Цена отчаяния

Прошёл месяц. Декабрь пришёл с морозами, и снег валил хлопьями, залепляя окна, стирая очертания деревьев и дорог. Московская зима укутала институт в белое одеяло, тяжёлое, мокрое, которое не грело. Стекла покрылись ледяными узорами, сквозь которые дневной свет не мог пробраться. В дортуаре топили печь до сухого, обжигающего жара, но и это не спасало. Объявили рождественские каникулы. Большинство воспитанниц разъехались по домам, коридоры опустели, спальни затихли. Институт на каникулах был похож на огромный пустой дом, в котором остались только три девушки. Анастасия Черневская, воспитанница с твёрдым характером и прямой спиной, держалась с холодным достоинством. Она не могла поехать к родителям, те жили в далёкой губернии. Но Ася не жаловалась и всё свободное время уделяла подготовке к экзаменам. Мериам, турецкая принцесса, дочь Адиль-паши, которую граф Воронцов привез в Россию и определил в институт. На неё обрушилась весть о гибели двоих самых значимых людей в её жизни. Она тихо примирялась с потерей любимого отца и уважаемого опекуна. И Софья Горчакова. Она могла поехать домой. Мать звала, писала короткие тревожные письма. Но Соня не поехала — не после того, как мать узнала, какую цену пришлось заплатить её дочери. Она приняла решение остаться в институте, чтобы не смотреть в глаза маменьке. Князь Хованский за этот месяц не появлялся. Помолвка была объявлена, но свадьбу отложили до окончания института. Соня не видела его и не хотела видеть. Она стала другой. Прежнюю Софью Горчакову никто больше не видел. Раньше её знали как девушку живую, общительную, всегда готовую подставить плечо. Она сидела с подругами до поздней ночи, шепталась, обсуждала наряды, книги, мечты. Её любили, к ней тянулись. Она была той, кто согревает своим присутствием. Теперь всё изменилось. Не сразу, не в один день, но подруги замечали перемену. Она одевалась в идеальную форму: ни складки, ни пятнышка, ни торчащего волоска. Раньше могла позволить себе небрежность, теперь её платье сидело безупречно, а фартук ослеплял белизной. Словно она пряталась за этим строгим облачением. Она училась с лихорадочным усердием, сидела за книгами, когда другие отдыхали. Отвечала на уроках блестяще, механически выверенно. Классная дама фройлян Штольц хвалила её, но с беспокойством. Горчакова не участвовала в вечерних чаепитиях, почти не выходила гулять в сад, не смеялась над шутками. Когда с ней заговаривали, отвечала односложно, вежливо, холодно и отводила глаза. Она стала строже, не только к себе, но и к другим. Не позволяла фамильярности, не сплетничала, не жаловалась. Словно примеряла на себя роль взрослой женщины, которой чужды детские забавы. Или просто застыла, одеревенела, боялась, что если ослабит контроль, то рассыплется на части. Подруги не понимали её душевного состояния. Им было известно, что Соня любила Воронцова, что он погиб, что она выходит за Хованского не по любви. Они решили, что она горюет, что боится будущего, что просто не может оправиться от потери. Они пробовали утешить, обнять, заговорить, но каждый раз упирались в ледяную, непроницаемую стену. С подругами Горчакова держала дистанцию. Раньше они делились секретами, теперь Соня уходила от разговоров. Раньше они сидели в обнимку, теперь она отодвигалась, если кто-то садился слишком близко. Прежняя Соня, та, что смеялась и утешала подруг, исчезла. На её месте была другая девушка: отшельница, которая избегала прикосновений, вздрагивала, если кто-то касался её плеча, и смотрела в одну точку, когда вокруг смеялись. Девочки перестали пытаться. Решили, что время лечит, что она отойдёт, что когда-нибудь снова станет прежней. Они не знали правды, и Софья не собиралась рассказывать. Это случилось на третий день каникул. Снег за окном валил не переставая, а в камине потрескивали дрова. Ася сидела в кресле с книгой, иногда поглядывая на подруг, но не вмешиваясь. Она не лезла в чужие дела, считая это дурным тоном. Мериам наблюдала за Софьей, а та смотрела в окно на снег и не видела ничего. Мериам подошла и села рядом. — Софья, — начала она мягко, с акцентом, который не исчезал даже после полугода учёбы в России. — Можно я спрошу? Горчакова не повернула головы. — Спрашивай. — Что с тобой происходит? — Мериам заглянула в лицо подруги. — Ты сама не своя. Ты плохо ешь, не спишь, не разговариваешь. Я волнуюсь. — Я в порядке, — ровно ответила Соня. — Не в порядке. — Мериам не отступала. — Я помню, какой ты была: весёлой, живой. Ты всегда была рядом, всегда готова помочь, утешить. А теперь ты прячешься от всех и никого к себе не подпускаешь. Горчакова молчала. — Я знаю, ты плачешь по ночам. Я слышала. — Голос Мериам стал тише. — Я знаю, это из-за князя Хованского. Ты согласилась на помолвку не по своей воле. Я вижу, как тебе тяжело. Я хочу помочь. Софья вздрогнула, но не обернулась. — Ты любила графа Воронцова. Я понимаю. И я знаю, что ты его оплакиваешь. Мериам дотронулась до Сониного плеча. Горчакова резко повернулась и отдёрнула её руку. Её глаза, пустые ещё секунду назад, вспыхнули болью и страхом. — Не надо, — сказала она тихо, но твёрдо. — Не говори о нём. Не вспоминай о графе. Никогда. Мериам отшатнулась. — Софья, я… — Я прошу тебя. — Соня сжала подлокотники кресла. — Не надо. Не произноси его имени. Не напоминай мне. — Но почему? — растерянно спросила Мериам. — Ты любила его. Он заслуживает, чтобы его помнили. И ты заслуживаешь выплакать своё горе. Нельзя прятать боль в себе, Софья. Горчакова вскочила и посмотрела на Мериам долго, страшно, с такой тоской, что та опустила глаза. — Потому что я недостойна даже вспоминать о нём, — прошептала Соня. Она выбежала из комнаты. В дверях она столкнулась с Асей. Та стояла с книгой в руках. Соня не посмотрела на неё, просто проскочила мимо. Ася проводила её взглядом, потом перевела глаза на Мериам. — Что с ней? — спросила она без обычной надменности, скорее озабоченно. — Не знаю, — ответила Мериам. — Она не говорит. Ася помолчала, потом пожала плечами и села в кресло. В чужие души она не лезла и решила, что если понадобится, Софья сама позовёт на помощь. Горчакова бежала по пустому коридору, не разбирая дороги. Ступеньки, ещё ступеньки, тяжёлая дверь институтской часовни. В часовне было темно и холодно. Горела только одна лампада перед иконой Богородицы. Морозный воздух смешивался с запахом ладана, который тянуло из алтаря. Соня упала на колени прямо на каменный пол, не чувствуя холода и не чувствуя боли. Сжала руки, прижала к груди и замерла. Она хотела плакать. Ей нужно было плакать. Слёзы подступали к горлу, жгли глаза, давили изнутри. Она чувствовала, как они просятся наружу, как копятся глубоко за веками, как сжимают грудь. Но они не шли. Соня стояла на коленях перед иконой и не могла выдавить из себя ни капли. Сухие глаза смотрели на тёплый лик Богородицы. — Господи, — прошептала она. — Я грешница. Падшая. Я недостойна даже молиться Тебе. Голос был ровным. Слова падали в тишину и застывали там, не принося облегчения. — Я не хотела. Я спасала маму. Но это не оправдание. Она ждала, что слёзы прорвутся. Ждала, что тело сдаст, что сухая пустота наполнится рыданиями. Но этого не случилось. — Хорошо, что он не узнает. Хорошо, что граф никогда не увидит, кем я стала. Пусть он останется в моей памяти, а я должна научиться жить с этим. Она подняла голову и посмотрела на икону. Лик Богородицы был тёплым, светлым. Соне казалось, что он смотрит на неё с жалостью. — Я не хочу жить, Господи, — прошептала она. — Не хочу просыпаться по утрам, не хочу надевать это платье, не хочу идти под венец с князем. Не хочу, чтобы он был моим мужем. Я не хочу снова оказаться в той спальне. Не хочу. Она закрыла лицо руками. Слёзы не пришли. Только сухие, колючие спазмы в горле. — Я не смею убивать себя. Это грех. Ещё один грех. Мама не переживёт. И Ты не простишь. Соня снова подняла глаза к иконе. — Дай мне сил, Господи. Не для жизни, а для того, чтобы не совершить ещё один грех. Она затихла. Стояла на коленях, опустив руки. В это время в дортуаре Мериам осталась одна. Ася ушла готовиться в учебный класс. Принцесса села на свою кровать, взяла чётки, которые когда-то подарил ей отец, и начала тихо молиться на своём языке, которого здесь никто не понимал. Слова лились плавно, как вода, успокаивая, возвращая что-то далёкое, домашнее, почти забытое. Она молилась за упокой души Адиль-паши, своего отца, и графа Воронцова, который спас её и привёз в эту холодную страну. Она уже почти забылась в молитве, когда дверь в дортуар распахнулась. Мериам вздрогнула и подняла голову. На пороге стояла фройлян Штольц. Не строгая и не чопорная, какой её знали все, а бледная, растерянная, с глазами, будто она увидела призрака. — Принцесса, — голос классной дамы дрожал. — Вас ждут внизу. — Что случилось? — спросила Мериам, холодея. — Там... — фройлян Штольц сглотнула, пытаясь взять себя в руки. — Там вас ждёт ваш опекун. Граф Воронцов. Чётки выпали из рук Мериам и покатились по полу, стуча бусинами по деревянным доскам.