Цена отчаяния

В тюремной камере пахло сыростью, кислой капустой и человеческим потом так густо, что этот запах въелся в волосы, в кожу, в каждую складку одежды. Полина Игнатьевна Горчакова провела здесь несколько недель и давно потеряла счёт времени в этой давящей темноте. Её тело одеревенело, спина болела от жёстких нар, а пальцы дрожали мелкой, противной дрожью, которую нельзя было унять. И вот её выпустили. Она не сразу поверила, когда загремел засов. А когда вышла на свет, то не узнала улицу, хотя провела здесь меньше месяца. Всё плыло перед глазами от непривычного открытого пространства, ноги подкашивались, и воздух казался слишком сладким после тюремной духоты. Ей вернули узелок с вещами. Весь путь до дома она молчала, не чувствуя ни земли под ногами, ни тяжести своего тела. Только сердце колотилось где-то в горле, и в голове засел недавний разговор. Маркин, друг Хованского, явился к ней ещё до ареста и сказал, не таясь: «Долг простят, Полина Игнатьевна. Князь милостив. Только дочь ваша должна постараться. Князь согласен взять её под своё покровительство». «Содержанкой, значит?» спросила она тогда. Маркин только усмехнулся. Она выгнала его вон, хлопнув дверью. А потом пришли судебные приставы, и долг, тот самый, который так вовремя возник, оказался неоплатным. Теперь её выпустили. Кто заплатил? И какой ценой? Полина Игнатьевна уже знала ответ, но не хотела в него верить. Она переступила порог своего скромного дома. Здесь пахло старым деревом, сушёными травами и одиночеством. Прислугу она не держала, да и не на что было. Когда-то здесь жили с супругом, честным и строгим человеком. Но уже много лет как госпожа Горчакова овдовела и довольствовалась небольшой пенсией. Полина Игнатьевна постояла на пороге, не снимая пальто, и вдруг почувствовала, что не может сделать ни шагу. Ноги стали ватными, руки не слушались. Она прислонилась к косяку, закрыла глаза и просто дышала, пытаясь унять дрожь, которая шла изнутри. Комната плыла, и она не понимала, от усталости ли это или от страха. Потом она всё же заставила себя пройти в комнату и там обнаружила незваного гостя. На лавке у стола сидел человек, невысокий, коренастый, в тёмном дорогом, но уже сильно поношенном пальто. Увидев хозяйку, он вскочил резко и виновато. — Полина Игнатьевна, — начал он и замолчал, беспомощно мяв в руках картуз. — Харитон? — Полина Игнатьевна узнала его, слугу князя Хованского. — Что ты здесь делаешь? — Вы устали с дороги, Полина Игнатьевна. Может, я самовар поставлю? Госпожа Горчакова почувствовала неладное. Тяжесть легла на грудь, мешая дышать. Её догадка давила, как камень. — Кто заплатил мой долг? Харитон замолчал, смотрел в пол, на щербатые доски, куда угодно, только не на неё. — Князь? Он поднял взгляд, короткий и испуганный, и снова опустил. — Да, — прошептал он. Полина Игнатьевна схватилась за сердце. Дышать стало трудно, в груди кольнуло, потом сжалось, и она испугалась, что упадёт прямо здесь. — А что он просил взамен? Харитон молчал долго, так долго, что Полина Игнатьевна уже хотела крикнуть. Потом он поднял глаза, и в них была жалость. — Князь велел передать, — он запнулся, сглотнул, — что он женится на Софье Ивановне. — На моей дочери? Вдова Горчакова выдохнула этот крик, и он вырвался откуда-то из самой глубины, где колотилось больное материнское сердце. Рука всё ещё прижималась к груди, сердце колотилось где-то в горле. Харитон не ответил. Только опустил голову ниже. — Где Соня? — В институте, — выдохнул Харитон. — Вернулась... в тот же день. Полина Игнатьевна метнулась к выходу, но ноги подкосились, и она ухватилась за стену. Харитон бросился поддерживать её под локоть. — Пусти, — сказала она хрипло. — Полина Игнатьевна, вы упадёте. Она отпихнула его, сделала два шага и остановилась. Перед глазами поплыли пятна. Харитон снова подхватил её, и на этот раз она не стала отталкивать. Так они и вышли на улицу — она, опираясь на его руку, не видя дороги. — К князю, — сказала она. — Вези меня к князю. Кабинет князя был обставлен с претензией на роскошь: тяжёлая мебель из красного дерева, портреты предков на стенах. Хованский сидел в кресле у камина и медленно пил коньяк, глоток за глотком, не чувствуя вкуса. Он смотрел перед собой безучастным и отстранённым взглядом. Пальцы, державшие бокал, слегка дрожали. Другой рукой он бессознательно трогал пуговицу на сюртуке, крутил её, расстёгивал и застёгивал, но, кажется, сам этого не замечал. Дверь распахнулась. Харитон влетел первым, пытаясь заслонить собой разъярённую женщину, но Горчакова отпихнула его. — Полина Игнатьевна... — начал было Харитон умоляюще, но под её взглядом осекся и выскочил вон. Хованский поднялся, отставил бокал, и тот качнулся на столе, оставляя мокрый след. Князь выглядел растерянным, но всё же пытался держать лицо: прямая спина, ровный взгляд, неподобающая случаю полуулыбка, которая тут же увяла. — Полина Игнатьевна, вы здесь? Как вы себя чувствуете... — Молчите, мерзавец. Крик вырвался из самой глубины, там, где накопилась ярость и где больное материнское сердце уже не могло терпеть. — Полина Игнатьевна, я понимаю ваше волнение... — Вы сломали жизнь моей дочери и смеете говорить, что понимаете? — Софья Ивановна сама пришла ко мне... — Сама пришла? — Полина Игнатьевна шагнула к нему, и Хованский невольно отступил на полшага. — Она пришла спасать мать, а вы... Голос сорвался. Она схватилась за сердце, зажмурилась и переждала приступ, сжав зубы. В висках стучало, и она боялась, что не устоит на ногах. — Полина Игнатьевна, сядьте... — Не приближайтесь. Отец ваш, покойный князь, он бы отрёкся от такого сына. Перевернулся бы в гробу, глядя на вас. Хованский замер. Отвернулся к камину, и Полина Игнатьевна увидела, как дрогнули его плечи. Он не отвечал. — Что вы с ней сделали? — Полина Игнатьевна подошла ближе, но он молчал. — Это я... я во всём виновата, на что толкнула своё дитя — Полина Игнатьевна закрыла лицо руками и постояла так, содрогаясь от беззвучных рыданий. Потом резко вскинула голову, и в глазах её была уже не боль, а решимость. — Вы женитесь на ней. Хованский обернулся. — Да, разумеется... Со временем можно будет об этом говорить... — Нет. Не со временем. Прямо сейчас вы поедете со мной в институт, сию минуту, и попросите руки моей дочери. Сегодня. — Полина Игнатьевна, нужно подготовиться... — Ничего не нужно. — Её голос звучал как приказ, твёрдый и не терпящий возражений. — Если в вас осталась хоть капля совести, вы не заставите её ждать ни дня. Хованский хотел найти причину, чтобы возразить, но не сказал ни слова. Только сжал пальцами край стола, и Полина Игнатьевна увидела, как трудно ему даётся это молчание. — Хорошо, — выдохнул он, и голос его сел. — Я женюсь. Я поеду с вами. Полина Игнатьевна стояла, глядя на него сверху вниз, с презрением и с горечью. — Поедемте, князь. Институт благородных девиц встретил их запахом воска и тишиной. Высокие окна пропускали холодный вечерний свет, паркет блестел, как зеркало. Мадам Соколова, начальница института, появилась в вестибюле бесшумно, статная и строгая, в тёмном платье с высоким кружевным воротником. Тёмные волосы уложены гладко, взгляд острый, ничего не упускающий. Она знала князя Хованского, его сиятельство был желанным гостем. Но сегодня она смотрела на него с недоумением, потому что рядом с князем стояла Полина Игнатьевна, бледная, растрёпанная, в замызганном дорожном платье, с красными глазами. — Госпожа Горчакова, — голос начальницы был ровным, но в нём чувствовался лёд, — князь Хованский. Рада вас видеть. — Простите, мадам Соколова, что без предупреждения, — Полина Игнатьевна старалась, чтобы голос не дрожал, но пальцы теребили край платка. — Князь пришёл просить руки моей дочери. Мне нужно увидеть Софью. Мадам Соколова подняла бровь. — Князь Хованский просит руки Софьи Горчаковой? Хованский молча кивнул. Он стоял, слегка ссутулившись, и не смотрел на начальницу. — Вы можете дождаться здесь мадемуазель Горчакову, её сейчас позовут, — сказала начальница сухо и кивнула пипиньерке . Вестибюль опустел. Полина Игнатьевна опустилась на жёсткий диван и почувствовала, как дрожат колени. Хованский стоял у окна, спиной к ней, и смотрел на улицу. Минуты тянулись медленно. Госпожа Горчакова смотрела на дверь, за которой должна была появиться Соня, и боялась того, что увидит. Где-то в глубине института раздались шаги. Софья была в форменном белом платье, бледная, худая, с запавшими глазами. Но самое страшное было не в этом. Её лицо не выражало ничего. Ни страха, ни боли, ни надежды. Полина Игнатьевна рванулась к дочери, распахнула объятия и остановилась в шаге. Невидимая стена, ледяная, которую нельзя было перешагнуть, встала между ними. — Соня... — прошептала мать, не решаясь прикоснуться. Мадемуазель Горчакова не смотрела на неё. Она смотрела на князя прямо в глаза, но взгляд её был пуст, безжизненен. Такие глаза видят всё и не хотят видеть ничего. Хованский не выдержал. Отвёл взгляд первым и уставился в пол. Полина Игнатьевна сглотнула ком в горле. — Софья, — начала она, стараясь, чтобы голос не сорвался, — князь пришёл просить твоей руки. Софья медленно повернула голову к матери. Взглянула на неё, и Полина Игнатьевна увидела в этих глазах понимание, острое, невыносимое понимание того, что это не сватовство и не почесть, а приговор. Соня поняла, и у неё не было выбора: мать не вынесет её бесчестья, просто не переживёт, если дочь останется опозоренной. Хованский, собрав остатки самообладания, выпрямился и поправил сюртук. Лицо его было бледным, и голос прозвучал твёрдо, насколько это было возможно. — Софья Ивановна, — сказал он, — я прошу вас выйти за меня замуж. Наступило молчание. Соня не отвечала. Полина Игнатьевна сделала шаг и осторожно коснулась руки дочери, только кончиками пальцев. Соня отдёрнула руку резко, как от ожога. Мать отшатнулась, но ничего не сказала. Соня перевела взгляд на князя. Посмотрела на него долго, так долго, что Хованский начал теряться. Слова пришли сами, холодные и чужие, как всё, что осталось от её жизни. — Князь, — проговорила она, — я стану вашей женой. Сказала и отвернулась к окну, за которым уже сгущались сумерки. Её пальцы больше не дрожали. Они просто лежали, безжизненные, на белой ткани форменного платья. Хованский выдохнул, не то облегчённо, не то с ужасом. Вестибюль снова погрузился в тишину, Полина Игнатьевна прижала пальцы к губам, сдерживая рыдания, но одна слеза всё же скатилась по щеке. «Господи, что я наделала, — подумала Полина Игнатьевна, глядя на то, что стало с ее ребенком». Она хотела шагнуть к дочери, обнять, сказать, что передумала, что они найдут другой способ, что не надо. Но ноги не слушались, а слова не находились. Потому что другого способа не было. Долг, позор, бесчестье — всё это лежало на её плечах, и она не знала, как скинуть этот груз. «Прости меня, Соня», — только и смогла она выдохнуть мысленно. — «Прости, что я тебя не уберегла».