Язык общения

Звонок телефона наскоро разогнал паутину сна. Мазо уткнулся носом в сгиб локтя, пытаясь открыть глаза. Интересно, где он? Отель? Довольно дорогое, не похож на хостелы, где они обычно останавливаются… Одеяло огромное, и од ним, совсем рядом чувствуется тёплое тело. Шевелится, переворачиваясь, тянется к трубке… - Halo? Da, Maychi, bok! Голос красивый, незнакомый, но такой тёплый, будто летний дождь, загнавший под крышу морской беседки, под который хочется выставлять руки и, набирая в ладони влагу, со смехом поливать друзей, пытающихся убежать от тебя и безуспешно не вывалиться под ливень самим. - Da? Oh, to je divno! Мазо вслепую протягивает руку, касается гладкой спины, длинных растрёпанных волос. Он помнит вчерашний вечер. Как стоял на сцене и, боясь снова испугаться, снова заистерить и потерять голос, искал того единственного, для кого будет петь. Как в зал вошёл он. Высокий, крепкий, чуть прихрамывающий ангел в длинном голубом кардегане на майку с логотипом Ramones и джинсах со сбитыми обшлагами. Заказал ирландский кофе, повернул голову… И в его серых глазах нашлась точка покоя, источник уверенности в себе. - Dužna sam ti! U redu, svakako ću ti vratiti! Как подсел к нему, дрожащими от страха руками, пытался повесить кожанку на стул, как давился пивом, судорожно соображая, что спросить, как был убит и разочарован сообщением, что остаток вечера им придётся общаться на чуждом и чужом для обоих английском… - Možeš li mi onda poslati svoju adresu? Hvala! Volim te, seko! Откинув телефон, Борис – ведь его так зовут, с ударением на первый слог, красивым русско-еврейским именем, нераспространённым даже на родине – убирает волосы от лица, огладывается и сразу тянется за поцелуем. В лучах утреннего солнца его глаза кажутся зелёной яшмой, а волосы – серебром. Но всё же пришлось отстраниться. Впрочем, парень не сильно расстроился, только сморщил нос и, буркнув что-то вроде «Čistoća», мягким рывком перевернул Томмазо на спину и улёгся головой ему на грудь. Тепло ласковых прикосновений заструилось по коже, причиняя призрачную боль скорого расставания. - Кто звонил? – спросил Мазо, дотянувшись до сигарет хозяина номера и теперь перебирая его кудри одной рукой и стряхивая пепел в чашку, стоявшую на столике, другой. - Сестра, - Борис закрыл глаза, приластился. – Она уговорила родителей позавтракать в городе, так что, у нас есть плюс-минус два часа… Пойдём тоже поедим? - Мой кошелёк остался у Пьеро, - пожав плечами, ответил Мазо. – Раз есть время, я тогда в душ… - Я зайду попозже, - нехотя отпуская любовника, улыбнулся Борис, - отлить и зубы почистить? Мазо фыркнул. Когда ты растёшь в маленьком портовом городе, периодически мотаясь вглубь провинции, терпишь полчище родственников, каждый из которых считает своим долгом посокрушаться, что ты избрал судьбу музыканта и потискать за отсутствующие щёки, путешествуешь между городами, о выступлениях в которых договаривался по телефону сам, на разбитом трейлере кого-то из многочисленных дядь собственного басиста, как-то остро становится не до брезгливости и даже не до охраны личных границ. Он оставит за собой право не целоваться с нечищенными зубами, но не пускать кого-то в совмещённый санузел он не имеет права. Утопив окурок в чашке, Мазо отпихнул Бориса вместе с одеялом и удалился в ванную. Предварительно, иронично ухмыльнувшись и кивнув. Как и в большинстве южных курортных городков, истинно горячей водой Триест никогда не радовал. Впрочем, оно и не было нужно. Смыв наскоро следы прошедшей ночи, Мазо переключил воду на более прохладную, намочил волосы, после чего привалился спиной к персиковой плитке и уставился на размытый стеклом душевой кабинки силуэт своего отражения в зеркале. Что это было? Он буквально несколько недель назад в сопли разругался с Пьеро и швырнул ему в лицо браслет с чёрными и сиреневыми бусинами с буквами, складывающимися в их имена и сердечками на завязках. Подаренный, между прочем, несколько лет уже как. И что только на него в тот момент нашло? А Пьеро, позер Пьеро, чьи руки до самых плеч испещрены следами от неглубоких, но болезненных порезов, Пьеро, истерики которого практически по любом поводу, помнит всё восточное побережье Италии, Пьеро, угрожающий уйти из группы каждое сучье утро, вытерпел это, проглотил и даже не ушёл, хотя в тот момент его практически прогнали. Отошёл спокойно в сторону и дал вздохнуть, Подобрал браслет и убрал в карман. Марко говорил потом, что он плакал. Не орал и не бил стены кулаками, а просто сидел на кровати, обняв колени и плакал, завесившись от мира длинной чёлкой… И что теперь? Пусть Борис – ангел, посланный небом (а, если уж утрировать до конца, то ангел, переживший смертельную аварию, чтобы накануне его укачало в машине и он остался на берегу только ради того, чтобы сейчас шумно выбираться из постели, смятой и разворошённой бурной, спонтанной и истерично-горячей ночью). Но даже ангелам нельзя с порога говорить «да». Не потому что у каждого найдётся десяток камней за пазухой, а телефон остался вместе с гитарой и кошельком в чехле, который вчера забрали и унесли парни. Хотя бы просто потому что это будет выглядеть как вызов, которого позер-Пьеро может и не пережить. Они останутся без басиста, а их и без того только трое… Совесть, тем не менее, не то чтобы глодала. Но всё яснее становилось понимание, что с парнями надо обязательно будет поговорить… - Можно войти? – голос Бориса оборвал размышления. - Ты уже вошёл, - хмыкнул Томмахо, отвернувшись к стене, чтобы не смущать парня. Впрочем, тот смущаться не собирался. Наскоро справив нужду, умывшись и вооружившись зубной щёткой, Борис присел на крышку унитаза так, чтобы видеть размытый образ за стенкой душевой кабинки. Вопросом, зачем ему нужно было притаскивать сюда это неземное существо, он не задавался. Во взаимности желаний и обоюдном согласии он убедился накануне раз, наверно, пять, а тот факт, что точно не отказался бы повторить снова, говорил только о том, что они не ошиблись, выбрав друг друга. Даже, если через плюс-минус два часа они расстанутся навсегда. - Ты смотришь, будто я танцую стриптиз, - за мутным стеклом не видно лица, но голос Мазо смеётся. - Ты этого не видишь, - отвечает Борис, прополоскав от зубной пасты рот. Детской зубной пасты, которую с забавным упрямством покупает до сих пор, уже на свои деньги, сестра. - Почистил зубы? – голос теплеет, как, судя по ощущениям, и протянутой к регулятору руке, вода под душем. – Иди ко мне? После размеренной взаимной мастурбации в душе в теле поселилась светлая лёгкость, перебивающая голод и нарастающую горечь от приближающейся разлуки. Солнце активно прогревало городок, вылизывало белые и голубые стены невысоких частных домиков так знакомо сползающих по скалам к переливающегося бликами всех цветов радуги морю. Плющи и цикасы в кадках создавали ажурную тень на разбитом местами асфальте и высоких каменных заборах. Здесь было куда меньше росписи и мозаик на стенах, чем в Порто-Эрколе и Гросетто – сказывалась близость более сдержанной, хоть и такой же ленивой и древней Хорватии. - Почему эмо? – прошагав некоторое время в тишине, спросил, наконец, Борис. Сегодня они не держались за руки, но всё время задевали друг друга пальцами и от этих прикосновений настроение рыгало как солнечный зайчик. - А почему ты – панк? – прищурившись, ответил вопросом на вопрос Томмазо. - Я родился таким, - фыркнул Борис. – Меня ещё в детстве мама называла… - он задумался на секунду, подбирая правильный аналог в английском, - «перпендикуляр». Я всё делал, чтобы нарушать правила. Сам научился писать левой рукой, подделал письмо от папы, чтобы проколоть уши в 12 лет… Когда все взяли вторым языком итальянский, я выбрал немецкий… Конечно, когда я узнал, что существуют люди, сопротивление правилам для которых – девиз жизни, я немедля к ним примкнул. Они остановились, чтобы закурить. Порыв ветра качнул ветку олеандра, пышно цветущего за очередным забором. Розовый цветок чиркнул по чёрным растрёпанным волосам Мазо, и он смущённо улыбнулся, будто то было прикосновение живого существа. Впрочем, кто сказал, что цветы не живые? - Вот и я таким родился, - улыбнулся он, отряхнув волосы от пыльцы. – Эмоциональным, чувствительным… non pronto a sopportare le convenzioni. Мне всегда казалось, что потерять чувства, стать функцией, это самое страшное, что может случиться с человеком. Дорожка, о которой они шли, нырнула вниз, и со ската открылся вид на историческую часть города. Может быть, от древних римлян здесь ничего и не осталось – не в пример хорватской Пуле, кстати говоря, где на протяжении всей истории бережно охранялся настоящий колизей – но посмотреть определённо было на что. Мазо помнил, как они с Марко приезжали сюда со школьной экскурсией. Правда, он абсолютно ничего не помнил из того, что рассказывала гид – они с другом выясняли, кто всё-таки круче, Rolling Stones или Queen. - Хочу приехать сюда когда-нибудь просто погулять, - будто прочитав его мысли, тихо проговорил Борис и тут же добавил, осмотревшись, более буднично: - Я пойду сигареты куплю, ок? - Справишься? – выудив из предложенной пачки последнюю сигарету, подколол его Мазо. – ты же отказался итальянский в школе изучать! Покачав головой, Борис удалился к алатке на автобусной остановке, где помимо сигарет можно было купить карту города, шоколадные батончики, холодную воду и даже маленького плюшевого мишку. Голубой кардиган практически светился в лучах утреннего солнца, усиливая ощущение сложенных за спиной ангельских крыльев, о которым рассыпались понемногу досыхающие и завивающиеся непослушными кудряшками светлые волосы. Чтобы не думать обо всём этом, Мазо отвёл взгляд. Идти оставалось считанные пару километров. Через полчаса, ещё пару сигарет и, возможно, если губы не перестанет покалывать от разочарования, что ночь закончилась, один поцелуй, он спустится на стоянку трейлеров, где его будут ждать злые, как черти ребята. Купили ли они хотя бы готовых бутербродов в супермаркете у моря, пополнили ли запасы воды? Способны ли они выжить без него? Вдруг этой ночью в действительности произошло что-то непоправимое, и теперь всё, что происходит сейчас, ему только снится? Вдруг это уже Рай? Рассуждения оборвало прикосновение к руке чего-то прохладного и голос Бориса. - Держи! В руках парня была пачка пафосных Sobranie Colors в фирменном металлическом портсигаре, чёрная с какой-то розовой завитушкой зажигалка, сникерс и пачка вишнёвого сока. - Что это? – выгнув бровь, спросил Мазо, тем не менее забрав подарок. - Чтобы ты никому не сказал, что видел сына дирижёра Загребской филармонии голым, - со смешком ответил Борис. – Базовая необходимость - еда, питьё и сигареты… Томмазо рассмеялся, но подношение принял. Распихал сигареты и батончик по карманам висевшей на руке кожанки, а сок быстро выпил, кажется, одним глотком, и выбросил коробочку, утопив в ней трубочку, в ближайшей мусорке. - Вряд ли парни ели, - имея в виду сникерс, как-то виновато улыбнулся он, вернувшись и на сей раз всё же взяв Бориса за руку. – Мы завтракать в Удине теперь будем, так что, это будет не лишним… Тёплые и очень сильные пальцы обхватили ладонь, и Борис почувствовал через кожу изменение настроения Мазо. Его и самого понемногу покидала расслабленность тёплого утра осле горячей ночи, но он старался не допускать печальных мыслей. В конце концов, ни любовь на всю жизни, ни близкие друзья не заводятся вот так, по щелчку пальцев, после нескольких часов страстного секса в незнакомом городе. Можно, конечно, подобрать на улице котёнка или даже спасти маленькую крысу – глянув в этот момент на Томмазо и отметив сходство с милым, но опасным уличным грызуном, Борис невольно фыркнул – но ведь совершенно не доля того, чтобы строить отношения… - Ты грустный, - строго сказал он, сжав руку парня. – О чём думаешь? - Так, перебираю мысли, - Мазо мотнул головой, впервые за всё время скрывая эмоции за вытянутой плойкой Майи чёлкой. Без геля ветер трепал длинные чёрные пряди как хотел, создавая милый драматичный эффект. - Non sento nessun rancore, - улыбнулся он, но голос в этот момент провалился в вакуум, знакомый любому, кто создаёт что-то из ничего. Возможно, в этот момент в этой колючей голове родилась песня. - Мы пришли… Стоянка трейлеров была забита в это время года туристами и ещё на подступах воняла бензином и машинным маслом. Старший брат Пьеро курил у входа, болтая с охранником и не видел приближавшегося лидера группы. Сами парни наверняка ещё спали, и от этого почему-то было грустно. Не волновались же, не нервничали, не бегали, не искали… Даже не ждут. Хотя, не исключено, что Мазо опять себя накручивал, чтобы наорать на них на ровном месте в очередной раз. От этой мысли стало немного не о себе. Неужели он настолько деспот? Надо будет спросить… - Ну что ж, - Борис посмотрел на телефон. Сестра написала, что они с родителями и ребятами из оркестра пьют кофе на веранде небольшого ресторана в квартале от гостиницы. Нет, туда он не дойдёт. Либо такси придётся брать… - Значит, пока? - Пока… - втянув воздух, Томмазо собирался уже отпустить руку Бориса, закрыв окончательно дверь в эту странную ночь, произошедшую между ними, но тот мягко, но властно подтянул его к себе и, обняв за талию, тепло, коротко, но глубоко поцеловал. Это была не закрытая дверь, а самая прочная в мире стена. Правильно, к чему сожаления, когда вы больше не встретитесь никогда? - Ciao! – расправив плечи и снова изобразив на лице жестокое упрямство, хмыкнул Томмазо. - Bok, - вернувшись так же на родной язык, Борис отпустил тёплые цепкие пальцы и тонкое, но сильное тело в своих руках. Надел большие солнечные очки и, на ходу набирая номер такси, не оглядываясь, пошёл по улице вверх.