Рики, разбуженный и всё ещё сонный, стоял рядом, кутаясь в плед. Джейк сидел на том же ящике, что и час назад, но теперь в его глазах появилась тревога — острая, лихорадочная. Сонхун стоял рядом. — Чонвон ещё спит? — спросил Джейк. Голос его был хриплым, как будто он не разговаривал несколько дней. — Нет, — ответил Джей. — Его уже час не видно. Сонхун повернулся. — Может, связь пошёл ловить? — Наушники остались дома. — Джей покачал головой. Сонхун промолчал. Но что-то в его лице изменилось — едва заметно, почти неуловимо, — но Джей увидел. И от этого ему стало ещё тревожнее. — Странно, — Джейк задумался и бросил быстрый, короткий взгляд в сторону Хисына. Тот стоял чуть поодаль, у стены дома, и смотрел прямо на Джейка — тем самым пристальным, неотрывным взглядом, от которого хотелось спрятаться. Джейк сразу отвёл глаза. — Может, деревню проверить? — Я только что её два раза обошёл, — сказал Джей. Его голос был спокойным, но пальцы, сжимавшие ремень автомата, подрагивали. — Ни души. Сону поднял голову. — Может, проверить лес поблизости? — предложил он. — Если он споткнулся где-нибудь или... — Он осёкся, не закончив. Все поняли без слов. Джейк встал. Его движение было резким, почти судорожным, и он на секунду покачнулся, но устоял. В этот момент из-за его спины подошёл Хисын — бесшумно, как всегда, — и остановился так близко, что Джейк почувствовал тепло, исходящее от его тела. Он не обернулся, но плечи его напряглись, а пальцы, свисавшие вдоль тела, сжались в кулаки. — Сону прав, — сказал Хисын. Голос его был ровным, спокойным, почти будничным. — Нужно проверить лес. Заодно осмотрим зону. Пойдут трое-четверо, не больше. — Я пойду, — сказал Джей. — Я тоже, — добавил Джейк. Он не поднял взгляда на Хисына, но чувствовал его присутствие каждой клеткой — запах металла и сухофруктов, тепло, исходящее от его плеча, почти касающегося спины. — Я тоже, — сказал Сонхун. — Тогда я четвёртый, — произнёс Хисын. Никто не спорил. Сону кивнул, и сказал, что будет ждать здесь. Рики молча опустился на ступеньки — его лицо было бледным, и он выглядел так, будто готов был идти, но знал, что станет обузой. Группа двинулась к лесу. Ветер усилился, и верхушки сосен зашумели — низко, тревожно. Джей шёл первым, автомат наизготовку, взгляд прикован к земле в поисках следов. Джейк хромал позади, стиснув зубы. Сонхун держался рядом с ним, как приклеенный, и его присутствие ощущалось почти физически — как молчаливая страховка. Хисын замыкал цепочку. Когда тропа сузилась и пошла вверх, Хисын ускорил шаг и поравнялся с Джейком. Протянул руку, чтобы взять его за локоть — помочь, поддержать, как делал уже десятки раз на прошлых переходах. — Давай помогу. Джейк отдёрнул руку так резко, будто его ударило током. — Я сам. — Его голос прозвучал тихо, но жёстко, и в нём было что-то, чего раньше не было — не просто раздражение, а почти страх. Он не поднял глаз на Хисына, но отшатнулся, увеличивая расстояние между ними, и захромал быстрее, догоняя Джея. Джей обернулся. Он заметил. Заметил, как Джейк отдёрнул руку, заметил, как его плечи напряглись, заметил выражение лица Хисына. Джей перевёл взгляд на Сонхуна. Тот тоже видел. Их глаза встретились, и между ними пронеслось безмолвное понимание — не оформленное в слова, но ясное, как приказ. У кромки леса Хисын поднял руку, останавливая группу. — Разделимся, — сказал он. — Джей с Джейком — налево, вдоль оврага. Мы с Сонхуном — направо, к скалам. Если что — стреляйте. Или кричите. Никто не спорил. Джей кивнул, и они с Джейком двинулись влево, углубляясь в лес. Ветки смыкались за их спинами, и вскоре фигура Хисына скрылась за деревьями. Они шли молча. Джей — впереди, автомат наготове, взгляд прикован к земле. Джейк — позади, в метрах семи, припадая на больную ногу. Лес был тихим, слишком тихим для утра — даже птицы не пели. Только ветер шумел в кронах, и где-то далеко, на пределе слышимости, море билось о скалы. Следов на земле не было. Вообще никаких — ни человеческих, ни звериных. Только хвоя, мох и прошлогодние листья, мокрые от росы. Джей уже начинал думать, что они зря паникуют, что Чонвон просто отошёл подальше и сейчас вернётся, и они вместе посмеются над своими страхами. Он уже открыл рот, чтобы сказать это Джейку, когда увидел. У подножия старой сосны, наполовину скрытое кустами, лежало тело. Руки были раскинуты в стороны, голова повёрнута под неестественным углом, и на серой коре дерева темнели бурые пятна — кровь, запекшаяся и уже потемневшая. Форма — их форма, южная, — была изрезана, пропитана кровью насквозь. На шее зияла глубокая рана, слишком ровная для осколка, слишком чистая для штыка. Джей замер. Его ноги приросли к земле, автомат выпал из ослабевших пальцев и глухо ударился о мох. Он смотрел на тело, и мир вокруг сужался до одной точки — до этого лица, до этих рук, до этой формы. — Чон... — слова застряли в горле. Он шагнул вперёд и рухнул на колени, не отводя глаз от трупа. — Чонвон?.. Чонвон лежал на спине, раскинув руки, и его глаза были открыты — он смотрел в небо, но уже ничего не видел. Лицо было спокойным, слишком спокойным для того, что с ним сделали. На шее — глубокая, рваная рана, от уха до кадыка, слишком ровная для осколка, слишком чистая для случайности. Кто-то перерезал ему горло — одним движением, профессионально, так, что он, наверное, даже не успел закричать. Не успел бы в любом случае. Грудь была искромсана — множественные удары ножом, нанесённые уже после смерти, как будто убийца не мог остановиться. Форма пропиталась кровью и потемнела, и только нашивка с именем осталась чистой — белые буквы на выцветшей ткани. Ян Чонвон. — Чонвон... ты. — Первая слеза упала, и Джей не заметил этого. Его грудь начала вздыматься всё чаще, дыхание стало рваным, хриплым. — Нет-нет, Чонвон, это не смешно. Он протянул руку и коснулся его щеки. Кожа была холодной. Чужой. Не его. Не Чонвона, который всегда был тёплым, даже когда спал на голой земле, даже когда они мёрзли в окопах под проливным дождём. — Чонвон, не оставляй меня... пожалуйста. Джейк, шедший позади, остановился как вкопанный. Он пошатнулся, рухнул на сырую землю, зажимая рот ладонью. Другой рукой он пятился назад, не в силах оторвать взгляд от Джея, прижимающего к груди тело Чонвона. — Нет... — прошептал он. — Нет, нет, нет... Джей поднял тело — лёгкое, слишком лёгкое, — и прижал к себе. Кровь, ещё не до конца засохшая, пропитала его куртку, но он не чувствовал этого. Он чувствовал только холод. Только пустоту. Только тишину — ту самую, в которой Чонвон жил последние недели, и которую Джей теперь будет слышать вечно. — Чонвон, прошу! — Его голос сорвался на крик, высокий, отчаянный, разнёсшийся между деревьев. — Чонвон, ты не мог... не мог! За спиной Джейка затрещали ветки. Сонхун выбежал на поляну первым, за ним — Хисын. Сонхун остановился, и его лицо — всегда спокойное, всегда непроницаемое, — дрогнуло. Он посмотрел на Джея с телом Чонвона в руках, на его окровавленную куртку, на его лицо, искажённое горем. Затем его взгляд медленно перекатился на Джейка — тот сидел на земле, закрыв рот рукой, и его глаза, полные ужаса вперемешку со слезами, смотрели на мёртвого... друга. Сонхун шагнул к нему. Опустился на корточки, взял за плечи и помог подняться. Джейк не сопротивлялся — он прижался к Сонхуну, уткнулся лицом в его плечо, отворачиваясь, прячась, не в силах смотреть на кричащего Джея. Его плечи дрожали, и он не издавал ни звука — только мёртвой хваткой сжимал куртку Сонхуна на его спине. И Сонхун — впервые за всё время, впервые с тех пор, как они встретились снова, — обнял его в ответ. Крепко. Молча. Его руки сомкнулись на спине Джейка, и он притянул его ближе, заслоняя собой. Хисын стоял чуть поодаль, у края поляны. Его лицо было каменным, но глаза — те самые глаза, которые всегда были холодными, — смотрели на мёртвого Чонвона, и в них не было ни скорби, ни ужаса. Только спокойствие. А потом — на секунду, всего на одну, крошечную секунду — уголки его губ дрогнули. Почти незаметно. Но Джейк увидел. Он поднял голову от плеча Сонхуна — случайно, просто открыл глаза, — и его взгляд упал на Хисына. На его спокойное лицо. На его губы, дрогнувшие в этой тени. И внутри у него всё оборвалось. Холод растёкся от груди к конечностям, и он почувствовал, как его пальцы, сжимавшие куртку Сонхуна, разжались. Он смотрел на Хисына — и в его голове, оглушённой ужасом, впервые сложилась картинка. Чонвон знал. Чонвон видел. Чонвон был единственным свидетелем. И теперь Чонвон мёртв. Хисын встретил его взгляд, но тут же отвернулся и пошёл к Джею — медленно, спокойно, как будто ничего не произошло. — Серые. Они нашли нас. Джей закрыл глаза Чонвону. Медленно, осторожно — так, как делал это до него. Его пальцы дрогнули на холодных веках и соскользнули вниз, на безжизненные руки. Он помнил, как делал это Джисону. Помнил, как опускались веки, как застывали черты, как холод постепенно сменял тепло. Но он никогда не думал, что ему придётся сделать это с Чонвоном. С тем, кто за десять лет научился понимать его без слов. С тем, кто перестал слышать мир, но продолжал слушать его до конца.