Цена отчаяния

Зимняя Москва встретила Воронцова морозом и снегом. Карета скользила по укатанной дороге мимо знакомых улиц и огней в окнах. Он смотрел на город, в котором когда-то был счастлив, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, от чего хотелось зажмуриться. У крыльца дворца его встретили лакеи, помогли снять шинель и провели по длинному коридору с портретами предков императорской семьи. Кабинет Великого князя был строгим и внушительным. Тяжёлые портьеры, массивный письменный стол, карты на стенах, портрет государя в отдельной рамке. В камине горел огонь, отбрасывая тени. Константин Николаевич, человек уже немолодой, с усталым лицом и острым взглядом, поднялся навстречу Воронцову. — Владимир Сергеевич — произнёс он воодушевлённо. — Мы получили известие о вашей гибели. Вы, как всегда, заставили нас понервничать. — Ваше высочество, — Воронцов поклонился. — К счастью, известие оказалось ложным. Я жив и готов продолжить службу. — Садитесь, граф, — сказал Великий князь, жестом указывая на кресло. — Вы не из тех, кто тревожит по пустякам. Что привело вас ко мне столь срочно? Воронцов выложил на стол документ. — Это приказ, подписанный султаном. Убить английского посла. Адиль-паша рассказал, где он хранился, перед смертью. Константин Николаевич взял пергамент, внимательно изучил, поднёс к свече, разглядывая печать. Потом перевёл взгляд на Воронцова. — Вы владеете турецким, граф. И что здесь написано? — Приказ Ахмед-паше ликвидировать британского посла в удобный момент. Подпись и печать. Доказательство того, что турки готовили провокацию против союзника. Великий князь откинулся в кресле и помолчал, обдумывая услышанное. Потом кивнул сдержанно, но удовлетворённо. — Это весомый аргумент, граф. Если мы передадим это англичанам, туркам не поздоровится. А если предложим обменять на мирные уступки... — Именно так, ваше высочество, — сказал Воронцов. — Адиль-паша отдал жизнь за этот документ. Нельзя, чтобы он пропал даром. — Теперь понятно, для чего в Москву пожаловали Ахмед-паша и Юсуф-паша. Меня ждёт весьма неприятный разговор с нашими турецкими гостями. Великий князь кивнул, отложил пергамент в сторону и посмотрел на Воронцова долгим, изучающим взглядом. — Вы сослужили России великую службу, граф. Я непременно доложу государю о вашем усердии. — Он помолчал. — Более того, я намерен ходатайствовать о вашем включении в дипломатическую делегацию по подписанию мирного договора. Воронцов замер. Честь, о которой он не смел и мечтать, быть в делегации, решающей судьбу войны, стоять рядом с теми, кто подписывает мир. — Ваше высочество, для меня это большая честь... — Не нужно благодарности, граф, — перебил князь, но без резкости. — Вы заслужили это вашей верной службой. Он помолчал и взглянул на Воронцова с некоторым участием. — Я наслышан также, что у вас не всё благополучно с разводом. Воронцов сжал зубы, но ответил ровно: — Так точно, ваше высочество. Моя супруга, узнав о моей гибели, покинула Москву. Теперь развод затянется ещё на долгое время. — Дело не из лёгких, — заметил Великий князь. — Однако я поговорю с теми, кто может влиять на Синод. Устройте свою жизнь, граф. Вы достаточно послужили отечеству. Воронцов поклонился. В груди заныло, не от раны, от надежды, которую он боялся впускать. — Премного благодарен, ваше высочество. — Ступайте. Отдыхайте. Скоро будет у нас много работы. Воронцов вышел от Великого князя и медленно пошёл по коридору. Тяжесть государственных обязанностей ушла, но на её место пришла другая. Мысли о Соне. Он не видел её так долго и не знал, что с ней. Только сегодня, перед тем как ехать во дворец, он был в институте у Мериам. И услышал то, что теперь не давало ему покоя. Два часа ранее Мериам встретила его в пустом вестибюле. Она была бледна и выглядела уставшей, но держалась спокойно. — Граф, — сказала она, не скрывая слёз удивления. — Вы живы. Нам сообщили, что вы погибли. — Как видишь, сообщение было ложным, — ответил он, поклонившись. — Как ты? — Владимир Сергеевич, я в порядке. Только отец... Воронцов опустил взгляд. Он знал эту боль. — Я очень сожалею о нём, Мериам. Он был храбрым человеком и до конца думал о тебе. — Он помолчал. — И он успел сказать мне кое-что перед смертью. Важные бумаги спрятаны в вашем сундуке, в обивке. Я должен их забрать. — Я ничего там не находила, граф, — сказала она. — Только вещи отца. — Позволь мне взглянуть. Мериам побежала в дортуар, где никого не было, и вернулась в вестибюль с сундуком. Воронцов опустился на колени, провёл рукой по обивке, нащупал неровность и аккуратно надорвал ткань. Из-под неё показался уголок пергамента. Он извлёк свёрнутый в трубку документ, скреплённый сургучной печатью с полумесяцем. — Вот оно, — сказал он, поднимаясь. Мериам смотрела на документ широко раскрытыми глазами. — Я не знала. Я не знала, что отец... — Он позаботился о том, чтобы бумаги попали туда, где их никто не найдёт, — мягко ответил Воронцов. — Ваш отец был умным человеком. Она кивнула, всё ещё глядя на пергамент. Воронцов замер. — Мериам, скажи мне. Как Софья? Она в институте? — Да, граф. Но я не знаю, сможет ли она с вами видеться теперь. Она помолвлена. С князем Хованским. — Мериам смотрела в пол, не поднимая глаз. — Её мать была в долгах. Говорят, Софья согласилась, чтобы князь уплатил долг. Воронцов молчал. Он сжимал пергамент в руках и не мог вымолвить ни слова. В голове смешались обида, ревность и горькое понимание. Она спасала мать. У неё не было выбора. Он помолчал, собираясь с мыслями, и сказал: — Передайте Софье, что я буду ждать её завтра в полдень у ограды института. Мериам подняла на него удивлённые глаза. — Вы хотите её видеть? — Я должен, — коротко ответил Воронцов. — Передайте, принцесса. Прошу вас. — Хорошо, — кивнула Мериам. — Я передам. — Благодарю, — сказал он. Теперь, сидя в карете и вспоминая недавний разговор, Воронцов смотрел на снег за окном и не видел ничего. Перед глазами стояла Соня. Та, которую он не переставал любить ни на войне, ни после ранения, ни сейчас, когда узнал, что она невеста другого. Обида поднималась внутри, глупая, несправедливая. Почему она не дождалась? Почему решила, что он не вернётся? Но следом приходило понимание. Она спасала мать. Что ещё она могла сделать? И ревность, острая, колючая, к Хованскому. К человеку, который подстроил ловушку для беззащитной девушки. Теперь он будет звать её своей женой. Владимир сжал кулаки. Нет, он не должен думать об этом сейчас. Дело сделано. Документ передан. Скоро мир. А потом развод. Потом Софья. Завтра в полдень он будет ждать у ограды. И она придёт. Должна прийти. — Я вернулся к тебе с того света, — прошептал он одними губами. Снег падал на тёмные улицы Москвы. А в это время в институте, в холодной зимней тишине, Софья пришла в сознание после того, как лишилась чувств. Сначала был только шум, далёкий и глухой, как будто кто-то говорил издалека. Потом холод. Кто-то прижимал к её лбу мокрое полотенце, вода стекала по вискам. — Она приходит в себя, — сказал голос Аси, спокойно, деловито, без паники. — Соня, слышишь меня? Горчакова открыла глаза. Над ней склонились две фигуры. Ася держала её за руку, крепко, почти больно. Мериам сидела на краю кровати и смотрела на неё с тревогой. Её глаза были красными, будто она плакала. — Что случилось? — прошептала Софья. Голос был хриплым, чужим. — Ты упала в обморок, — ответила Ася. — В коридоре, когда Мериам сказала, когда она сообщила тебе новость... Горчакова помнила. Слова Мериам: «Граф Воронцов жив». Потом темнота. Потом ничего. Мериам взяла её за другую руку, осторожно, как будто боялась сломать. — Соня, — сказала она тихо. — Я не хотела тебя пугать. Но это правда. Он жив. Я видела его сегодня. Он приезжал за документами отца. Он говорил со мной. Он жив. Горчакова смотрела на принцессу. Глаза были мокрыми, но слёзы не текли. Она слышала слова, но они не доходили до сознания. Жив. Граф жив. Воронцов жив. — Ты слышишь меня, Соня? — спросила Мериам. — Он жив. Он вернулся. Она молчала, смотрела в пустоту, куда-то поверх плеча Мериам, на стену, на тень от свечи, на что угодно, только не на подруг. — Соня, — позвала Ася. — Ты нас слышишь? — Да, — ответила она. Голос был ровным, безжизненным. — Я слышу. — Соня, — Мериам сжала её руку сильнее. — Ты плачешь. Она поднесла свободную руку к лицу. Пальцы были мокрыми. Софья не заметила, когда к ней пришли слёзы.