А ты хотел цветов, слёз, поцелуев и обещаний до гроба?

••• Инквизиция почти опустела. Стихали шаги на этажах. Гектор Баретти, поставив вместо себя дежурного из Корпуса, пил кофе. Вообще, ему по статусу можно и из дома руководить, изредка дозваниваясь до охраны, но один раз начальство уже послушал, уехав отдохнуть. — Отдых, — вторил самому себе, — ха-ха. Всматривался в блестящую панель чашки, пытаясь отыскать там хоть толику смысла, но лучше бдеть тут, чем бояться недобдеть там. — М-да… Шаги. Гектор напрягся, поднимаясь. — Доброй ночи, месье Жонсьер. Кофе? — Валяй. Уставший инквизитор после многих часов работы не особенно следил за речью, чем знатно раздражал поборника правил. — Ты же чистый, из приличной семьи… Смачный смех. Почти хрюканье с нотками истерики. — Трахаться тебе надо, Баретти! Х-ха! Ебал я всё! Гектор поперхнулся. — ТЫ ЧТО?! — и добавил тише: — Было бы с кем… Жонсьер приподнял брови, как-то странно покачиваясь, уронил голову на диванчик и подпёр её руками. — У-у-у, такому красавчику и не с кем? Не ври...не поверю! — Много выпил? — Нет! — резко ответил Марк, зло уставившись в стену. — С чего ты взял? Они сидели почти вплотную, почти обнимаясь. — Раз я красавчиком показался...да, и, о Единый, твои волосы пахнут пивом... ••• Гектор был счастлив ощущать рот Жонсьера на своём члене. Одинокий отель на отшибе Нью-Пари. Номер с шелковым шармом, такие же простыни: что-то, а роскошь Баретти любил, но не демонстрировать. — Странный ты, начальник охраны. Тебе не кажется? — Не доверяешь мне, — рукотворное золото струилось по их разгорячённым телам и заставляло прогибаться, наслаждаться лёгкостью, — да? А за какие такие заслуги...м-м-м. — Заткнись. Или ты про себя говоришь? А, Баретти, у тебя не зад, а приглашение. О, Единый! Был счастлив получать комплименты и похвалы, а так же любования и причитания. — Не поминай...чего ты ещё хочешь, Марк? Одежда, к слову, не их обычная: как приросший костюм к начальнику охраны и инквизиторская форма, а нечто запредельно вычурное, одиозное и экстравагантно-непонятное. — Пока только тебя… — Мою задницу. — Зануда, — Марк заблокировал руки внезапного любовника, — не отчуждай своё от себя. Это разве не ты? — и он скатился ниже. — А...какая нежная, пульсирующая, играешь часто? Любишь себя? Или наказываешь… Гектор от природы слегка стеснительный и неуверенный, оттого и такой ехидный, прикрылся, тем не менее выставляя напоказ части торса и бедра. Под пальцами. Извернулся, проводя ладонями то вверх, то вниз, смотрел во все стороны, а потом в глаза. — Правильно, Баретти, а ещё? — Сделай...что...хочешь… Марк, удовлетворённый эффектом, опустился меж разведённых ног: не настолько пьян, чтобы не быть собой, но достаточно для отдыха. У инквизиторов по-другому не бывает. ••• Снова ночь. Баретти снова остался один, но не потому, что дома: тишь звонная, а специально. Ёрзал в нетерпении. И улыбался. — Доброй ночи, мес… Любовник лениво отмахнулся, пристраиваясь и сразу же обнимая. — Кофе, я так понимаю, мы пить не будем? — Трезв. — Ты даже не спросил, — Марк полез руками под осточертевший годами костюм, — да смеми ты его...тьфу...чорт! — Снять или сменить? М? — Гектор дразнился, расцепливая руки из привычного замка. — Ох… Их прервал разговор в приёмной, такой же томный, как и их игрища и делишки. — Кто это? Что это в тебе? Голоса всё ближе и громче: Рид, Стоун. Свернули. — Догадай...ого! — Достаточно? — прохрипел Жонсьер, врываясь на грани болезненности. — Достаточно догадался? ••• Бар. Мигает. Биты. Но далеко и приглушенно. — Мы так и будем всё время трахаться, Марк? На столике в приличной, можно сказать, немного помпезной, гостиной (инквизитор из-за жены привык, почти полюбил подобное), закуски, пиво, ресторанная еда и вредный фастфуд. Журналы и носители с тонким, только для ценителей, искусством вперемешку с откровенным ширпотребом, вырывающим глаза своим «корректуртным по колготкам» (по заявлению той же Летиции) дизайном. Мягкие ковры, диваны с обивкой из кожи и качественного кожзама. — А ты хотел цветов, слёз, поцелуев и обещаний до гроба? Ответ груб, но несёт за собой соли песок, когда дышишь у моря: так маленький Гектор читал в дневниках предков, живших где-то на побережьях Адриатики и Эгейского морей. Никто из нынеживущих выживших никогда моря не видел, не ощущал, но знает, как должно быть — якоря в речи остались. — Нет, — хотелось сказать: «Врёшь!», выставив палец, но тогда бы это относилось к нему самому. — Зачем? Он посмотрел из окна: Нью-Пари. Высотка дорогущая. Обслуживание. Тоска душит. Дыхание у шеи. — А? — теперь рассматривал Марка с новым изумлением и трепетом, Марка, который, сомкнув веки, прикасался губами и почти стонал в голос. — Что? Укус. Ехидство, привычно-колкое, к которому привыкли все, работающие бок о бок, и пробивающаяся щетина. — Теперь скажешь, что мне нужна твоя шея, Баретти? — только теперь Гектор обратил внимание, что любовник одет. В форму. — Ты...интересен, а как жен... Обманное па: инквизитор опрокинул начальника охраны Приора на спинку дивана и цыкнул, с силой прижимая. — Тебя это...впрочем, она бы не одобрила твой извечный броневой. Пха-х. — Мне нравится казаться, Жонсьер… Дыхание сбито: речь случайна, спонтанна и странна — чистый огонь, тремором рук выходящий и виднящийся, настоящий. — Хочешь бросать пыль, что одинаков и не одинок? — Трахай молча. «Врёшь!» — вторило обоим собственное эхо, занесённое из вытяжки ветром, сквозняком. ••• Казнь жены, пусть и преступницы: собственноручный допрос, погромы, бунт, хаос — инквизитор Жонсьер выложился на максимум и смотрел на дверь их дома. Продавать его не хотелось. Иррационально. Глупо. Вот уже и Энн Рид интересуется месье Баретти, а Марк подождёт. Чего? «Слёз, поцелуев и обещаний до гроба? — растрескавшихся губ коснулась грустная, по-старому коварная, улыбка, ранее предназначавшаяся другому. — Угодил в свою же ловушку, ещё не старый, но уже идиот...» — Доброй ночи, кофе? — Извольте, — искать несуществующих зайчиков от несуществующих зеркал проще, чем смотреть на свои руки. — Не почти сплю, считай. Гектор отставил чашки. Помахал перед глазами и наклонился, щекоча усами щёку. — Как ты? Марк вздрогнул и вздохнул, позволяя любовнику завладевать собой. Расслабился. — Вру. Себе: так без конца, представляешь? — Аналогично. ••• Дочь. Новое веяние в их жизни. Дворик на окраине обжитых земель: Иво Мартен хочет возродить метрополитен, но пока лишь запустили автобусы дальнего следования. Запотевает стекло от пара и капли дождя скатываются с той, внешней, стороны. — Гектор, мы поедем, — спросила девочка, сонно потягиваясь, — где только папу носит? Щелчок. В салон протиснулась коробка. Большая. И две поменьше. — Не воспринимай его, как личного водителя! — строго сказал Марк, но тут же его лицо преобразилось, он смягчился. — Это тебе, хорошо? Мотор завёлся. Пошёл ливень. — Зря ты её так балуешь, — ехидный комментарий в усы тонул в шуме потоков воды, тарабанящих всё больше и больше, — знаешь, она сказала, что тебя где-то носит… Девочка захихикала и заискивающе посмотрела на отца, тот сглотнул: как Джейн, только с его глазами, хитрая-хитрая. Потом на его спутника (любовника хотелось добавить наперекор воспитанию, громко выкрикнув из салона или написав везде, где только можно, крупными буковками). — Так, а кто ей сказал, что… Марк ошарашен. Моргал и не знал, куда себя деть. — Я сама догадалась, — а имя матери она прошептала едва слышно на ушко, — и не спрашивай почему так, папа: если ты о ней не говоришь вслух, значит, надо... ••• В Инквизиции женщины появлялись нечасто, а нестабильные, хоть и после реформы — ещё реже. О псиониках в рядах только велись разговоры: слишком высок риск мести и обратной агрессии, которая может положить начало новому угнетению. — К сожалению, внешний блокатор работает лишь наполовину, — говорила бывшему Приору, десять лет как давшая клятву, нестабильная инквизиторша Жонсьер-Баретти, — а большая сила, к сожалению… Многолетняя охрана столь высокого чиновника, пусть и в отставке (но оставившего яркий в истории след), согласилась. — Как ваши родители? — Отлично, месье… — Когда-то ты меня просто лохматым придурком с дудочкой называла, — рассмеялся ныне абсолютно седой бывший Приор, — это виолончель. Девушка расхохоталась и чуть засмущалась: об этой её юношеской влюблённости кто только не судачил. «Дудочками» у приютских называются обычно все инструменты — тем более дорогие, да, и не любили там музыку. Академическую, особенно. — Спасибо, Иво, что привил любовь к музыке… Охранники снова заулыбались. — Да, только твой отец не ожидал, что к советской психоделии! — Твоя идея, Кей? — его жена, Лу, теперь проректор Главного Исторического Института, отбила пять рука об руку. — Признавайся! — Да. Я её у Гектора в старом подвале нашёл, — Кей заплетал и расплетал краешек пледа в косички, — чего было стесняться? Иво поднялся, немного кряхтя, нашёл трость и пересел поближе к огню. Отсветы сочетались с пирсингами, россыпью украшавшими уши. — Действительно. Одну из стен украшали виниловые пластинки прямиком из семидесятых двадцатого. Иногда это, всё же, был и стык с шестидесятыми. Трогать праздно и безо всякого дела коллекцию инквизиторша Жонсьер-Баретти запрещала даже отцам. •••