Княжна Ланская

Саша

      Свой путь в кино я начала с мечты. Красивые люди на экране всегда манили. Но в глазах моих родителей мир актёров был несерьёзным, и после окончания школы я поступила не в театральный, а в строительный институт.       И вот то самое чудо случилось со мной — в наш маленький городок приехали киношники, снимать сериал. Уж очень им приглянулись наши домики в купеческом стиле на берегу реки, и в городской газете напечатали объявление, что набирают массовку.       Конечно, я даже не раздумывала. Пулей понеслась к назначенному месту, пропустив лекцию в институте. Боялась, что не возьмут, тогда ещё толком не зная «кухню» кино изнутри.       Кинокараван тянулся вдоль улицы. Я насчитала около двадцати трёх машин, припаркованных  на обочине улицы. На каждой красовался логотип киностудии, а впереди у входа в здание городского музея толпились люди, пришедшие на кастинг.       Я взяла высокий темп и со всего маху вписалась во внезапно распахнувшуюся перед моим носом дверь вагончика.       — Ах ты ж, мать твою! — раздался возглас, и рядом спрыгнула девушка. Протянула мне руку, помогая подняться. — Не зашиблась?       — Вроде нет, — потирая ушиб, ответила я.       — Дай гляну.       Она приподняла мою длинную чёлку со лба.       — Ну, мать. Тут всё серьёзно, — громко усмехнулась она, разглядывая меня.       — Правда? — испуганно воззрилась я на коротко стриженную девушку, замечая на её поясе рацию, наушники и бейдж с именем Хельга. Карманы широких штанов выпирали от вещей.       — Ну ты наивная, ха-ха-ха! — она рассмеялась и отступила на шаг. — Так, давай за мной.       — Зачем?       — Ты же на кастинг шла?       — Ну… — я растерялась.       — Ну так пошли.       Она по-свойски положила мне руку меж лопаток и подтолкнула вперёд.       Мы миновали толпу, поднялись по ступенькам в здание. Проходя мимо охраны на входе, Хельга сказала: «Она со мной». И я оказалась в холле среди невероятного бардака: ящики и кофры с оборудованием, многочисленные чехлы с чем-то длинным, провода на полу. Вокруг царило оживление. Люди таскали оборудование. Хельга кому-то кивала, уверенно шла вперёд.       Мы поднялись на второй этаж и вошли в конференц-зал.       За овальным столом сидели люди. На столе стояли бутылки с водой, кофе в стаканчиках и еда из фастфуда, небрежно сдвинутая в сторону. Хельга обогнула стол и подвела меня к двум мужчинам, что-то активно обсуждающим. На коленях у одного из них лежала толстая стопка бумаги, скреплённая белой тесьмой, с кучей разноцветных стикеров между листами.       — Вот.       Хельга подняла мою чёлку, развернув лицом к присутствующим.       — На кого я смотрю? — мужчина с бородой хмуро взглянул на меня.       — На княжну, Боря, — хмыкнула Хельга и следующим жестом расправила мне плечи, тогда как я пыталась съёжиться.       — Ну, предположим.        — Ты просил чудо. Вот тебе чудо. Я её дверью сбила, — продолжала юморить она.       — Чем, чем? — удивлённо переспросил он.       Я улыбнулась.       — Дверью, — повторила она.       Бородатый усмехнулся.       — У чуда есть имя?       Его лицо смягчилось.       — Есть, — кивнула я. — Саша. А моя прабабка Софья была настоящей княжной. Но нас в тысяча девятьсот семнадцатом раскулачили.       — Такое было время, — кивнул мужчина в серой футболке, второй собеседник, всё это время придирчиво меня разглядывавший.       — Неплохо. Пройдись-ка, Сашенька, — попросил меня бородатый.       Я обошла стол и вернулась к сидящим.       — Сидеть в седле умеешь? — вопрос прозвучал от бородатого.       — Умею, но не галопом, — призналась я.       — В дамском, — поправила его Хельга.       — Нет. — Я отрицательно качнула головой.       — Так, ладно, — бородатый подцепил пальцем красную закладку и раскрыл стопку листов на середине. — Сашенька, текст держишь?       — Неплохо.       — Камеры боишься? — последовали вопросы.       — Нет.       — Опыт в съёмках?       — В съёмках нет. А в театре играла.        — Кого?       — Чиполлино.       Бородач поджал губы.       — Борь, я тебя когда-нибудь подводила? — Хельга подошла ко мне и положила руку мне на плечо. — На костюм?       — Ладно. Давай к Рите и на пробы. Посмотрим, как её камера видит, — кивнув, согласился бородатый. — И подпиши с ней бумажки. А то с меня потом скальп снимут, что я снова несовершеннолетних снимаю.       — А мне уже есть 18, — подала я голос.        — Утешила, — покачал он головой.       Девушка потянула меня за локоть в коридор.       — А кто они? — спросила я с опозданием, когда мы шли по коридору, удаляясь от зала.       — Пухлый — наш помреж, Костя, а Боря — он наш батя. Царь и бог. Ну, режиссёр! — Хельга рассмеялась, обернувшись в мою сторону.       — Поняла, — отозвалась я.       — Ты не робей. Вообще так вышло, что актриса на вторую роль резко снялась с проекта. У неё другой проект подъехал, ну знаешь, загналась особа. А у нас сериал, вводить нужно сегодня, а тут облом. Боря попросил найти замену. Я обзвонила агентов, а это и ставка выше, и нам снова бюджет резать, а тут ты под дверь попала. Удача? Удача. Ты сама-то где учишься или уже работаешь?        Хельга была словоохотливой.       — Я в институте на инженера учусь.       — Да ладно?! — она обернулась и даже встала на месте. Я едва не налетела на неё со спины, вовремя притормаживая. — А сюда какими судьбами или в институт опаздывала?       — Нет, я шла на кастинг.       — Правильно, что шла. Но массовка такое себе, я тебе скажу. А проявишь себя, глядишь, и дальше начнут брать. Вообще такое в кино случается, но штучно. Ты под типаж попадаешь, прям как с тебя писали роль. Покатые плечи, лебединая шея, худенькая, голубоглазая. Хотя цвет глаз можно поменять, но вот твою стать — с этим рождаются.        Мы побывали в комнате, где три женщины смолили дамские сигареты с вишнёвым запахом. Бухгалтерия. Меня оформили на пробные съёмки, и я подписала бумагу о неразглашении информации и что несу уголовную ответственность за кражу и порчу имущества. Оставила свои данные, и Хельга отвела меня к гардеробной, в которой развернули примерочную. Исторические костюмы висели на вешалках, лежали поверх них и в тюках на полу.        — Ритуль, тут у нас девчуля на роль княжны образовалась. Подбери ей на пробник для верховой езды что-то светлое и сделай что-нибудь с её драной чёлкой, — Хельга сказала последнее с долей раздражения.       — Под шляпку спрячем, не вопрос, — кивнула женщина и взглянула на меня.       — Потом вызовешь меня. Я на площадку, — отозвалась Хельга и шагнула к выходу.       — Хорошо.       — На всё полчаса.       Рита не ответила. Хельга вышла, и я осталась на милость двух костюмеров.       Рита — высокая сухопарая женщина за пятьдесят. Возраст выдавали жёсткие складки вокруг рта и морщинки на шее. Вторая костюмерша выглядела чуть помоложе, меньше ростом, в смешных шароварах с мотнёй у колен. Она отпаривала костюм и мне просто кивнула.       — У неё необычное имя, — я имела ввиду Хельгу, которая меня привела.       — Это сценическое. Так она Ольга. Наш второй режиссёр.       — Почему второй? — задала я вопрос. Я в кино была новичком.       — Такая должность. — Рита надела на меня платье и возилась с корсетом, перетягивая ленты за спиной, без конца спрашивая, не туго ли.       — Аа, — не стала уточнять я. — А вы к нам надолго?       — К вам? — переспросила она.       — В город, — уточнила я.       — Да как Борис Олегович решит. Бывают пересъёмки. Но вроде по графику было на пару дней.       — Так мало? — расстроилась я.       — В экспедиции мы катаемся по городам и где-то оседаем на неделю, а где и вовсе проездом на один день. Кино — дело утомительное. Это на экране фильм длится полтора часа, а в жизни съёмки длятся до полугода, а то и дольше.        — А давно вы в экспедиции? — продолжила я задавать вопросы.       Рита отошла от меня, придирчиво окинув взглядом, и подвела к стеллажу со шляпками.       — Уже третий месяц пошёл.       — Ого! — удивлённо воскликнула я.       — Угу, — Рита кивнула, но скорее шляпке, чем на мое восклицание, и принялась невидимками закалывать мою чёлку. Скрепив волосы в хвост, сделала пучок и снова посадила шляпку мне на голову. — Неплохо. Лентами закрепим под хвостом и лицо оставим открытым.       — А обувь? — я опустила взгляд, приподняв подол платья, оставаясь в кроссовках. Они не вязались с новым образом.       — Пока так. Это ж пробник.       — Пробник? — переспросила я.       Рита не ответила, вызывая по рации Хельгу, и махнула мне на выход. Со вторым режиссёром я столкнулась в коридоре.       — Шлейф придерживай! — крикнула мне вдогонку костюмерша, и я тотчас подхватила подол платья, чтобы оно не мело пол.       — Смотришься хорошо. — Девушка шла скорым шагом, и я едва за ней поспевала, перепрыгивая через растянутые на полу кабели. — Ушиб еще болит? — спросила она между делом.       — Уже нет.       Мы подошли к группе людей во внутреннем дворе. Здесь было людно. Одни собирали рельсы, другие расставляли освещение по всему периметру. И это при ярком солнце. Мне показалось это странным, но я решила оставить замечания при себе. Киношники роились в разных местах большого подворья, собирая какие-то конструкции.       Хельга подвела меня к бородатому. Мужчина стоял возле камеры на подвижной стреле и о чём-то спорил с другим мужчиной, периодически махая в сторону.       — А, Сашенька, — обернулся режиссёр и хлопнул по плечу своего собеседника. — Ром, снимаешь молочный и выводишь на крупный. Хочу её лучше рассмотреть. А тебе, Сашенька, задача простая — смотришь на ободок камеры и думаешь о хорошем. Камера приблизится к лицу, а ты позы не меняй. Поняла меня?       — Да.       Меня оставили в одиночестве посреди двора. Вокруг продолжают стучать молотками, периодически перекрикиваются рабочие. Генератор гудит, за оградой машины с шумом проносятся по дороге, а я думаю о море и белом пляже. Суета внешнего мира отходит на второй план — только я и бескрайний лазурный горизонт и… ободок камеры, хотя возник соблазн посмотреть в объектив, но задачу мне дали чёткую.       — Камера, мотор! — прозвучал старт к началу.       — Камера пошла! — ответил другой голос.       — Начали! — прозвучала вторая команда.       Камера медленно подплывает к лицу и останавливается.       — Стоп, снято!       Режиссёр подходит ко мне. Начинает давать разные задачи: смотреть туда, повернуть голову, пройтись и наконец мне выводят лошадь. Она такая же белая, как мой наряд. И она довольно высокая. Дамское седло. Я понимаю, что без помощи не сяду. Мне помогают взобраться на лошадь. Я нахожу ногами стремена и теперь пытаюсь сесть удобнее, но седло не кресло — жёсткое. Я натягиваю поводья, упирая ладонь в луку седла, и успеваю погладить лошадь по гриве.       Киношники суетятся у крана с камерой, а я выслушиваю инструкции по верховой езде.       Несмотря на то, что тут есть человек, который следит за тем, чтобы лошадь слушалась, управлять ею придётся мне самой.       Я киваю на все замечания инструктора и сажусь в седле прямее. Режиссёр даёт мне задачу проехать верхом, остановиться на отметке и посмотреть в сторону, будто внезапно заметив кого-то, изображая заинтересованность.       Все уходят из кадра. Лошадь тянется за инструктором, я натягиваю поводья, торможу её.        Да. Это вам не машиной управлять, где нажал на тормоза и готово. Лошадь на месте не стоит. Теперь я пытаюсь с ней сладить и возвращаю её на зелёный маркер на земле, ласково приговаривая её имя.       Слышу команду «Начали!», звучащую из рупора. Мы трогаемся, и лошадь уверенно идёт к месту, где стоит инструктор. Но мне всё равно нужно её притормозить. Она слушается. Останавливается, и я выполняю все задачи, которые поставил мне режиссёр.       Слышу команду «Снято!», и ко мне стекаются помощники, чтобы спустить с лошади.       — Звони Дэну, чтоб активнее долбил канал. Утверждай её в КПП. Переснимем вторую и пятую серии в Москве и дальше до крайней.       — Да Карлыч мне голову открутит! Мы и так сняли бюджет больше нормы, — слышу ответ второго режиссёра. Вижу ее недовольство на лице.       — С этим я договорюсь. Её на грим и костюм. Дай ей текст. Пусть учит реплики. Разведёшь по сценам. — Режиссёр смотрит на наручные часы. — Что у нас с Оливье?       — Его самолёт прибыл. Уже встретили и везут сюда.       Я вожу взглядом по съёмочной площадке.       — Сашенька. Ты готова сниматься? — режиссёр обращается ко мне.       — Да.       — Ага. Хельга тебе всё расскажет. Теперь она твоя мамка. Слушайся её, не перечь. Хельга плохого не посоветует. Да и… что непонятно, сразу спрашиваешь. Тут мы семья. Не потеряешься.        Я кивнула. Хельга повела меня в сторону второго выхода, где стоял кинокараван, и открыла дверцу вагончика.       — Доброе утро, пацанва! Уже гримируетесь?! — воскликнула Хельга, глядя на актёров. Парни кивнули с улыбками. — Тось, привела тебе девчулю на роль княгини. Боря утвердил.        Меня усадили на третий свободный стул.       — Ща тебе закину текст. Голодная? — спрашивает меня Хельга.       — Нет.       — Обед будет в два. Но перекусы у нас в конфе, ты видела.       Я кивнула, с трудом догоняя, что конфа — это конференц-зал.       — Пригоню тебе Ленку. Она по репликам тебя разведёт, а я пошла встречать нашу звезду. Тось, после грима спровадь её на костюм, ладно?       — Угу.       — Ну всё, я ускакала!       Хельга хлопнула дверью, и в вагончике осталось нас пятеро. Я, два парня и два гримёра.       Вопросы полетели моментально: кто такая, откуда, кто агент. И тут я поняла, что сказать мне нечего. А то, что я приблудилась с улицы, я до сих пор полагала, что меня просто с кем-то перепутали, как обычно бывает.       Тося-гримёр, женщина лет пятидесяти, положила передо мной на столик картинку — образ княжны, и взглянула на меня через зеркальное полотно.       — И вправду похожа, — восхитилась она. — Бывают же чудеса.       Меня загримировали, сладили с волосами и после привели на костюм. Рита подготовила платье иного кроя. Теперь пришлось и переобуваться, и примерять украшения.       — Так, давай это, — Рита копалась в коробке с кольцами. С моих тонких пальчиков слетали все, и только одно подошло. Костюмерша вызвала девушку. Ею оказалась та самая Лена.       — Нет, Ритуль, у меня заявлено другое, — замотала она головой.       — Да с неё все слетают. Чё делать будем?       — Ща Максу скажу, время ещё есть.       Лена взяла оба кольца: то, которое пришлось мне впору, и то, которое нужно было надеть, и убежала.       — Какая разница, что кольцо будет другим? — удивилась я.       — Киноляп, — поджала губы Рита.       Тянулось всё это подготовительное досъёмочное время долго. Я успела заскучать и проголодаться.        Ангел-Лена работала скрипт-супервайзером. Она знала сюжет всего сериала вдоль и поперёк. Она поведала длинную предысторию моего персонажа и о том, что случится в нескольких следующих сериях. Подсказала, как себя вести с остальными актёрами и избегать их провокационных вопросов, а так же прошлась со мной по тексту. Реплики были несложными. Рассказала всё про ремарки и зачем они нужны в сценарии.        — На самом деле вот так, без кастинга, и тем более без ансамблевых проб на роль не утверждают со стороны, только если звёзды и узким кругом, — сказала Лена, постукивая карандашом по листку. — А непрофессиональному актёру на роль второго плана попасть так же непросто, как доярке стать космонавтом. Но Борис Олегович насквозь видит людей. Он что-то в тебе разглядел, как и Хельга.        Лена подтянула край нависающего над нами зонта вперёд, когда тень стала уползать. Мы сидели на стульчиках на съёмочной площадке. Все ждали звезду. Его ещё гримировали. Я потягивала через трубочку воду из бутылки, чтобы не смазать помаду.       — А как же так не сыгрываясь мы должны изобразить тёплую дружбу? — спросила я, поставив бутылку к ножке стула.       — Актёры часто встречаются на площадке в первый раз — вот как сейчас. У звёзд жизнь расписана по минутам. — Она посмотрела на меня сочувственно, понимая, что мне нужно как-то помочь. — Ну хорошо, есть такая техника «замещения». Это когда ты представляешь любимого или дорогого тебе человека и проживаешь с ним роль. Тут главное не переиграть. Камера видит фальшь. Зритель её тоже увидит.        — Не играть, а проживать? — уточнила я.       — Да. Я тонкостей не знаю, не училась на актёрском. Бывает, коллеги рассказывают о некоторых интересных техниках. Даже знаешь как можно… с кем-то из своего цеха подружиться и попросить поделиться опытом. Хотя люди попадаются разные. Но если хочешь сниматься в кино и это прям твоя мечта, то нужно сделать всё для этого.       — Я поняла.       — Главное ты запомнила: сцена снимается кусками, нелинейно, диалоги тоже. Если забудешь текст, я тебе его подскажу. Сейчас снимаем двенадцатую сцену. Не теряйся, не волнуйся. Тут все свои и за тебя. С Оливье найдёшь общий язык. Он по-русски говорит хорошо, а у тебя текст как раз на родном языке. А французский ты подтянешь позже.        — Поняла.       — И побольше стати — ты княгиня.        Оливье — актёр тридцати пяти лет, настоящий француз. Когда он появился в парадном офицерском мундире с военной выправкой на съёмочной площадке и подошёл к режиссёрской группе, вокруг смолкли голоса. Он словно материализовался из 19 века. Произвёл взрывной эффект на всех. Пожал руки оператору и режиссёру и обернулся в нашу сторону.        Я успела подняться со стула прежде, чем он подошёл к нам. Возвышаясь надо мной на полторы головы, он слегка поклонился и, галантно взяв мою руку в свою, поцеловал.        — Позвольте представиться, Шарль де Бурбон, граф де Шоле, — решил он разыграть свою роль с приветствия.       — Мария Александровна, княгиня Романова.       — Та самая Романова? — удивлённо произнёс он.        — Что вы имеете ввиду, граф, под «той самой»? — мгновенно влилась я в игру.       Мы улыбнулись друг другу.       — Познакомиться, — его улыбка стала мягче.       — Давай.       — Оливье.       — Саша. А... Александра. Но можно Саша.       — Я всегда удивляться, как у вас, русских, много имя.       — Это одно имя, — я отняла свою руку.       — Виноват, — он предложил мне свой локоть и повёл к режиссёру. — Вы готова к сцене?       — А вы, граф? — тем же концом отвесила я ему вопрос.       Нелинейные съёмки — всё равно что начать читать книгу с середины, потом перелистнуть в конец и только потом вернуться в начало. Поэтому дружба, развившаяся между княгиней и графом к концу серии, снималась первым кадром, а встреча молодых, где можно было притереться к концу сцены — в конце. Из-за плотного графика звезды все эпизоды с Оливье ставились в начало. Там, где можно было его снять со спины — играл его дублёр, а потому нам нужно было уложиться в один день, и Оливье снова улетал во Францию на съёмки.       Притираться было некогда, как и поговорить. Химии тел не произошло, как ожидалось. При команде «Начали!» я «замещала» Оливье на своего парня, с которым встречалась не так давно, и чем дольше длились сцены, тем больше я уставала держать его образ. Слова учила по ходу, между короткими паузами и дублями. В голове уже звенело от команд. Кино превращалось в беспросветную круговерть. Мы переехали ещё в два места, и последней локацией была прогулка на лошадях у воды. Животные нервничали. Моя лошадь так и норовила сбросить меня.       К очередному дублю я расплакалась прямо в кадре. Оливье дал отмашку съёмочной команде. Я без помощников спрыгнула с седла и рванула прочь. Француз успел схватить меня за руку и потянул в сторону. Резким жестом он протянул мне свой платок, который вытащил из кармана штанов.       — Arrête tes crises de colère. Что случиться?       — Я больше не могу… это не то, о чём я мечтала… — всхлипывала я, отворачиваясь. Кто-то протягивал мне воду в стаканчике. — Я… я лишь хотела…       — У неё срыв, — сказал кто-то со стороны.       — Мы сейчас вернуться, — сказал Оливье, взял меня за руку и потянул следом за собой.        — Технический перерыв! — крикнули рядом.        Я шла следом за звездой, всхлипывая, не разбирая дороги. Лишь когда дверь в вагончик закрылась, а я оказалась в кресле, спохватилась, что Оливье что-то задумал. Он подтащил второй стул и сел напротив меня.       — Мне сказать, что ты непрофессиональный актёр, — начал он в лоб. — Я сгладить игра.       Он протянул мне воды в стаканчике и продолжил:       — Синема — это работа. Travail émotionnel. Здесь нужно играть, выкладывать себя. Ты сначала справляться, а потом tout le jeu a échoué. Ты — сломаться. Кино — это труд, согласна?       Я кивнула.       — Ты меня «замещать»?       Я кивнула.       — Я это видеть. Борис видеть и остальные видеть. Лажа видеть зритель.       — Я не актриса.       — Актёр — это quatre-vingt-dix pour cent du travail et seulement dix pour cent du talent — работать без сон и отдых. Я утром быть в Париж, а днём я в cul monde— здесь. Три часа полёт с пересадкой. Вечер сегодня я снова улетать — завтра съёмки в Париж. Контакт два — здесь и там. Актёр — товар. Понимать?       Я смотрю на него с напряжением.       — Ты любить смотреть синема? — он перестаёт активно жестикулировать руками.       Я киваю.       — Не сниматься ты в синема раньше?       Я киваю.       — Теперь увидеть, как снимать синема? Сложно?       Я киваю.       — Это норма уставать. Но звезда не должен уставать. Надо держать лицо.        Он смотрит в сторону двери и кивает.       — Они надеяться на меня и на тебя, Саша. Понимать?       Я киваю.       — Аrrête de faire de la morve! Не плакать! Собраться. Теперь ты знать, что синема — это contrats résiliés, réalisateurs stupides, petits honoraires, agents idiots — работа.       Я киваю, хотя французского не знаю, но общий смысл ясен.       — Нам не дать время узнать себя. Но я сделать быстрее, — его словно осеняет, и на лице расцветает улыбка.       — Что? — подаю я голос, не понимая смысла сказанного.       — Так…       Он встаёт со стула, поднимает меня за руку и делает шаг в сторону, зажимая меня между столешницей и стенкой.       — Я закричу, — понимаю, куда он клонит, и делаю попытку выкрутиться.       Он вжимает меня в стенку сильнее.       — Кричать, — обжигая дыханием, шёпотом произносит он, склонив голову надо мной.       Его горячие губы накрывают мои, и от жаркого поцелуя кружится голова. У меня подгибаются коленки. Поцелуй длится, кажется, вечность, но лишь минуту.       Он отступает и смотрит на меня сверху вниз.       — Представлять меня, когда играть со мной, Саша, хорошо? — шепчет он, не отпуская меня из объятий.       Я молчу. Его палец скользит по моей губе. Он качает головой.       — Аnge de Dieu. Заглянуть к грим.       Оливье берёт меня за руку и тянет из вагончика к выходу. Нас уже поджидают несколько человек. Хельга хмурая, Лена смотрит на меня сочувственно.       — Я ждать тебя на площадка, — сообщает мне француз и уходит.       Лена ведёт меня на грим. Всё на высоких скоростях. Тося подправляет мне макияж и пытается утешить на свой лад. Через десять минут я доигрываю сцену, и мы переснимаем ещё три. Борис Олегович поглядывает на меня без улыбки, и я понимаю, что он недоволен.       Темнеет быстро. Доснимают сцену при искусственном свете. Оливье с последним дублем аплодирует съёмочной команде. Снова пожимает руки, кому-то кивает и оборачивается ко мне. Быстро заключает в кольцо рук и обнимает.       — До скорой встречи, мой ангел, — произносит он с улыбкой. — Не скучать и помнить о моих словах.       При всех он целует меня в губы и уже через пару секунд скорым шагом удаляется в сторону своего вагончика.       — И что это было? — Лена вручает мне лист со словами, обведёнными маркером.       — Он играл, — отвечаю я сбито. У меня до сих пор дрожь в коленках.       — Ага… — скептически выдыхает она и указывает мне на текст. — Завтра игра с дублёром. Учи слова.       Я сажусь на стул, который закреплён за мной, стоящий в примятой траве, и пытаюсь прочесть текст в сумерках догорающего дня.       — Сашенька, — голос режиссёра выдёргивает меня из оцепенения. Я подрываюсь с места и испуганно смотрю на бородатого. Он потягивает кофе из бумажного стаканчика. — Сейчас едем назад. Садись в мой джип. Поговорим.       Борис Олегович перепоручает меня кому-то из своих помощников, и меня провожают к джипу. Я сажусь на переднее сиденье и жду, когда появится хозяин машины. Проходит полчаса или больше. Я успеваю найти выключатель под потолком в салоне машины и учу новый текст, который мне предстоит говорить завтра.       Открывается дверца, и режиссёр садится на кресло водителя. Захлопывает дверь и оборачивается ко мне. Я выключаю свет, он вставляет ключи в замок зажигания и заводит машину.       — Пристегнись, — просит он, и мы стартуем по неровной дороге, то и дело подскакивая на кочках. Некоторое время едем молча. Когда машина выкатывается на асфальтированную трассу, мужчина прибавляет скорость и бросает на меня беглый взгляд.       — Устала? — летит его первый вопрос.       — Устала, — отвечаю я.       Он вздыхает.       — Не такое кино ты себе представляла? — снова интересуется он. Тон при этом спокойный.       — Думала, тут всё не так.       — Это мы ещё не переработали регламент. Съёмки иногда затягиваются на пятнадцать часов.        — Я теперь понимаю.       Он молчит. Понимаю, что собирается с мыслями. Я его опережаю.       — Я мечтала стать актрисой с детства. Но родители решили, что это несерьёзно, и я поступила в строительный институт на инженера.       — Хорошая специальность, востребованная, — подмечает он.       — Но не моя, — качаю я головой.       — Ты взрослая и должна сама выбирать свой путь.       — Я хотела выбрать театральный институт, но меня не пустили, потому что он в другом городе.       — Что кино лично для тебя значит, Сашенька? — задаёт он уточняющий вопрос.       — Свобода. Самовыражение.        Он молчит. Теперь я жду его реплики.       — Сегодня ты старалась. Это было видно. Но не старание делает актёра профессионалом, а быстрое переключение между чувствами, эмоциями. Глаза не врут. Камера считывает всё — она как детектор лжи, и её не обыграть.       — Но я…       — Я договорю, — перебил он меня. Я кивнула. Он продолжил: — Когда ты делаешь вид, что играешь роль княжны — это фальшь. Если ты проживаешь её жизнь — это правда. Но что делать с партнёром на площадке? Вы с ним никогда не встречались. У вас нет общих точек соприкосновения, а тебе нужно изобразить тёплое чувство? Профессионалы входят в это состояние сразу. Для них кино — работа. Опыт в съёмках, а до этого они учились в театральных вузах. В них это вложили. Тебе же неоткуда брать опыт. У тебя его нет — ты ещё только начинаешь проживать жизнь: тебе не знакомы сильные переживания — это сразу видно. Но в тебе есть что-то неуловимое, наивное и светлое, которое можно обернуть в оружие. Ты алмаз без огранки, первородный, ещё мутный кусок породы, который в опытных руках станет бриллиантом. Я вижу таких людей. В тебе есть стать. Но чтобы бриллиант заиграл гранями, нужно выкладываться. И твой ответ на следующий вопрос, который я задам, будет твоим окончательным решением.        Он сделал паузу. Я напряжённо ждала неизбежного, теребя ткань платья. Я всё ещё была в образе. Основной гардероб остался в здании городского музея.       Мы уже подъезжали к парковке. Борис Олегович встал в ряд других машин и заглушил мотор. Повернулся ко мне и посмотрел серьёзно.       — Если ты готова идти дальше, работать на качество, я подписываю с тобой контракт и мы работаем. Если нет, то прощаемся сегодня.       — Я готова, — выпалила я.       — Обратного пути не будет, Сашенька. Я не всегда добрый, я могу сорваться, если буду видеть халтуру. Слёзы на площадке неизбежны, но нужно уметь управлять своими эмоциями. Сегодня мы потеряли полчаса драгоценного времени.       — Извините.       — Хорошо подумай, прежде чем соглашаться.        — Я подумала, Борис Олегович. Я готова. Извините, что была несобранной сегодня и сорвалась…       Он протянул руку, коснувшись моего предплечья, и сместил ее к моей кисти, чуть сжимая.       — Тогда работаем, — улыбнулся он.       Он отстегнул ремень безопасности. Так же сделала и я.       — Идём, Сашенька. Доснимем несколько дублей, и можно переодеваться. Потом обсудим условия договора, и я отвезу тебя домой. Твои родители, наверное, уже тебя потеряли.       Я настроилась на долгую работу, но в итоге в уже подготовленной локации, внутри помещения, пересняли несколько кадров, где мой персонаж находился за письменным столом, читая письма. Хорошо, что здесь не было слов, но были чувства, которые снова пришлось играть, — разочарование, апатия.       Я поставила перед собой задачу найти книги по психологии и изучить эти состояния, чтобы погружаться в них. Тогда я ещё не знала все эти актёрские техники.       Когда я, наконец, переоделась в свою одежду и взяла в руки телефон, я увидела десять пропущенных звонков от мамы.       Набрала её, выслушала тираду в свой адрес и сказала, что еду не одна домой, а с известным режиссёром. Мол, погугли имя. И лучше угостить его чаем. Я приеду и обо всём расскажу, где была и что случилось за день.       Борис Олегович дал прочитать договор, но я не поняла и половины юридических терминов. Но уловила, что подписываю бумагу, которая свяжет меня и с этим проектом, и с самой компанией. Компания, в свою очередь, будет платить мне зарплату и ежедневные компенсации за проезд и еду. Я же обязуюсь исполнять все должностные инструкции, отсняться во всех сценах, где прописана моя роль, а также приезжать по вызывному листу не позже чем за полчаса до грима, если это съёмки, или за час, если озвучание. Так же в договоре значился за мной актёрский вагончик, где можно было отдохнуть. В целом, я была готова ко всему, лишь бы пробиться в большое кино.       После подписания документа Борис Олегович пожал мне ладошку, взял со стола свои ключи и поднялся с места. Попросил Хельгу снять с документа копию и, забирая её, кивнул мне на выход, предпочитая остальное обсудить на ходу. Он раздал задачи своей команде. Обещал вернуться через час.        Мы неслись по дороге к моему дому. Я показывала путь. Ехать было недалеко. Через десять минут мы уже припарковались на площадке и шли к моему подъезду.       — Если родители будут против, тебе придётся с ними поговорить, — наставлял меня теперь уже мой начальник. — Тебе уже восемнадцать лет, возраст сознательный. Имеешь право решать за себя важные вопросы.        — Я маму попросила погуглить, чтобы она понимала, что вы знаменитый режиссёр, — заверила его я.       — Сашенька. Это не главное, — улыбнулся он. — В мире взрослых всё решают хорошие манеры, а не твои послужные списки.        — Папа думает иначе.        — Звони.       Я ожидала какой угодно реакции от родителей, но только не этого праздничного стола в час ночи с бутылками алкоголя. Борис Олегович представился просто. Пожал руку папе, поцеловал руку маме и приобнял меня за плечи. Он рассказал, какой я могу стать звёздочкой, если вольюсь сейчас с процесс съёмок. Но ещё раз напомнил, что кино — это большой труд, и если не готов вкладываться, то награды не будет.        Так без долгих предисловий родители согласились с его доводами и так же бегло прочитали ксерокопию договора, которую режиссёр предоставил им. Сошлись на том, что я возьму академ в институте на случай, если у меня не заладится в кино. Мосты не сжигали.       Уходил режиссёр с большим пакетом, в который родители положили бутылку водки, нетронутый торт, пирожки и клубничное варенье с того года.       А мне завтра, которое уже переползло на сегодня, нужно явиться на съёмочную площадку к пяти утра, на грим. Затем начнутся съёмки, которые необходимо завершить засветло, и потом кинокомпания пакует оборудование и отбывает затемно в следующий город. Поэтому мне нужно явиться с вещами, рассчитанными ещё на месяц экспедиции.        Приняв долгожданный душ и смыв с себя пыль и усталость, я вышла из ванной и взглянула на часы — было начало четвёртого. Для отдыха не оставалось времени, но я решила, что без сна я не продержусь ещё сутки.       К пяти утра я уже сидела на гриме. Утро расцвело новыми красками. Небо снова было безоблачным, и майское солнце припекало как летом.       Я учила свои слова и теперь ощущала себя частью чего-то важного и большого. Снаружи ставили свет, собирали декорации, прокладывали рельсы. Я пересекалась с людьми самых разных сфер, становясь частью целого, проникаясь уважением к каждому члену команды.       Играя с дублёром Оливье, я представляла себе именно Оливье. Актер-дублёр был похож на француза лишь отчасти: со спины и издалека. Приехал с кинокараваном и замещал графа, но также играл роль второго плана, помещика Ларина, который имел дела с княжной Романовой. Его звали Павел. Я поинтересовалась, где он учился. Павел окончил Щукинское училище и много снимался в кино. Так я завела себе друга по цеху, у которого решила взять несколько уроков по актёрским техникам перевоплощения.       Вечером мы покидали мой городок. Я сидела в актёрском вагончике и смотрела на убегающие дома. Сердце заходилось в радостном танце. Я исполнила свою мечту!

Оливье

      Историческая драма снималась как в павильоне, так и на натурных съёмках. К сериалу было привлечено много актёров первого, второго плана и эпизодников. Групповку и массовку собирали в тех городах, где снимали проект. Почти так же обстояли дела с эпизодниками, но некоторые актёры прилетали на съёмки сами. В целом можно было не кататься с караваном, а прибыть к назначенному дню. Но Борис Олегович решил переснять сцены, где до меня уже снималась другая актриса, и поэтому меня взяли с собой. Теперь мне предстояло заново сыграть эти моменты.       Дорога до нового города заняла сутки. Делали небольшие стоянки на отдых. По словам Хельги, мы отбились от графика, но с бюджетом порядок. Однако генпродюсер настороженно принял новость о замещении. Ладно бы эпизод, а тут целую вторую роль отдали неизвестной актрисе, да ещё и непрофессиональной.        Хельга сказала об этом не мне, но в походных условиях новости разлетаются быстро. Рабочие, те кто заведовал оборудованием, в эти дела не лезли. Они с миром актёров не соприкасались так тесно, как съёмочная команда. Помрежу Константину я вроде бы даже понравилась в образе княгини. Роман Валерьевич, оператор-постановщик, говорил, что камере я нравлюсь. Он отзывался о ней как об одушевлённом предмете, но я понимала, что это у них такой киношный сленг. Например, желтком или горшком киношники называют передвижной туалет на колёсах. А когда актёра или актрису приспичит по нужде на съёмочной площадке, в паузе между дублями нужно шепнуть просьбу помощнику, и тот по рации сообщит съёмочной группе кодовое слово «десять-сто»(10-100), а ему прилетит в ответ «десять-четыре» (10-4) — «вас понял», и съёмку остановят.       Я попала в подобный конфуз, чувствуя, что могу пролиться, а дублей было несколько. Цапнула за руку девушку, когда та между дублями подбежала поправить на мне платье, и сообщила, что мне очень надо в туалет. Она кивнула и сообщила по рации то самое волшебное кодовое слово, и, что самое главное, никто не стал на меня сердито смотреть. Эта же помощница без всяких сопроводила меня до туалета и вернула назад. Съёмки продолжились с назначенного места. Мы снимали на натуре, но при этом никто в кусты меня не послал, а я так боялась.       Актёркой все называли вагончик для актёров, и через день я уже называла его так же.       В Москве снимали сцену с маскарадом. В столицу прилетел Оливье. Смен было семь, и этот город был последним для меня в этом сезоне.        По сюжету, княжна вынужденно покидала Москву, собираясь в спешке. Её компаньоном был француз, взявший на себя обязанность помочь перейти границу. По сути, это тянуло на второй сезон при таком раскладе, но меня волновало другое. В сцене княжна и граф уже были влюблены в друг друга до беспамятства, а я Оливье видела всего второй раз за свою жизнь.        Я фильмы с ним не смотрела, чтобы любить его как фанат звезду. Наш поцелуй растворился в череде будней. И тогда в наш свободный день он пригласил меня на прогулку в «Аптекарский огород».       Я подумала: «Огород?» — и живо представила себе нашу дачу, где рядами были раскатаны грядки.       Но когда оказалась в царстве растений, очень удивилась — мир ботанического сада был невероятным местом. На небольшой площади были высажены различные растения, возле каждого стояли таблички с названиями. Деревья, кустарники — всё гармонично друг друга дополняло и переплеталось. Уютные пруды с кувшинками на водной глади. И царство цветов во всём своём великолепии. Много лавочек, скульптурных композиций. Утки, свободно разгуливающие среди людей. Шум города отступал под трелями поющих птиц. Мой слух наслаждался звуками, а взгляд — зеленью и формами растений.       Стояла тёплая весна. Раскрывались почки на деревьях, и Москва зеленела. Очень хотелось погулять по Красной площади, но Оливье знал места получше и покамернее. В столице он был частым гостем.       Я впервые увидела Оливье в джинсах и кедах. Такой простой образ был ему к лицу. Я надела привычную одежду, и нам вызвали такси.       Мы купили билет на посещение ботанического сада и, взявшись за руки, пошли по дорожкам любоваться разнообразием растений, попутно читая таблички. Где-то я даже хихикала над названиями, например, «Живучкой ползучей», «Лилией слегка волосатой», «Гадючим луком» и тому подобным.       Словно в пушистых бело-розовых облаках стояли цветущие сирени, яблони и вишни, черёмухи и боярышники. Я впервые увидела, как цветут миндальное дерево и магнолия. Тюльпаны, нарциссы, гортензии всевозможных оттенков — всё цвело и благоухало. От аромата кружилась голова. А хвойный участок хранил много тенистых уголков, где мы и укрылись с Оливье, стоя в объятиях друг друга. Он немного рассказал о себе, но это был тот странный миг, когда слова были лишними. Я привыкала к его присутствию, он к моему, и мы просто наслаждались обществом друг друга. Я, конечно, понимала, что наша прогулка ничего не будет значить в его глазах, и не старалась его в себя влюбить, но с парнем старше себя я встречалась впервые. В его присутствии я была сама собой, не хотелось играть и казаться кем-то другим.       Я не знала, какие они звёзды экрана на самом деле, но Оливье казался земным и простым. Именно это мне в нём и понравилось.       Мы селфились. Он фотографировал меня на свой телефон, а я его на свой. Мы обменялись контактами, нашли друг друга в Телеграме. Слили друг другу фотографии. Посидели в кафе. Времени до конца дня оставалось прилично. Я попросила Оливье прогнать сцену, которую начнут снимать завтра, а он сказал, что она у меня родится сама, что заранее учат только слова, а всё рождается на площадке, и решил, что мне обязательно нужно увидеть ещё Коломенский парк. Что я не видела в парках?       Нет, такого в Троицке просто не существовало — яблоневые сады времён Петра I. Музей-заповедник был Дворцовой резиденцией и царской усадьбой. Это огромных размеров парк, который обойти за день просто нереально. После «Аптекарского огорода», где каждый пятачок земли засажен растениями и ходить можно только по дорожкам, «Коломенское» казалось полной противоположностью: здесь позволялось лежать на коротко стриженой траве, трогать цветущие деревья, фотографироваться под их сенью.        — Тебе нравится? — спросил меня Оливье, глядя на то, как я стою задрав голову, разглядывая красные цветки яблони.       — Очень, — восхищённо ответила я.       — Правда? — он сорвал цветок с ветки и заправил его мне в волосы.       — Да, — улыбнулась я.       — Ты первый, кто рад этому, — шепнул он мне на ушко, обнял и зарылся носом в мои волосы.        — Здесь красиво, — ответила я.       — Ты красивый, Саша. Я чувствовать с тобой себя легко. Не играть. Жить. Хорошо.       Он склонил голову и поцеловал меня в висок. Взял мою руку в свою и взглянул на кисть.       — Изящный, тонкий. Настоящая княжна, — он измерил моё запястье пальцами, соединив большой и указательный, и моя кисть проскользнула сквозь кольцо его пальцев.       — Моя прабабушка Софья Афанасьевна была настоящей княгиней по рождению, в царской России.       — Ты княжна? — удивился он.       Я кивнула.       — В семейных хрониках есть бумага о репрессиях нашей семьи. Софью раскулачили и выслали на Урал с семьёй. Прадед был офицером. Его расстреляли.        — Расстреляли? — нахмурился Оливье. — За что?       — Он был врагом народа, белогвардейцем. Он защищал царя, командовал войском.        — Когда это случиться?        — Когда в России произошла революция тысяча девятьсот семнадцатого года. Царскую семью Романовых расстреляли. Власть сменилась на советскую.        — Я сочувствовать тебе, Саша. — Он обнял меня. — Титул княжна можно восстановить.       — После смерти Сталина мою бабушку и деда реабилитировали. По линии моей мамы я могу наследовать титул княгини, но мы не занимались этим вопросом, да и как-то не было желания.       — Почему?       Я пожала плечами.       — Вероятно, потому что мы живём не в царское время. В России нет монархов. Титулы теперь не важны. Он ничего не даст для жизни.       — В этом ты заблуждаться, Саша. Я помочь. Хочешь? — проникновенно сказал он, заглядывая мне в глаза.       — В чём? — улыбнулась я.       — Вернуть титул.       Я покачала головой.       — Что это даст?        — Много. — Он склонил голову ниже и нежно поцеловал меня. Взял за руку и потянул в глубину сада.        Мы дурачились среди яблоневых деревьев, играя в догонялки, как дети. В салки. Сидели на изумрудной траве и смотрели в небо, разглядывая облака сквозь сплетённые ветви деревьев.       Ужинали в Столовой палате дворца царя Алексея Михайловича горячими картофельными драниками со сметаной и сырниками, пили необыкновенно вкусный клюквенный морс. Оливье наслаждался русской едой и нахваливал её, а я рада, что смогла поесть привычную домашнюю еду, которой мне так не хватало в экспедиции.       Мы гуляли до сумерек. На улице стало прохладно, и мы зашли в пиццерию согреться горячим чаем и съесть по кусочку ароматной выпечки.       Я заметила, что некоторые люди нас фотографировали, но Оливье на это никак не реагировал. Главное, что к нам никто не подсаживался и не мешал.       Мы дождались такси и вернулись на киностудию. Уже поздно, и мы попрощались, чтобы с новым днём упрячься в новую смену и снять ту самую сцену тёплых объятий, слёз и прощания с Россией. Романова бежит из города с французом, спасаясь от ложных обвинений. Граф де Шоле увозит княгиню к себе на родину, где её не достанут ищейки.        Сама сцена расписана на десять листов в сценарии, но рассчитана на пять смен, из которых моих всего две. Я не главный персонаж истории, но и не последний. И снимается снова нелинейно, из чего следует, что сначала я играю с Оливье, потом вторым юнитом (вторая киносъёмочная команда, снимающая сцену параллельно в другой локации) снимают меня и дублёра, и в конце моей смены второго дня сцену, где я мечусь по дому, собирая вещи. То есть чувства снова придётся играть в обратном порядке, и это в профессии актёра повсеместно.       Как и говорил Оливье, сцену заранее репетировать не стоит. А вот слова учить надо. Наши чувства были сыграны мимо сценария, но не прозвучало команды «Стоп!» и нас не оборвали на полуслове, когда Граф де Шоле приобнял княжну у кареты и они поцеловались, когда кругом царила суета и крепились верёвками чемоданы к карете.       — Ничего не бойся, мой ангел, — сказал граф. Распахнул дверцу, помогая княгине взойти по ступеням. Вскочил на ступеньку сам. Обернулся, крикнул кучеру: «Гони!» — и скрылся в карете, хлопая дверцей на ходу, когда припустили кони.       Мы проехали до поворота, и нас остановили. Кадры с каретой сняли еще пару раз с разных ракурсов. Мы с Оливье продолжали сидеть в карете.       Он сидел напротив меня и подмигнул. Мы не разговаривали, пока сцену не сняли.       Борис Олегович простил нам вольность мимо текста, сказал, что всё было гармонично, что сцену с отъездом они сняли. Оливье забирали в одну часть города, на натурные съемки, а меня в другую часть Москвы, на Мосфильм, где были выстроены декорации в киностудии.        Да, в том и волшебство кино, что потом на монтаже всё склеят, и получится, что студия и тот дом на улице, где стояла карета, — одно и то же здание.       Оливье стиснул меня в своих объятиях.       — Я ещё в Москва. Мы ещё увидеться. Удачных кадров, — напутствовал он меня.       — И тебе, — улыбнулась я.       Он поцеловал меня в макушку, чтобы не портить мой макияж, ведь в том же образе я вскоре буду метаться по комнатам своего дома, собираясь в путь.       — Представь Софию. За ней идти арест, убить. Она убегать из Россия, спасать себя. Тогда будет жизнь-роль, — наставлял Оливье.        Хоть он и говорил на ломаном русском, но всё равно было понятно.       — До встречи, — я махнула ему рукой и села в машину, которая отвозила меня до студии.       Прощались мы с Оливье долго и тепло, когда наступил момент мне улетать. Он ещё оставался в Москве, а мне киностудия оплатила авиаперелёт из Москвы в Челябинск. Я улетала до назначенного часа, если потребуется переозвучка или моё присутствие где-либо ещё. Расчёт я получила. Деньги были космическими для меня. Дома меня уже ждали.       — Пиши мне, — Оливье проводил меня до такси и заглянул в салон, когда я села.        — Обязательно, — кивнула я. — Лёгких смен.       — Спасибо.        Он закрыл дверцу машины, и такси тронулось с места.       Я уезжала из столицы с тёплой надеждой, что снова вернусь в мир большого кино. Оливье продолжал слать мне сердечки, фото с площадки, милые рожицы и голосовые, что будет ждать новой встречи со мной.