Цена отчаяния

Спальня была чужой. Тяжёлые портьеры, массивная кровать с балдахином, зеркало в резной раме, всё было чужим. Даже воздух казался пропитанным табаком, одеколоном и чем-то пряным, тяжёлым, отчего хотелось не дышать. Она лежала на кровати, там, где её оставили. Сорочка сбилась и смялась, простыня под телом была холодной, влажной и липкой. За окном было светло. Солнце пробивалось сквозь плотные шторы, золотило пылинки в воздухе. Где-то за стеной звенели голоса, слуги переговаривались, смеялись. Жизнь шла своим чередом. Софья прикрыла глаза, но веки не держали свет. Он болезненно просачивался сквозь них. Тело болело глухо, ноюще, там, куда она не хотела смотреть. Она не будет трогать, не будет думать об этом. Лучше вообще ничего не чувствовать. Слёзы не шли. Внутри было сухо и пусто, как в колодце, из которого вычерпали всю воду до дна. Почему она не плачет? Ей должно быть больно, она должна рыдать, но вместо этого она чувствовала только странную отстранённость, будто всё это случилось не с ней, а с кем-то другим, кого она видит впервые в жизни. Соня села, сорочка сползла с плеча, она не поправила. И тут же почувствовала резь внизу живота. Тело помнило. Каждая мышца, каждая связка кричала о том, что только что произошло. Запах ударил в нос, резкий и тошнотворный. Смесь его пота, её крови, чего-то чужого, солёного, что осталось на простыне под ней. Она задержала дыхание, но всё равно вдохнула, и горло сжалось от тошноты. На подушке осталась вмятина от его головы и запах его волос, табак, что-то ещё, чего не могла определить. Софья отвернулась, но запах преследовал. Взгляд упал на пол, где валялась одежда. Всё было разбросано, как будто их срывали в спешке, не разбирая, не жалея. А чуть поодаль лежала сорочка, разорванная. Тонкий батист не выдержал грубой силы. Он порвал её, просто взял и порвал, даже не задумавшись. Не спросил, не остановился, не посмотрел на неё. А она молчала. Почему она молчала, почему не кричала, не царапалась, не просила пощады? Она пришла сама. Эта мысль вползла в голову холодная и липкая. Софья пришла сама, и он сделал с ней то, на что она согласилась. Грех Слово обожгло горло. Бог видел всё, смотрел, как чужой мужчина присвоил себе её тело, и не остановил. Внутри, под рёбрами, стало горячо и пусто, как будто кто-то выскреб ложкой. Соня зажмурилась, но мысль не уходила. Она осталась там, под веками, тёмная и тяжёлая. Она теперь грешница, падшая и нечистая, и это на всю жизнь. Даже если никто не узнает, Бог знает, и она знает. А ещё он: Граф Воронцов. Мысль о нём ударила под рёбра, вышибая воздух. Владимир, тот, кого она любила, тот, кто писал ей письма, обещая вернуться. Тот, кто никогда не вернётся. Известие о его гибели пришло три недели назад. Софья осталась одна. И в отчаянии, когда мать оказалась в долговой яме, она пришла сюда, к Хованскому. Думала, что ей всё равно. Граф мёртв, жизнь кончена. Теперь неважно, что будет с её телом. Но теперь, сидя на этой кровати, чувствуя боль и стыд, вдыхая этот тошнотворный запах, поняла, как ошиблась. Софья представила его лицо, живое и строгое, каким запомнила в последнюю встречу. Владимир сжимал её руку, обещал вернуться, говорил, что они будут вместе, что он никому не отдаст её. А она позволила другому. Теперь память о нём жгла изнутри, как раскалённый камень, который нельзя выплюнуть и нельзя проглотить. Соня спустила ноги с кровати. Ступни коснулись холодного пола, и озноб пробежал по телу не от холода, а от отвращения. Встала и пошатнулась, ухватилась за столбик кровати, постояла, переводя дыхание. Комната медленно перестала плыть. Она задержалась на секунду, глядя на кровать и смятые простыни. Часть её осталась здесь навсегда. Часы на стене тикали размеренно и равнодушно. Соня считала удары и не могла понять, сколько прошло: минуты или часы. Ей казалось, вечность, но свет за окном почти не изменился. Значит, прошло не больше получаса. За стеной снова засмеялись. Кто-то прошёл по коридору, тяжёлые мужские шаги. Она повернулась к зеркалу. Там была чужая женщина, бледная, с синяком на плече. Откуда он взялся? Она не помнила. Волосы растрёпаны, глаза красные, но сухие. Нижняя юбка висела криво, открывая то, что должно быть закрыто. Она поднесла руку к лицу. Пальцы пахли металлом, табаком, солёным потом. Софья смотрела на себя и не узнавала. Когда-то она была другой, чистой, невинной, верящей в любовь. А теперь кожа помнила чужие руки, и это воспоминание жило под ней. Что бы сказал Воронцов, увидев её сейчас? Он бы отвернулся, ему было бы противно на неё смотреть. Прости меня, Владимир, прошептала она беззвучно. Ты любил не меня, а ту другую Софью, которой больше нет. Она отвернулась от зеркала, потому что нельзя смотреть, нельзя видеть, что с ней стало. Соня подняла платье с пола и прижала к груди как защиту, как последний оплот прежней жизни. Если наденет платье, снова станет собой. Просто надо надеть, застегнуть пуговицы, причесаться, и всё вернётся. Но она знала, что не вернётся. Никогда ей уже не вернуть себя прежнюю. Пальцы дрожали, пуговицы выскальзывали, не попадали в петли. Она застёгивала, срывала, застёгивала снова. Он обещал, он сказал, что заплатит долг. Я сделала это ради мамы. Надо повторять это как молитву, чтобы не сойти с ума. Ради мамы. Ради мамы. Но молитва не помогала. В горле встал ком, который нельзя было проглотить. Даже ради мамы это грех, и этот грех теперь на ней навсегда. Софья застегнула всё кое-как, криво. Какая разница. Пусть все видят, что она с собой сделала. Она вышла из спальни и в коридоре наткнулась на Хованского. Князь стоял, прислонившись к стене, и выглядел растерянным, не таким, каким она запомнила его час назад. Рубашка накинута нараспашку, волосы растрёпаны, лицо бледное. Пальцы сжимали край манжета, тянули, крутили, ткань уже измялась, но он не замечал. Смотрел на неё и, казалось, сам не знал, что сказать. Соня остановилась и ждала. — Я... долг, — начал он и запнулся, потом откашлялся. — Я уплачу долг вашей матери. Сегодня же. Маменька ваша... она будет свободна. Князь сказал это и тут же перевёл взгляд куда-то мимо неё, на стену, на собственные пальцы, всё ещё сжимавшие край рукава. Манжет был уже совсем измят. — Я обещал, — добавил он тише, будто самому себе. — И я сделаю. Соня смотрела на него, на его растерянное лицо, на руки, которые ещё недавно... но она оборвала мысль и посмотрела мимо. Он уплатит долг маменьки, всё, чего она хотела. Ради этого она пришла, ради этого позволила ему забрать её честь. Теперь мама будет свободна. Она кивнула один раз, медленно. Ни слова благодарности, ни слова прощения, ни взгляда, который он мог бы поймать. Князь шагнул к ней и протянул руку, хотел коснуться плеча, удержать, сказать что-то ещё. Соня отшатнулась резко, испуганно, как от удара. Рука замерла в воздухе. Хованский сжал пальцы в кулак, опустил и коснулся другой рукой того самого измятого манжета, будто ища опору. — Я не хотел... — проговорил он, и голос его сел. — Вы сами пришли. Вы сами... Он не договорил, потому что она уже пошла мимо него, не оборачиваясь. — Софья Ивановна, — окликнул князь, но имя прозвучало глухо. Она не слышала или не хотела слышать. Дворецкий открыл перед ней дверь, даже не подняв глаз, и Софья вышла на улицу. Солнце ударило в лицо, яркое, беспощадное, чужое. Где-то смеялся ребёнок, чистый и звонкий смех, такой далёкий от того ада, в котором она только что была. Люди шли мимо, кареты ехали, торговки кричали. Жизнь продолжалась у них, но не у неё. Ноги сами несли её в сторону института, туда, где была её комната, её кровать, её книги. Туда, где никто не знал, что она стала падшей. Соня сделала ещё шаг и ещё. На душе было так пусто, что даже боль перестала чувствоваться. Она умерла, наверное, она умерла там, в той комнате, на той кровати. А теперь просто идёт, сама не зная куда, потому что мёртвым всё равно, где быть. Свежий запах гари смешивался с тяжёлым, сладковатым духом смерти, который уже не первый день стоял в этих ущельях. Бутов разгребал камни руками, обдирая ладони в кровь, не чувствуя боли. Он знал, что Воронцов где-то здесь, под этим завалом и обломками, которые сбросила взрывная волна. — Владимир! — крикнул он, срывая голос. — Ты меня слышишь? Ответа не было, только камни, которые он отбрасывал в сторону. Он добрался до первого тела, и сердце ухнуло вниз. Адиль-паша. Глаза открыты, на груди глубокий провал, залитый кровью, которая уже успела застыть. Бутов перешагнул через него, продолжая разгребать. — Владимир! Воронцов лежал на боку, лицом вниз. На виске была глубокая ссадина, покрытая запёкшейся коркой, но он дышал. — Жив! — выдохнул Бутов, падая рядом на колени. — Жив, чёрт тебя дери. Он перевернул Воронцова на спину, и тот застонал хрипло и глухо, не открывая глаз. — Володя, слышишь меня? Воронцов медленно приоткрыл мутные, невидящие глаза, посмотрел на Бутова, не узнавая. Потом веки дрогнули, и он прошептал почти беззвучно: — Адиль-паша. — Мёртв, — ответил Бутов, подхватывая его и пытаясь приподнять. — Ты жив, это главное. Через несколько минут полковника перевязали и посадили на носилки. Поручик не отходил от него ни на шаг, словно боялся, что тот исчезнет. Воронцов сидел, шатаясь, и смотрел в одну точку. Говорил отрывисто, глотая слова: — Я должен в Москву, немедленно. Адиль-паша сказал перед смертью важные сведения. Я должен доложить сам. Бутов нахмурился: — Ты на ногах не стоишь, Владимир. Какая Москва? Ты столько дней провёл в этом каменном мешке. — Не важно, — ответил Воронцов. Попытался встать и зашатался. Поручик подхватил его и удержал. — Генерал Скобелев уже здесь, — сказал Бутов. — Он примет донесение. Штаб располагался в полуразрушенной турецкой крепости. Скобелев сидел за грубо сколоченным столом над картами и курил трубку. Увидев Воронцова, он вскочил со своего места. — Полковник? А мы тебя записали в мёртвые, — сказал он, вглядываясь в бледное, осунувшееся лицо офицера. — Слава Богу, ошибка. — Ваше превосходительство, — Воронцов вытянулся, насколько позволяла раненная нога. — Адиль-паша перед смертью сообщил сведения, чрезвычайно важные. Я не могу всего сказать. Я должен выехать в Москву, лично доложить. Скобелев посмотрел на него внимательно, на рваную рану на виске, на трясущиеся руки. — В Москву? В таком состоянии? — голос генерала был спокоен, но твёрд. — Вы не доедете, полковник. Свалитесь по дороге. — Но, ваше превосходительство. — Я сказал, отдыхать, — перебил Скобелев, не повышая голоса. — Это приказ. Вы нужны мне живым, Воронцов. Отправитесь, когда придёте в себя. Скобелев перевёл взгляд на Бутова: — Отведите полковника в лазарет. Пусть его осмотрят. И проследите, чтобы он не сбежал. — Есть, — ответил поручик. В лазарете Воронцова уложили на койку, жёсткую, с тонким матрасом, пахнущую карболкой. Полевой врач осмотрел рану на ноге, покачал головой, что-то сказал про риск заражения и наложил повязку. Бутов сидел рядом на табурете и смотрел, как полковнику вкалывают морфий. Тот лежал с закрытыми глазами, слушая, как за брезентовой стенкой стонут раненые. Боль пульсировала в ноге, в виске, в каждом суставе. Но где-то глубже, в груди, было другое. Странная тяжесть, не боль и не страх. Тяжесть, как будто кто-то позвал его издалека, как будто чей-то голос, тихий и отчаянный, пробивался сквозь горы, сквозь расстояние и бил прямо в сердце. Воронцов нахмурился во сне. Ему показалось, или он действительно услышал шёпот: Прости меня, Владимир. Он дёрнулся и открыл глаза. — Ты чего? — спросил Бутов, заглядывая в лицо. — Сон дурной? — Не знаю, — голос был хриплый и чужой. — Показалось, или кто-то звал. — Морфий, — вздохнул поручик. — Он такое делает. Воронцов не ответил, закрыл глаза, но ощущение не проходило. Где-то там, далеко, его ждали. А он лежал в лазарете, посреди войны, и не мог пошевелиться, только слушал, как стонут раненые. Он ещё пытался уловить тот голос, но сон уже накрыл его, тяжёлый и беспамятный.