Ку-ку, мой мальчик

Tame Impala — The Less I Know The Bette

Майский вечер варился в густом, прогретом за день воздухе, обещая скорую духоту, но пока лишь обволакивал плечи мягкой, почти невесомой плёнкой. Время перевалило за половину шестого, и солнце, уставшее за день, лениво цеплялось за верхушки платанов в городском парке Кёнджу — городе, который был достаточно мал, чтобы знать всех, кто в принципе стоит твоего внимания, и достаточно велик, чтобы найти себе приключений на задницу. Кёнджу был из тех городов, где старые каменные стены, помнившие ещё династию Силла, соседствуют с круглосуточными магазинами, где в воздухе смешивается запах древних храмов и дешёвого рамёна из лапшичной на углу, где студенческая жизнь ощущается как отдельная параллельная вселенная, существующая по своим законам — законам недосыпа, доширака и внезапных озарений в три часа ночи. Тэхён любил этот город странной, почти невысказанной любовью — за его тишину, которая никогда не была полной, за его сумерки, которые всегда пахли жасмином и нагретой за день пылью, и за то, что здесь можно было быть кем угодно: хоть раздолбаем, хоть художником, хоть монтажёром, который в три часа ночи сводит звуковую дорожку для чужой свадьбы и матерится в потолок, потому что заказчик опять попросил «сделать музыку погромче, а голос потише». Он сидел на спинке деревянной скамейки, поставив ноги на сиденье, и с видом полнейшего превосходства поглощал мороженое. Выглядел он при этом до абсурда стильно: широкие чёрные джинсы с цепями на поясе, которые болтались и позвякивали при каждом движении, заправленная в них небрежно мятая футболка с логотипом группы, которую здесь никто, кроме него, не слушал — группа была то ли шведской, то ли исландской, он сам уже не помнил, но футболка была удобной, — и старая кожаная куртка, накинутая на плечи исключительно ради образа, потому что было откровенно жарко: май в Кёнджу вообще был непредсказуемым, с утра могло быть прохладно, а к обеду асфальт плавился. Левая икра, полностью забитая татуировками — от традиционных корейских масок хахоэ до хаотичных абстрактных линий, которые он сам придумывал на скучных лекциях по теории перевода, — была выставлена на всеобщее обозрение, как экспонат в музее современного искусства. Над татуировками он работал уже два года, добавляя по фрагменту каждый раз, когда в жизни происходило что-то важное или, наоборот, когда нужно было пережить что-то дерьмовое — иглой по коже, как пером по бумаге, как курсором по таймлайну, слой за слоем, пиксель за пикселем. В ухе болталась массивная серьга-кольцо, а в носу, на крыле носа, блестела крохотная точка пирсинга. Он был раздолбаем в эстетическом смысле этого слова — бардак, возведённый в ранг высокой моды, хаос, в котором каждая вещь лежала не на своём месте, но при этом создавала идеально выверенную композицию. Как монтажная склейка, которая кажется случайной, но на самом деле просчитана до кадра. Глаза у него были красные. Не от слёз — Тэхён вообще не помнил, когда в последний раз плакал, если не считать того момента три года назад, когда у него полетел жёсткий диск с проектом, который он вёл три недели, и он просидел полночи, глядя в чёрный экран с ощущением, что потерял часть себя, и чувствуя, как внутри что-то обрывается, тонкое и невидимое, как волосок, на котором держалась вся его вера в справедливость вселенной. Не от травы — к траве он был равнодушен, хотя запах её не раздражал, и он даже находил в нём что-то успокаивающее, когда проходил мимо курящих студентов на заднем дворе университета. Не от аллергии на цветение, которое как раз накрыло Кёнджу жёлтой пыльцой, заставляя прохожих чихать и тереть глаза, а автомобили покрываться тонким слоем золотистой пудры. Глаза были красные от недосыпа, потому что прошлой ночью он лёг в пять утра, а перед этим шесть часов подряд монтировал свадебное видео для пары, которая, судя по исходникам, напилась ещё до церемонии и дальше только наращивала обороты. Заказчик — нервный мужчина сорока двух лет по имени господин Пак, — прислал исходники тремя гигабайтами, снятые на три разные камеры разной степени разрешения, включая чей-то телефон, который снимал вертикально, хотя Тэхён в описании заказа крупными буквами, капслоком, написал: «ТОЛЬКО ГОРИЗОНТАЛЬНО, УМОЛЯЮ». Господин Пак, видимо, проигнорировал этот пункт так же, как проигнорировал свою жену, когда она сказала «может, не будем пить до церемонии?», и в результате невеста уронила букет в декоративный фонтан, а жених полез его доставать и упал туда сам, и весь этот эпический момент был запечатлён исключительно на чей-то телефон, вертикально, с ужасным освещением и комментариями оператора в духе «Ой, бля, он реально упал, сними, сними!». К исходникам прилагался файл с названием «ПРАВКИ_ФИНАЛ_ТОЧНО_ФИНАЛ_2.docx», и в этом файле было четырнадцать пунктов, восемь из которых противоречили друг другу. Пункт третий гласил: «Сделайте переходы более динамичными, как в клипах». Пункт девятый: «Уберите резкие переходы, это свадьба, а не боевик». Пункт двенадцатый был просто шедевром, достойным отдельного места в музее идиотских правок: «Сделайте, чтобы было как в кино, но не как в кино, а как в жизни, но красиво». Тэхён прочитал этот пункт в три часа ночи, в тишине своей квартиры, где гудел только ноутбук и холодильник, отложил телефон экраном вниз и минуту просто смотрел в потолок, на котором трещина расходилась, как дельта реки, и в этой трещине ему чудилась метафора всей его жизни — что-то расползается, что-то трескается, а ты просто смотришь и не можешь ничего сделать. Потом он сказал в пустоту, обращаясь к трещине, к ноутбуку, к спящему за стеной соседу, ко всему миру разом: «Фак, ну ты и мазафакер, господин Пак. You're a fucking legend, bro». И продолжил двигать ползунки на таймлайне, потому что дедлайн был сегодня в полдень, а профессионализм — это когда ты ненавидишь заказчика каждой клеткой своего невыспавшегося организма, но цветокоррекцию выставляешь идеально, а переходы делаешь такими плавными, что даже господин Пак не придерётся. Наверное. Может быть. Если звёзды сойдутся и вселенная сжалится над ним. Он сдал проект в 11:47, за тринадцать минут до дедлайна — для него это было почти рано, обычно он всё отдавал в последние пять минут, заставляя заказчиков нервничать и обновлять почту каждые тридцать секунд, и в этом был его маленький садистский кайф, его микро-месть за все кривые исходники и идиотские правки. Получил автоматическое уведомление о зачислении оплаты — сумма была приличной, хватило бы на аренду за следующий месяц и ещё на несколько походов в бар или, может быть, на новый стик для айкоса, потому что старый уже глючил и иногда отключался посреди затяжки, что для Тэхёна было сравнимо с крупным оскорблением. Закрыл ноутбук, потянулся так, что хрустнули позвонки — один за другим, как перебирание клавиш на пианино, — и почувствовал, как его мозг, перегруженный чужой свадьбой, чужими улыбками и чужой музыкой, медленно переключается в режим «перемотка назад». Так он называл это состояние — когда ты вроде бы здесь, в физическом мире, сидишь на скамейке, ешь мороженое, видишь солнце и деревья, чувствуешь ветер на коже, но на самом деле всё ещё там, в монтажной программе, и мир вокруг слегка подвисает, как непрогрузившееся видео. Люди вокруг двигаются чуть дёргано, как при низком фпс, цвета либо слишком насыщенные, либо выцветшие, а звуки доносятся с задержкой, как будто через вату или сквозь воду, и ты слышишь их, но не сразу, с микроскопическим лагом, который замечаешь только ты. В таком состоянии он однажды вышел в магазин за рамёном и вернулся с пачкой соли, потому что на автомате схватил с полки что-то похожее по форме, и только дома, разорвав упаковку, понял, что это не рамён. Хорошо, что Чонгук тогда был у него в гостях — они собирались вместе делать проект по письменному переводу, — и Чонгук просто молча забрал соль, выставил её за дверь, как нашкодившего котёнка, и пошёл на кухню варить нормальный рамён, ничего не сказав, потому что слова были не нужны, потому что он понимал. Тэхён ждал. Ждал уже минут пятнадцать, что для человека его темперамента было сродни маленькому личному оскорблению, плевку в душу, минусу в карму. Он вообще не любил ждать — ожидание было пустотой, которую нельзя было заполнить монтажом. В монтаже ты берёшь паузу и делаешь её искусством, ты растягиваешь кадр, добавляешь музыку, создаёшь напряжение, ты контролируешь время, как дирижёр оркестр. А в жизни пауза — это просто дыра, в которую проваливаются мысли, и ты ничего не можешь с этим сделать, просто сидишь и ждёшь, пока кто-то соизволит прийти. Солнце пекло макушку, и Тэхён чувствовал, как кожа головы нагревается, как волосы становятся горячими на ощупь — он не носил головных уборов, потому что они «убивали весь образ», и теперь расплачивался за это лёгким тепловым ударом. Мороженое текло по пальцам, липкое и холодное одновременно, и он машинально слизывал подтаявшие капли, чувствуя сахар на языке и холод на нёбе. Телефон в кармане куртки коротко булькнул — оповещение из приложения для фрилансеров. Новый заказ? Нет, просто уведомление о том, что предыдущий проект «отмечен заказчиком как завершённый». Тэхён мысленно показал телефону средний палец и убрал его обратно в карман. Новые заказы подождут до завтра. Сегодня он был в режиме «перемотка назад», и единственное, на что он был способен, — это сидеть на скамейке, есть мороженое и ждать. Жизнь, по сути, только начиналась. Двадцать лет — именно тот возраст, когда ты уже достаточно взрослый, чтобы тебя штрафовали за нарушение общественного порядка, но всё ещё достаточно юный, чтобы искренне не понимать, за что, и возмущаться этим штрафом как величайшей несправедливостью в истории человечества. Когда ты уже зарабатываешь деньги, но ещё не знаешь, что с ними делать, кроме как тратить на татуировки, рамён и айкос, и эта неопределённость одновременно пугает и будоражит, как пустой таймлайн перед началом нового проекта. Когда у тебя есть профессия — ну, почти, пока ещё в процессе, — и друзья, и планы, и мечты, но всё это ещё такое зыбкое, такое нестабильное, что одно слово отца может порушить всю конструкцию, как карточный домик, как битый пиксель в идеальной картинке. Тэхён знал это не понаслышке, хотя его собственные родители давно махнули на него рукой — в хорошем смысле, в смысле «сын, ты странный, но мы тебя любим, главное, чтобы ты был счастлив и не попал в тюрьму». С тюрьмой пока не складывалось, но Тэхён не терял надежды на интересные сюжеты — в конце концов, хорошая история стоит хорошего штрафа, а у него уже была одна такая история, и она таяла у него в руках вместе с мороженым. Внутренний монолог Тэхёна, обычно богатый на философские размышления о тщете бытия, о том, почему в кинотеатрах продают попкорн, а не рамён — серьёзно, он бы смонтировал про это целый документальный фильм с драматичной склейкой и замедлением на моменте, где человек давится попкорном, — о природе счастья и о том, какого цвета была кошка, которую он видел утром у подъезда, сегодня свёлся к одному-единственному тезису, повторяющемуся как заевшая пластинка, как битый семпл в миксе: «Ну и где этот мазафакер?» Мазафакером, которого он так ласково именовал в своей голове последние несколько месяцев — с тех пор, как они начали вставлять в свою речь английские ругательства, потому что «fuck звучит лучше, чем трахать (хотя значение слова может иметь разный контекст), и не так режет ухо, особенно когда орёшь в общественном месте», — был Чон Чонгук. Его лучший друг. Его бро. Его личная головная боль и персональный источник вдохновения, от которого он заряжался, как телефон от розетки, даже когда сам Гук об этом не догадывался. Единственный человек, способный одновременно вывести его из себя, довести до белого каления одним упрямым взглядом, и удержать на этой грешной земле, когда собственная голова уносила его слишком далеко в дебри монтажных таймлайнов и чужих свадеб. Чонгук, который вечно опаздывал, потому что залипал в очередную катку, вечно молчал о том, что у него на душе, пока не припрёт так, что молчать уже невозможно, и вечно смотрел на Тэхёна этим своим взглядом — исподлобья, чуть настороженно, но при этом с какой-то бездонной глубиной, будто Тэхён был одновременно самой интересной и самой раздражающей загадкой в его жизни. Тэхён знал этот взгляд уже два года. Два года, два месяца и несколько дней — он не считал специально, просто помнил, как помнят дату выхода любимого фильма или день, когда впервые сел за монтаж. С того самого первого дня в университете, когда они столкнулись лбами в дверях аудитории 307, оба опоздавшие на первую же лекцию по основам устного перевода. Тэхён тогда не спал всю ночь, потому что монтировал рекламный ролик для местной пекарни — пекарня называлась «Сладкая булочка», и это был самый милый заказ в его карьере, хотя оператор, нанятый хозяйкой, видимо, страдал паркинсоном, потому что кадр трясся так, что никакая стабилизация не помогала, и Тэхён в итоге просто нарезал видео под музыку и молился, чтобы никто не заметил. Чонгук в тот день тоже не спал — но по другой причине. Он до четырёх утра стримил какую-то онлайн-игру, а потом ещё час сидел в тильте после того, как его команда слила решающую катку из-за одного мудака, который пошёл в лобовую атаку в одиночку, и переписывался с кем-то из подписчиков в личке, пытаясь объяснить, что он не токсик, а просто «эмоционально вовлечён в процесс». В результате оба выглядели так, будто пережили стихийное бедствие — красные глаза, мятая одежда, волосы в разные стороны, — и оба врезались в дверной косяк одновременно, пытаясь протиснуться в аудиторию через одну створку, потому что вторая была закрыта, а открывать её было лень. Чонгук тогда потёр лоб, посмотрел на Тэхёна оценивающе — таким взглядом, каким разглядывают незнакомый интерфейс в новой игре, пытаясь понять, куда нажимать, — и вместо извинений сказал хрипло, с усталостью в голосе, но без злобы: «Ну и рожа у тебя довольная». Просто констатация факта. Тэхён, который последние сорок минут перед выходом из дома пытался сделать лицо «нормального студента, который выспался» и, видимо, перестарался, ответил: «А у тебя рожа такая, будто ты только что проиграл в онлайн-шутер и теперь хочешь кого-нибудь убить в реальной жизни». Чонгук моргнул. Медленно. Как будто в его голове происходила загрузка данных, буферизация реальности. А потом улыбнулся — впервые за то утро, как он потом признался Тэхёну через полгода, когда они уже были не разлей вода, сидели на крыше его дома и пили пиво, глядя на звёзды. «Я вообще-то проиграл. Три катки подряд. В одной из них мой тиммейт пошёл в атаку один против пятерых, и я... короче, неважно. Откуда ты знаешь?» — «У тебя лицо геймера, — ответил Тэхён, пожимая плечами и отпивая пиво. — У меня на ютубе иногда выпадают стримы. Я знаю это выражение. Это когда ты такой: fucking trash team, а в чате тебе пишут ez, и ты хочешь провалиться сквозь землю, но вместо этого заходишь в следующую катку, потому что ты не сдаёшься». С этого момента что-то щёлкнуло. Не в романтическом смысле — тогда это было чисто бро-узнавание, два раздолбая опознали друг друга в толпе, как два собачника узнают друг друга по поводкам, как два монтажёра узнают друг друга по красным глазам и туннельному синдрому. Но теперь, два года спустя, Тэхён иногда думал — лежал ночью без сна, глядя в тот самый потолок с трещиной, — о том, что где-то в тот момент, в дверях аудитории 307, между «рожа довольная» и «лицо геймера», уже был заложен фундамент того, во что превратилась их дружба сейчас. В то, как сердце иногда пропускает удар, когда Гук смотрит на него слишком долго, на секунду дольше, чем смотрят просто друзья. В то, как он сам находит любой предлог, чтобы коснуться его плеча, затылка, руки — поправить невидимую пылинку, закинуть руку на плечо, толкнуть локтем в бок. В то, как слово «мазафакер» звучит как ласкательное прозвище, а «мой мальчик» — как пароль в их личный мир, куда нет доступа никому, кроме них двоих. Чонгук появился ровно в тот момент, когда Тэхён уже собрался написать ему сообщение с единственным словом «Dude?» — на их языке это означало высшую степень негодования, почти объявление войны, последнее предупреждение перед тем, как он встанет и уйдёт. Гук возник в конце аллеи, там, где старые платаны расступались, открывая вид на южные ворота парка, — высокая, поджарая фигура, двигающаяся с ленивой грацией человека, который точно знает, что мир его подождёт, что никуда этот мир не денется, что спешить некуда и незачем. Чонгук вообще двигался интересно, завораживающе даже — Тэхён ловил себя на том, что может смотреть на это дольше, чем прилично, дольше, чем смотрят на походку друга. Со стороны могло показаться, что он расслаблен и даже слегка сонный — такая походка бывает у больших кошек в зоопарке, когда они сыты и довольны и не видят в тебе угрозы, только лёгкое любопытство. Но если присмотреться — а Тэхён присматривался часто, слишком часто, если честно, на грани сталкерства, но он называл это «профессиональной деформацией монтажёра», — становилось видно, что за этой ленивой грацией стоит точнейший контроль над каждым движением. Ни одного лишнего жеста. Ни одного случайного шага. Плечи развёрнуты ровно настолько, чтобы выглядеть уверенно, но не агрессивно. Руки в карманах, но не сжаты, а просто лежат — расслабленно, но готовые в любой момент вынырнуть и схватить, ударить, защитить. Годы таэквондо, которые Гук забросил после школы, когда понял, что профессиональный спорт — это не его, но которые оставили ему в наследство эту кошачью пластику, это умение двигаться так, будто воздух расступается перед ним, а гравитация — всего лишь рекомендация, а не закон. Тэхён однажды, в одну из своих бессонных ночей — а их было много, бессонные ночи были его второй специальностью после монтажа, — попытался смонтировать про Гука короткий ролик. Просто для себя, в стол, не для ютуба, не для портфолио. Взял несколько видео с его стримов, где Гук не знал, что его снимают так пристально, добавил пару моментов, снятых на телефон во время их тусовок, — как он смеётся, как поправляет чёлку, как затягивается айкосом в тот единственный раз, когда согласился попробовать. Наложил музыку — что-то меланхоличное, с глубокими басами и женским вокалом на французском, которую он нашёл в три часа ночи в рекомендациях ютуба, — добавил замедление в восемь раз, чёрно-белый фильтр с лёгким зерном, как на старой плёнке, и потом час сидел, глядя на результат, чувствуя, как что-то внутри сжимается и разжимается, сжимается и разжимается, в такт музыке, в такт дыханию Гука на экране. Ролик получился на две минуты сорок три секунды. Он был красивым. Слишком красивым. Таким, что Тэхён удалил его сразу после просмотра, очистил корзину и потом ещё полчаса сидел, глядя в пустой рабочий стол, и думал: «Бля, я влюбился в собственный монтаж, это пиздец, это полный, абсолютный пиздец». Но проблема была в том, что монтаж тут был ни при чём. Исходник был хорош сам по себе. Исходник был охуенен, и никакая цветокоррекция, никакое замедление, никакой французский вокал не могли этого изменить или улучшить. Они могли только подчеркнуть то, что уже было. Сегодня Гук выглядел особенно мрачно. Тени под глазами были не от недосыпа — к недосыпу Гук был привычен, потому что стримы часто затягивались до двух-трёх ночи, особенно если игра была новая и интересная, а потом ещё час уходил на монтаж видосов для ютуба, который он вёл параллельно с твичем, потому что «контент нужен везде, нельзя класть яйца в одну корзину, это азы, Тэ, азы медиа-бизнеса». Нет, эти тени под глазами были от чего-то более тяжёлого, более густого, более токсичного — от того, что давило изнутри и не давало дышать полной грудью. Тэхён, как монтажёр, который по одному кадру определяет настроение всей сцены — прищуривается, наклоняет голову и говорит: «Вот здесь свет не тот, и лицо у актёра слишком напряжённое, надо переснять», — увидел это сразу. Во-первых, плечи. Плечи Чонгука были опущены и слегка сведены вперёд — защитная поза, закрытая, поза человека, который ожидает удара. Во-вторых, челюсть. Челюсть была сжата так, что желваки проступали даже в мягком вечернем свете — Гук всегда так делал, когда был зол, но не мог или не хотел выразить злость словами, и эта сжатая челюсть была его визитной карточкой в плохие дни. В-третьих, руки. Руки были засунуты в карманы джинсов глубже обычного, почти по локоть, и это тоже был знак — так Гук делал, когда ему нужно было физически сдержать себя, чтобы не ударить по чему-нибудь, не сжать кулаки до белых костяшек, не разбить стену, что однажды уже случилось после особенно жёсткой ссоры с отцом, и Тэхёну пришлось везти его в травмпункт. Солнце било ему в спину, и вокруг головы образовался нимб из пыльных лучей — чисто визуально это выглядело как кадр из инди-фильма про потерянного ангела, который спустился на землю и обнаружил, что земля — полный трэш, но обратного билета нет, так что придётся разбираться с тем, что есть. Тэхён моргнул, прогоняя это сравнение — слишком поэтичное для пяти вечера, слишком интимное для публичного парка, где на соседней скамейке сидела пожилая пара и кормила голубей, — и сосредоточился на том, что происходило здесь и сейчас. Чонгук подошёл к скамейке и остановился, глядя на Тэхёна сверху вниз. В таком ракурсе он казался ещё выше, чем был на самом деле, хотя куда уж выше — они и так были одного роста, но сейчас, когда Гук стоял, а Тэхён сидел, эта разница в несколько сантиметров превращалась в целую пропасть. Вблизи он выглядел ещё более уставшим, чем издалека. Под глазами залегли настоящие синяки — не фигурально, а буквально, синеватые тени, которые делали его взгляд ещё более тяжёлым, ещё более глубоким. Губа с пирсингом была чуть прикушена — ещё один верный признак того, что внутри всё клокочет, как вулкан перед извержением, и магма уже подступает к кратеру. А взгляд был тяжёлым, как свинец, как невыгруженный проект, который завис на девяносто девяти процентах и не двигается ни вперёд, ни назад. Таким взглядом смотрят на монитор, когда игра вылетает в самый неподходящий момент — во время решающей битвы, во время финального босса, во время сохранения, которое длилось полчаса. Тэхён видел его в разных состояниях — от пьяного веселья, когда Гук хохотал так, что пугал соседей Чимина, до ледяного бешенства после проигранного онлайн-турнира, когда он молча сидел в углу и сверлил взглядом стену, а Тэхён сидел рядом и не говорил ни слова, потому что слова были не нужны. И сейчас, глядя на него, он сразу понял: случилось что-то серьёзное. Не просто «плохой день». Не просто «проиграл катку». Не просто «не выспался». Что-то глубже. Что-то там, где болит. — Ты чё, внатуре ешь мороженое, как дитё малое? — вместо приветствия выдал Гук, останавливаясь и глядя на Тэхёна взглядом, в котором плескалась смесь искреннего недоумения и привычной иронии — его стандартное выражение лица для начала разговора, его защитная маска «я в порядке, просто всё бесит». Голос у него был низкий и чуть хрипловатый, как будто он либо весь день молчал, либо сорвал его, крича в микрофон во время стрима (второе было вероятнее — Тэхён видел клип с его вчерашней трансляции, где Гук так эмоционально комментировал чей-то эпичный фейл, что чат взорвался эмодзи, а модераторы потом просили всех успокоиться). Но была в этом голосе и ещё одна нота — глубокая, глухая, запрятанная глубоко под слоем привычной иронии, как басовая партия под основным миксом. Нота боли. Нота, которая звучала в нём каждый раз после ссор с отцом, и Тэхён слышал её так же отчётливо, как слышал клиппинг в плохо сведённом аудио. Чонгук всегда так говорил после таких ссор — вроде бы шутит, вроде бы в порядке, держит марку, но внутри вибрирует что-то тёмное, как низкая частота, которую не слышишь ушами, но чувствуешь грудной клеткой, чувствуешь животом, чувствуешь всем своим существом, настроенным на него, как антенна. Тэхён, не переставая облизывать шарик тающего ванильного пломбира, поднял на друга глаза. Медленно, с чувством, с расстановкой, как заядлый курильщик, который знает, что первая затяжка — самая вкусная, и не собирается никуда спешить. Он видел, что Гуку хреново, и уже прикидывал в голове план действий — монтажный, разумеется, потому что он всё в жизни воспринимал как монтаж. Сначала — лёгкий разогрев, комедийный эпизод, чтобы зритель расслабился и перестал ждать подвоха. Потом — экшн-сцена, история с ментами, чтобы вызвать смех и выброс эндорфинов. Потом — саспенс, признание о том, что мороженое алкогольное, чтобы заинтриговать. И только потом, когда адреналин спадёт, а защита ослабнет, — эмоциональная кульминация, разговор по душам, который на самом деле и был целью всего этого спектакля. — Ку-ку, мой мальчик, — пропел он нараспев, поднося рожок с мороженым к лицу Чонгука, как вещественное доказательство в суде, и слегка покачивая им из стороны в сторону, так что капля подтаявшего пломбира угрожающе дрожала на краю. — Не тупи. Я что, по-твоему, на ебанутого похож, чтобы в полшестого вечера сидеть в парке, как дурак, и просто так лизать пломбир? Он говорил легко, почти невесомо, как будто они просто встретились поболтать после пар, но внутри у него уже работал таймер — внутренний счётчик времени и шуток, который он выработал за два года их дружбы. Счётчик того, сколько потребуется минут, фраз, подколов и неловких пауз, чтобы разгладилась эта складка между бровей Гука, чтобы опустились плечи, чтобы в глазах зажглось что-то помимо свинцовой тяжести. В прошлый раз, после особенно жёсткой ссоры — когда отец Гука сказал ему «ты мне больше не сын», а потом через час извинился, но осадок остался, — потребовалось три часа, две банки пива, одна пицца, дурацкий видос с котами на ютубе и долгое молчание на крыше. Сегодня, судя по тому, как глубоко Гук засунул руки в карманы, могло потребоваться больше. — Ну… да? — без паузы ответил Чонгук, и в его тоне не было даже намёка на шутку. Он действительно считал, что его лучший друг — самый безумный человек в радиусе как минимум ста километров, а то и всей провинции. В его личном рейтинге «ебанутости» Тэхён занимал первое место с огромным отрывом, обходя даже тех парней, что гоняли по ночам на мотоциклах без глушителей и будили целые кварталы, даже того мужика с рынка, который разговаривал со своей рыбой, раскладывая её на льду, как стратегические фигуры на доске, и даже одного профессора с их кафедры, который однажды пришёл на лекцию в домашних тапочках с кроличьими ушами и вёл пару так, будто ничего необычного не происходило. Тэхён был в своём роде уникумом — человеком, который мог заплатить штраф за «слишком счастливое лицо», купить алкогольное мороженое, не спать всю ночь из-за чужой свадьбы и назвать всё это «хорошим днём». — А вот и нет, мой сладкий, — Тэхён драматично вздохнул, откидывая голову назад и подставляя лицо закатному солнцу. Лучи скользнули по его скулам, по пирсингу в носу, по губам, всё ещё блестящим от растаявшего мороженого, и он на секунду замер в этой позе — как актёр перед аплодисментами, как модель перед камерой, как человек, который точно знает, как выглядит со стороны, и использует это на полную катушку, потому что если уж ты не выспался и у тебя красные глаза, надо подать это как часть образа. — Я, бля, сегодня отметился. По полной программе. С ментами. Чонгук, это такой трэш, ты просто не представляешь. Такой, бля, trash, что я чуть не поседел, а у меня для седины слишком крутой имидж, она не вписывается в концепцию. Я уже, прикинь, мысленно собирал тебе передачу в тюрьму. Представлял: ты приходишь такой, с пакетом из супермаркета, а в пакете — доширак, шоколадка, твой последний стрим на флешке и записка от руки: «Держись, бро». И я такой из-за решётки, сквозь прутья: «Спасибо, мазафакер, ты настоящий друг». А ты такой: «Я знаю». И мы оба плачем. Красивая сцена, кстати. Я бы смонтировал под что-то эпичное — под саундтрек из «Интерстеллара», наверное, или что-то от Ханса Циммера, у него есть трек, где орга́н и струнные... Чонгук слушал этот поток сознания, и где-то глубоко внутри, под тяжёлым слоем злости и обиды на отца, под усталостью от бесконечных ссор и невысказанных слов, начинало теплеть. Тэхён всегда так делал — забалтывал реальность до состояния пенопласта, лёгкого и нестрашного, разбирал её на пиксели и собирал заново в другом порядке. Можно было сидеть, слушать его бесконечные монологи, пересыпанные английскими словечками, монтажными метафорами и отсылками к каким-то непонятным фильмам, которые он смотрел в три часа ночи, и чувствовать, как мир потихоньку перестаёт быть враждебным. Как будто Тэхён брал реальность, загружал её в свою монтажную программу, в этот свой Adobe Premiere Pro или что он там использовал, подрезал острые углы, добавлял фоновую музыку и делал цветокоррекцию — и на выходе получалось что-то, с чем можно было жить дальше. Гук никогда не говорил ему об этом вслух — не потому, что не хотел, а потому что не знал, как облечь это в слова, не звуча при этом как сопливый персонаж дорамы. Но каждый раз, когда жизнь шла под откос, когда отец в очередной раз говорил что-то невыносимое, когда мама отводила глаза, когда хотелось разбить стену или просто лечь и не вставать, — он звонил или писал именно Тэхёну. Не Чимину с его утешительными объятиями, не Юнги с его философским цинизмом, не Намджуну с его энциклопедическими советами. Тэхёну. Потому что Тэхён не утешал. Он просто был рядом и нёс хуйню, и от этой хуйни становилось легче. — Я слишком устал для твоих драм, — сказал Чонгук, опускаясь на скамейку рядом с ним и кладя руку на спинку — привычный жест, почти бессознательный. Контакт вышел почти невесомым: пальцы Тэхёна всё ещё сжимали рожок, а локоть Гука теперь почти касался его предплечья. Но оба заметили. Оба зарегистрировали этот контакт, как монитор регистрирует подключение нового устройства. — Давай сразу к сути. Ты заплатил штраф, тебя чуть не арестовали, мороженое — с сюрпризом, и ты считаешь это лучшим днём недели. Я прав? — Почти! — Тэхён поднял указательный палец вверх. — Ты забыл про самое важное. Про то, ради чего я вообще затеял этот разговор. — И ради чего же? — А вот ради чего, — Тэхён подался вперёд, его глаза загорелись тем самым огнём, который появлялся у него всегда, когда он собирался рассказать историю, и Чонгук знал: сейчас будет что-то эпичное. — Короче. Иду я значит, никого не трогаю. Вообще. Даже муравьёв, хотя один муравей пробежал по моему ботинку, и я специально остановился, чтобы не наступить. Я практически святой, Гук. Святой Ким Тэхён, покровитель невыспавшихся монтажёров и бродячих кошек. Иду, купил это мороженое у тёти Ким в ларьке на углу — у неё, кстати, просто охуенные рисовые пирожки, надо будет взять на обратном пути, я угощаю. Выхожу из-за угла, а там эти двое. Стоят. В форме. И смотрят на меня так, будто я только что вышел из портала в другое измерение и забыл принять человеческий вид. Я сначала не понял, думаю: может, у меня что-то на лице? Или аура настолько мощная, что даже стражи порядка её чувствуют? Ну, знаешь, как в фильмах про медиумов — они заходят в комнату и такие: «Здесь кто-то есть, я чувствую присутствие». Вот и эти так же. Только они не медиумы. Они просто менты. — Holy shit, — пробормотал Гук, уже начиная улыбаться против воли, и почувствовал, как напряжение в челюсти понемногу отпускает. — Подожди, это ещё не всё, — Тэхён выставил перед собой два пальца, изображая двух полицейских, и продолжил: — Они мне такие: «Молодой человек, предъявите документы». Ну а я что? Я парень простой, законопослушный — не смейся, я серьёзно, — предъявляю айди. Они смотрят в мою карточку, потом на меня, потом опять в карточку, потом опять на меня. И тот, что постарше, с усами, как у моржа, знаешь, такие усы щёткой, которые живут отдельной жизнью? — он говорит: «Ким Тэхён, вы в курсе, что находитесь в общественном месте в состоянии алкогольного опьянения?» А я, бля, трезвый как стёклышко! Не пил вообще! Я им говорю: «Ребят, вы чего, какое опьянение, я же просто иду». А они мне: «От вас пахнет алкоголем, и глаза у вас... какие-то слишком счастливые». Чонгук заржал. Это был уже не смешок — это был взрыв хохота, который копился весь день, и теперь он вырвался наружу, как пар из перегретого чайника. Глубокий, гортанный хохот, который шёл откуда-то из солнечного сплетения, из того самого комка, который душил его с утра. Он представил всю сцену в мельчайших деталях: Тэхён, с его сияющими глазами и блуждающей улыбкой, Тэхён, который сам про себя говорил: «Я выгляжу так, будто боги спустили меня на землю, но забыли выдать инструкцию по эксплуатации, и теперь я просто импровизирую», — и два бедных полицейских, которые столкнулись с этим явлением и не нашли ему лучшего объяснения, чем «подозрительно счастливый гражданин». Гук смеялся и чувствовал, как с каждым выдохом из него уходит частица того тёмного, что накопилось за день. Не всё. Но хотя бы что-то. — Fuck, — выдохнул он, отсмеявшись и вытирая выступившую слезу, — и что ты им сказал? — Я им всё объяснил! — Тэхён возмущённо взмахнул рожком, и капля растаявшего пломбира сорвалась, улетела в траву, где её уже поджидал муравей. — Я такой: «Товарищи полицейские, это не алкоголь, это моё лицо такое. Это моя мимика. Я просто радуюсь май-месяцу, хорошей погоде и тому, что сдал зачёт по устному переводу с английского, хотя там была тема про экономический кризис, в которой я ни бум-бум, но каким-то чудом выехал. Я имею конституционное право радоваться!» А они не верят! Пришлось платить штраф, представляешь? За то, что я выгляжу слишком довольным жизнью. Это новый уровень дискриминации, Гук. Скоро будут штрафовать за то, что ты красиво одеваешься в серый понедельник. Или за то, что твои духи пахнут лучше, чем их освежитель в машине. Апокалипсис, бля. — Штраф за твоё ебало — это инвестиция в будущее, — философски заметил Чонгук, запуская пальцы в волосы и убирая чёлку с глаз. — Может, так государство помогает социально незащищённым. А у тебя случай клинический. — Ха-ха-ха, обхохочешься, — Тэхён закатил глаза и ткнул мороженым в сторону Гука. — Лучше бы спросил, почему я продолжаю его есть, если оно стало вещдоком моего позора. — Окей. Почему ты продолжаешь его есть? — Потому что, мой дорогой недоверчивый мазафакер, — Тэхён наклонился ближе, понизив голос до заговорщического шёпота, и в воздухе отчётливо запахло не только ванилью, но и чем-то травянистым, резким, уходящим в крепкую спиртовую ноту, — это не обычное мороженое. Это, бля, гениальное изобретение человечества. Шедевр уличной гастрономии. Мягкий ванильный пломбир, но внутри — сюрприз. Внутри — Егермейстер. Jägermeister, бро. Настоящий. Мне его один чел у ларька зарядил, сказал, рецепт из Тель-Авива. Представляешь? Израильские стартапы добрались до уличной еды в Кёнджу. — Чего? — Чонгук замер. Медленно, как в замедленной съёмке, перевёл взгляд на тающий рожок, и в его глазах теперь читался настоящий интерес. — Абсолютно. Технологии, ёпта, не стоят на месте, — с этими словами Тэхён аккуратно зачерпнул пластиковой ложечкой новую порцию пропитанного ликёром пломбира. — На, попробуй. Он протянул ложку Чонгуку. Простой, бытовой жест, почти машинальный, но в том, как он это сделал — без паузы, без стеснения, без привычного «ой, я обслюнявил, извини», — было что-то такое, от чего у Чонгука перехватило дыхание. Ложка замерла прямо напротив его губ, и Тэхён смотрел на него выжидающе, с лёгкой ухмылкой, в которой не было насмешки, а было что-то другое — предвкушение реакции, желание разделить этот микроскопический триумф над реальностью, где двадцатилетних уже штрафуют за слишком громкий смех. Чонгук на секунду замер, встретив взгляд Тэхёна. Между ними повисла та самая пауза, которая в романах часто описывается как «удар сердца в горле», но на самом деле это была просто пауза длиной в один вдох, в один удар пульса, в короткое замыкание между «по-приколу» и «а-почему-бы-и-нет». Тэхён смотрел на него и ждал. Глаза его блестели в сумерках, и в них было что-то тёплое, несмотря на все шутки и английский мат. Чонгук открыл рот, взял ложку, и холодная, обжигающе-сладкая с алкогольной горечью масса растаяла на языке — ваниль спереди, травяной удар сзади, холод по нёбу и тепло по пищеводу. Он закашлялся от неожиданной крепости, и Тэхён заржал — но тепло, беззлобно, так, как смеются над другом, который только что подтвердил твою правоту. — Ну как? — Это пиздец, — выдохнул Чонгук, всё ещё кашляя. — На вкус как будто детство заканчивается. Резко. Без предупреждения. Без респауна. Просто хардкорный game over. — Добро пожаловать в лучшую жизнь, бро, — Тэхён хлопнул его по плечу и наконец откинулся на спинку скамейки, закидывая голову к небу, которое из персикового становилось густо-синим. — А теперь колись, мазафакер. Чего лицо такое, будто тебе обнулили рейтинг и сказали, что ты нуб? Родители? Чонгук вздохнул — длинно, тяжело, будто выдохнул весь воздух из лёгких. Груз, который он таскал в себе весь день, снова навалился на плечи. Но теперь, когда во рту всё ещё горчило Егермейстером, а плечо грелось в миллиметре от руки Тэхёна, рассказывать было чуть проще. Чуть-чуть. На один микрон. Но достаточно, чтобы начать. — Отец. Опять включил свою пластинку. Сказал, что я трачу время в универе, пока мог бы работать у него в фирме. Что все эти мои «игрушки» до добра не доведут. Он назвал мой канал... — Гук запнулся, сглотнул. — «Детским садом для бездельников». Сказал, что я позорю семью перед его партнёрами. Дословно, Тэ: «Ты позоришь семью своими игровыми видео, которые смотрят такие же бездельники, как ты». Мама молчала. Она всегда молчит, но смотрит так, будто я разбил её сердце. Тэхён молчал. Не перебивал. Не вставлял шутки. Просто слушал, глядя в небо, давая словам повиснуть и осесть. Чонгук продолжал глуше: — У меня тридцать две тысячи подписчиков, Тэ. Я вхожу в топ-50 стримеров Кореи. У меня контракт с платформой. Я зарабатываю больше, чем мой отец в свои двадцать лет. А для него это всё — «игрушки». Он даже не посмотрел ни одного стрима. Ни разу. Просто знает, что это «фигня», и ему этого достаточно. Тишина повисла на секунду — не неловкая, а такая, в которой можно было просто сидеть. Где-то далеко залаяла собака. Ветер шевелил листья платанов. — Fuck him, — тихо сказал Тэхён, и в его голосе не было насмешки. Только холодная, спокойная злость. — Seriously, Гук. Fuck him. Не в смысле «забудь, прости, он твой отец». В смысле — он не прав, и ты имеешь право злиться. Ты не позоришь семью. Ты создаёшь контент, который смотрят тридцать две тысячи человек. Это больше, чем население некоторых микрорайонов. Ты — бренд. Ты — комьюнити. Ты даёшь людям отдых после их дерьмовых дней. Это не «игрушки». Это, бля, социальная миссия. Я серьёзно. Чонгук поднял на него глаза. Тэхён смотрел прямо, без улыбки, и в его взгляде было что-то стальное, что-то непоколебимое, что-то такое, от чего Гуку стало легче — не на уровне слов, а на уровне ощущения. — Ты реально так думаешь? — Я, бля, монтирую свадьбы за деньги, Гук. Я знаю, что такое настоящая работа, а что такое фигня. И то, что делаешь ты, — это настоящая работа, и ты в ней, бля, хорош. Ты растёшь каждый месяц. Я проверял. Твой монтаж стал заметно лучше. Ты используешь английский, которому нас учат. Твой отец просто не понимает. И дай ему время. Или не давай. Это твоя жизнь. Ты не обязан оправдываться. Чонгук выдохнул. Длинно, протяжно, будто сбрасывал с плеч бетонную плиту. Проблема никуда не делась — отец завтра снова будет сверлить его взглядом за ужином, мать снова будет молчать, и ему снова придётся делать вид, что он не слышит их разговоров на кухне. Но сейчас, в этом моменте, в парке, с Тэхёном, который сидел рядом и говорил именно то, что нужно, — сейчас было нормально. Почти нормально. Достаточно, чтобы продолжать дышать. — Спасибо, — сказал он коротко. — Всегда пожалуйста, мазафакер, — Тэхён хлопнул его по плечу и вскочил на ноги, потягиваясь так, что хрустнули позвонки. — А теперь хорош страдать. Через полчаса у Чимина предпати. Там будет Юнги с плейлистом. Хосок с настолкой. Намджун, который попытается прочитать лекцию, и мы его заткнём. Пицца. Соджу. Тебе это нужно, бро. Пойдём. Пожрём, поржём. А завтра ты решишь, что делать с отцом. Или не решишь. И это тоже окей. Чонгук посмотрел на него. Тэхён стоял, протягивая ему руку — всё ещё с рожком в другой, с айкосом, торчащим из кармана куртки, с татуировками на икре, — и улыбался. И ждал. — Ладно, — сказал Чонгук, хватая протянутую руку. — Но если Хосок опять будет жульничать, я его ударю. — В порядке живой очереди, бро. Я первый. Они двинулись к выходу из парка — две фигуры в сгущающихся сумерках, чёрная кожаная куртка и чёрная майка, серебро пирсинга и чернила татуировок. Тэхён на ходу достал айкос — щелчок, жужжание, оранжевый огонёк в темноте, — и затянулся, выпуская облачко белого пара в небо. — Опять свою соску достал, — прокомментировал Чонгук, засовывая руки в карманы джинсов и пиная попавшийся под ногу камешек. В его голосе не было осуждения, только привычная, почти ритуальная подколка. — Ты хоть знаешь, что там внутри? Глицерин и разочарование? Тэхён картинно затянулся ещё раз, задержал пар во рту, будто дегустировал дорогое вино, и только потом выпустил его тонкой струйкой в небо. — Глицерин и свобода, мой мальчик, — ответил он, покручивая айкос между пальцами, как дирижёрскую палочку. — Не путай. И вообще, это не курение. Это парение. Я, можно сказать, увлажняю дыхательные пути и медитирую одновременно. Мог бы взять пример — глядишь, стал бы менее дёрганым. Чонгук фыркнул. Менее дёрганым. Смешно. Он сам не курил — ни сигареты, ни айкос, ни вейп, ни кальян. Вообще. Не из каких-то там высокоморальных соображений или заботы о здоровье, хотя спорт и режим были важны. Скорее из врождённого упрямства. Отец курил с четырнадцати лет, дешёвые красные сигареты, от которых в доме вечно воняло застарелым табаком, въедавшимся в шторы и одежду, и Чонгук с детства ненавидел этот запах. Ненавидел и поклялся себе, что никогда не будет похож на отца ни в чём — ни в профессии, ни в привычках, ни в этом удушливом дыме, который сочился из отцовского кабинета по вечерам, как медленный яд. Это был не осознанный выбор, а почти рефлекторное отторжение, вросшее в него на клеточном уровне. Запах табака для него пах не крутостью и не расслаблением — он пах семейными скандалами, хлопаньем дверей и голосом матери, которая просила отца хотя бы курить на балконе, но тот никогда не слушал. Тэхён знал это. Знал и никогда не давил, не предлагал попробовать, не подкалывал всерьёз. Просто курил при нём, потому что знал: Чонгук не против. От айкоса не воняло, он не оставлял после себя тяжести в воздухе, и Чонгуку было почти комфортно. Почти. Всё равно иногда он ловил себя на том, что засматривается: как пальцы Тэхёна обхватывают корпус, как он щурится, выпуская пар, как двигается его кадык, когда он затягивается. В этом было что-то завораживающее. Может быть, дело не в курении, а в Тэхёне. В том, как он любое действие превращал в спектакль, сам того не замечая. Или замечая, но не подавая виду. — Ладно, Грета Тунберг, успокойся, — Тэхён выдохнул очередное облачко пара, но на этот раз немного в сторону, заметив, что ветер дует в направлении Чонгука. — Я курю, ты нет. Я пью алкогольное мороженое, ты строишь из себя монаха-спортсмена. Всё в балансе. Вселенная не рухнет. — Вселенная, может, и не рухнет, — Чонгук покосился на него, — а вот твои лёгкие скажут тебе спасибо лет через десять. Или ты думаешь, что раз это «пар», а не «дым», то оно волшебным образом полезно? — Чонгук, солнышко, — Тэхён остановился, театрально прижал свободную руку к сердцу и развернулся к другу лицом, — я курю айкос, а не героин. Всё под контролем. К тому же, если я умру молодым, тебе достанется моя коллекция винила. Ты же об этом мечтаешь, признайся. — Твоя коллекция винила — это четыре пластинки, две из которых ты украл у Юнги. — Пять. Я недавно ещё одну свистнул. Неважно. Суть в том, что я не умру. Я бессмертен. Как таракан. Или как твоя обида на отца. Чонгук резко выдохнул — полусмех, полувздох. Тэхён иногда бил точно в цель, даже не целясь. — Ты смотрел мой вчерашний стрим? — Конечно. Ты там так орал на тиммейта, что у меня в наушниках клиппинг случился. Эпичный момент, кстати. Я хотел его семплировать. Чонгук усмехнулся и покачал головой. Этот мазафакер смотрел всё. Даже то, о чём Гук не знал. И от этой мысли внутри разливалось что-то тёплое, что он по привычке загнал поглубже, но не до конца — сегодня не до конца. Они вышли из парка через южные ворота — старые, каменные, оставшиеся здесь ещё с тех времён, когда Кёнджу был столицей, а не просто «некрупным городом, где все друг друга знают». Айкос в руке Тэхёна тихо пискнул, сигнализируя, что сеанс окончен. Тэхён сунул устройство обратно в карман, даже не глядя — привычным, механическим движением, — и снова закинул руку Чонгуку на плечо. Тот не сбросил. Они шли молча, и в этом молчании было больше слов, чем в любом разговоре. Где-то вдалеке залаяла собака, из открытого окна ближайшей многоэтажки донеслась ритмичная музыка — кто-то включил хип-хоп на полную громкость, и басы глухо отдавались в бетонных стенах, — а воздух пах жасмином, пылью, едва уловимым шлейфом айкоса и обещанием приключений. До рассвета оставалась целая вечность и ещё немного. И где-то через двадцать минут Чимин уже откроет дверь своей квартиры, впуская их в тепло и шум, но это будет потом. Сейчас был только этот момент — две фигуры, растворяющиеся в майских сумерках, и тишина, которая не требовала слов.

🍦

Dua Lipa — Levitating

Квартира Чимина располагалась в старом пятиэтажном доме без лифта, что само по себе было формой садизма для всех, кто имел несчастье дружить с Пак Чимином и регулярно к нему захаживать. Четвёртый этаж, узкая лестничная клетка с вечно перегоревшей лампочкой на третьем пролёте, стены, расписанные каким-то местным уличным художником — Тэхён каждый раз клялся, что узнаёт в углу собственный тег, криво выведенный баллончиком ещё на первом курсе, хотя Чонгук подозревал, что он просто пиздит для поддержания имиджа, — и непередаваемый запах старого здания, в котором смешивались сырая штукатурка, чужое кимчи, нагретая за день пыль и что-то ещё, трудноуловимое, что бывает только в домах, построенных задолго до рождения их нынешних обитателей. Подниматься приходилось медленно, потому что ступеньки были выщербленными, с трещинами, расходящимися, как паутина, а перила шатались при малейшем прикосновении, будто в любой момент могли оторваться от стены. Тэхён, разумеется, скакал через две ступеньки с энергией, которой у него не должно было быть после бессонной ночи и шести часов монтажа, — его организм вообще, казалось, функционировал по каким-то альтернативным законам физики, где fatigue было просто словом из учебника, а не реальным состоянием. Чонгук плёлся сзади, засунув руки в карманы джинсов, и думал о том, какого хрена он вообще согласился на эту авантюру. Впрочем, он знал ответ. Ответ шагал впереди, чёрная кожаная куртка хлопала на ветру, и этот ответ только что чуть не навернулся, споткнувшись о пресловутую третью ступеньку третьего пролёта, где лампочка перегорела, кажется, ещё в прошлой жизни и где тьма была особенно густой — такой, что её, казалось, можно потрогать. — Бля! — Тэхён взмахнул руками в воздухе, как птенец, который ещё не научился летать, но уже выпал из гнезда, и каким-то чудом удержал равновесие на краю ступеньки. — Чимин, сука, когда ты уже вкрутишь эту лампочку, я тебя умоляю всем святым! Тут темно, как в душе у Сатаны! Я себе когда-нибудь шею сверну, и вы будете плакать, но будет поздно! Чонгук прошёл мимо него, ориентируясь в темноте с лёгкостью, которую давали годы спорта, — его тело помнило пространство даже тогда, когда глаза отказывались работать. В полумраке лестничной клетки его фигура казалась ещё более внушительной: широкие плечи, обтянутые чёрной майкой, узкие бёдра в рваных джинсах, челюсть, всё ещё слегка сжатая, но уже не так сильно, как полчаса назад в парке. — Может, ты просто ноги научишься поднимать, а? — бросил он через плечо с лёгкой усмешкой. — Спотыкаешься на ровном месте, как первокурсница на шпильках. — Ой, бля, спортсмен нашёлся, защитник всея лестниц, — Тэхён нагнал его и немедленно плюхнул руку на плечо друга, частично для дружеского жеста, а частично — для подстраховки на случай новых выщербленных ступенек. — У меня, между прочим, центр тяжести смещён из-за гениального мозга. Он весит больше, чем у обычных людей. Это научный факт. — Это хуйня, а не научный факт. — Ты просто завидуешь. Дверь квартиры Чимина возникла перед ними на четвёртом этаже, как портал в другое измерение, и была она выкрашена в ядовито-розовый цвет. Это был не тот розовый, который называют милым или нежным. Не тот розовый, который навевает мысли о сакуре, латте с клубничным сиропом и мягких игрушках. Нет, это был розовый, который бил по глазам с разбегу, который кричал дурным голосом в три часа ночи, который требовал внимания и не принимал отказа. Розовый, который говорил каждому входящему: «За этой дверью живёт человек, который на завтрак ест блёстки, на обед — комплименты, а на ужин запивает вином и слезами своих бывших, и ему это нравится». Чонгук всегда думал, что эта дверь — самое честное предупреждение из всех возможных. Ты видишь её — и ты сразу понимаешь, куда ты попал и что тебя ждёт. Если ты готов к розовому — входи. Если нет — иди на хуй, здесь тебе не рады. Тэхён даже не подумал позвонить. Он толкнул дверь плечом — та, как обычно, оказалась незапертой, потому что Чимин верил в человечество с той же неистовой силой, с какой Тэхён верил, что однажды ему попадётся заказчик без правок, — и ввалился внутрь, широко раскинув руки, как артист, выходящий на сцену: — Встречайте, народ! Ваш любимый монтажёр и его личный стример-мазафакер прибыли! Скучали? Рыдали ночами? Ставили лайки на мои видосы? Квартира Чимина была маленькой и тесной, но в том хаотичном, почти гениальном смысле, который полностью отражал личность хозяина. Гостиная, она же кухня, она же танцевальная студия в два часа ночи, когда Чимину вдруг приспичивало разучить новую связку, — всё это пространство было заставлено разномастной мебелью, которую хозяин, по его собственному выражению, «вырвал из цепких лап смерти на помойке и подарил вторую жизнь». Бархатный диван глубокого изумрудного цвета с протёртыми до основы подлокотниками, видавший лучшие времена и, вероятно, лично знакомый с предыдущим десятилетием. Журнальный столик на колёсиках, который при малейшем прикосновении норовил уехать в другой конец комнаты, и все уже привыкли ловить его ногой, не отрываясь от разговора. Огромное кресло-мешок неопределённого цвета — не то серого, не то бежевого, не то «я когда-то был жёлтым, но жизнь меня потрепала», — в котором кто-то обязательно засыпал к концу вечера. На стенах висели гирлянды, и не новогодние, которые вешают раз в год, а обычные, тёплые, с лампочками Эдисона, которые Чимин включал круглогодично, утверждая, что «ламповый свет — это секрет моей кожи, и вообще все люди выглядят на тридцать процентов красивее при правильном освещении, это факт». Пахло одновременно ароматическими свечами — сейчас горела какая-то хрень с названием «Чёрная вишня и мускус», — рамёном, который явно только что заварили на плите, жареным мясом, оставшимся с обеда, и чем-то сладким, карамельным: кажется, Хосок уже выложил на стол свои фирменные конфеты, потому что «сахар поднимает уровень счастья, а счастливые игроки играют лучше». Сам Чимин обнаружился на кухонной зоне, которая представляла собой крошечный закуток с двухконфорочной плитой, вечно заляпанной раковиной и полным, абсолютным, энтропическим беспорядком на столешнице, где вперемешку лежали деревянные ложки, пачки от рамёна, открытый пакет кимчи, тюбик с соусом кочхуджан и почему-то тональный крем. Чимин стоял в фартуке поверх белой футболки — фартук был, разумеется, розовый, с вышитой надписью «Kiss the cook, but don't touch the hair», — и энергично помешивал что-то в кастрюле, от чего поднимался острый пар, заставлявший глаза слезиться. Его волосы, сегодня выкрашенные в пастельно-розовый — видимо, под цвет фартука, а может, под настроение, — были убраны под ободок с кошачьими ушками, которые дрожали при каждом его движении. Выглядело это до абсурда органично, потому что Чимин был, пожалуй, единственным человеком не только в Кёнджу, но и за его пределами (он проверял), кто мог надеть кошачьи ушки и при этом выглядеть не как городской сумасшедший, сбежавший из клиники, а как человек, который задаёт тренды и на которого остальные будут равняться через полгода. — Боже мой, они дошли! — Чимин развернулся от плиты с такой скоростью, что кастрюля опасно качнулась, и его лицо озарилось улыбкой, которая, по твёрдому убеждению Тэхёна, могла бы осветить целый город в случае блэкаута. — Я уж думал, вы не дойдёте, замёрзнете по дороге, и мне придётся искать ваши окоченевшие тела в парке! Гук, солнце моё, ты выглядишь как fresh trash, как человек, которого жизнь поимела, а он даже не получил удовольствия. Что случилось, бля? Опять предки? Чонгук открыл было рот, чтобы выдать стандартное «всё нормально, отъебись, Чимин», но Тэхён уже пересёк прихожую, бесцеремонно направляясь к холодильнику с уверенностью человека, который ориентировался в этой квартире лучше, чем в собственной, и на ходу бросил: — О, классика жанра. Отец Гука включил свой любимый режим «я тебя породил, я тебя и уничтожу твою карьеру, потому что ты позоришь семью своими игрушками». Мы уже в процессе решения этой глобальной проблемы. Способ решения — нажраться рамёном, выпить соджу и кому-нибудь проебать в настолку. Предпочтительно Хосоку. Кстати, где Хосок? — Не смей проигрывать Хосоку, — Чимин погрозил ему деревянной ложкой, с которой капало что-то красное и остро пахнущее, — я в прошлый раз потратил сорок минут своей бесценной жизни, чтобы успокоить его и перестать ему прыгать на моём антикварном диване от радости. Если диван сломается, ты будешь чинить его лично. Или монтировать ему протез. — Не ссы, всё будет пучком. — Он с Намджуном в комнате, настраивают колонку, которая, конечно же, не подключается, потому что Намджун умный, но с техникой у него отношения как у меня с бывшими — сложные и нестабильные. Сокджин (мы все зовём его Чин) сказал, что заглянет, если освободится с работы в кафе — у них там какая-то движуха с новым меню, он теперь учится делать латте-арт и рисует на пенке сердечки, представляешь? Он вообще обещал, что подойдёт, но ты же знаешь Сокджина — он либо придёт с шампанским, либо не придёт вообще, потому что его задержали в ресторане и какая-то богатая тётенька попросила его спеть песню. Юнги обещал подойти позже, у него там «дела с музыкальным проектом», что на человеческий язык переводится как: он спит, забыл про будильник и проснётся, когда мы уже всё съедим, и будет ворчать. — Охуеть, — Тэхён наконец выудил из холодильника банку пива и открыл её с тем характерным шипением и щелчком, который был для него слаще любой музыки. — Полный сбор, как в старые добрые. Помнишь тот раз в прошлом семестре, когда мы собрались все вместе, Хосок полез танцевать и случайно разбил ту вазу? — Это была не ваза! — возмущённо воскликнул Чимин, но тут же рассмеялся, потому что история была настолько старой и обросла таким количеством деталей и мифов, что никто уже толком не помнил, была ли это урна для праха, ваза или вообще горшок для супа. — Ладно, хорош вспоминать мои психологические травмы. Рамён почти готов. Гук, иди сюда, я тебя обниму. Ты выглядишь так, будто тебя нужно обнять, и я сделаю это независимо от твоего желания. Не сопротивляйся. Чонгук не сопротивлялся. Он позволил Чимину стиснуть себя в объятиях, которые оказались на удивление крепкими для человека его изящной комплекции — Чимин был сильным, физически и морально, просто его сила была упакована в блёстки и комплименты, как арматура под штукатуркой. Он обнимал так, будто пытался физически выдавить из тебя всю боль, весь накопившийся за день яд, и Чонгук, сам того не ожидая, на секунду прикрыл глаза и выдохнул. Чуть-чуть. Совсем немного. Но Чимин заметил — он всегда замечал такие вещи, потому что был, пожалуй, единственным человеком в их компании, кто мог конкурировать с Тэхёном по уровню эмпатии. Просто Тэхён маскировал это под раздолбайство, ебанутые шутки и монтажные метафоры, а Чимин не маскировал никак. Он просто брал и обнимал. И это работало. — Так, всё, хватит соплей, — скомандовал Чимин, отстраняясь и хлопая Чонгука по плечу с такой силой, что тот чуть не пошатнулся. — У меня рамён выкипает, через полчаса пицца приедет, а я ещё даже не начинал пить. Тэ, хорош жрать моё пиво, оно вообще-то для гостей предназначено! Иди в комнату и не позорься! — А я кто?! — Тэхён прислонился к дверному косяку, отсалютовал банкой и сделал большой, демонстративный глоток. — Я самый главный гость. Я душа этого коллектива. Я артист, монтажёр и философ в одном флаконе. Если бы не я, вы бы тут сейчас сидели в кругу и читали стихи Намджуна при свечах, как проклятые хипстеры. Из комнаты немедленно донёсся голос Намджуна — глубокий, хорошо поставленный, с характерной хрипотцой человека, который либо только что читал лекцию, либо собирается её прочитать: — Вообще-то, чтение стихов при свечах — это древняя традиция, уходящая корнями в эпоху Чосон, когда поэты собирались в кругах и декламировали сиджо! Это буквально формировало культурный код нации, и это ничуть не «проклятое хипстерство», а уважение к... — НАМДЖУН, БЛЯ! — хором заорали все, включая гостя, в прихожей уже маячил Юнги, который, судя по всему, просочился незаметно (Чимин, ты забыл закрыться, кретин) и теперь стоял, держа в руках пакет с характерным стеклянным звяканьем — МИН ЮНГИ! — тут же переключился Чимин, сияя. — Ты пришёл! Ты принёс соджу! Дай я тебя обниму, иди сюда, не сопротивляйся! — Только попробуй, и я развернусь и уйду, — предупредил Юнги, но его голос звучал скорее устало, чем угрожающе. Чимин всё равно обнял его — быстро, пока Юнги не успел увернуться, — и тот даже не сделал попытки отстраниться. Просто стоял и терпел, глядя в потолок с выражением вселенского смирения. — Ты невыносимый, Пак Чимин. — Я знаю, — просиял Чимин, забирая у него пакет. — ...и я замолчал, — донеслось из комнаты от Намджуна с таким достоинством, будто ему только что вручили Нобелевскую премию за самообладание. Чонгук прошёл следом за Тэхёном в комнату, Юнги — за ними, бесцеремонно плюхаясь на свободную подушку рядом с диваном. Та была немногим больше кухни — метров пятнадцать, не больше, — но здесь уже успел образоваться управляемый хаос, который обычно предшествовал любой их игре. Подушки были разбросаны по полу, создавая подобие зрительного зала. Диван сдвинут к стене, чтобы освободить центр для игрового поля. На журнальном столике громоздилась целая гора: чипсы с солью, сухарики с васаби, сладкие палочки, конфеты Хосока в ярких обёртках, мармелад в форме мишек и те самые подозрительные пирожки с прошлой недели, которые никто не трогал, но и выкинуть ни у кого не поднималась рука — они уже стали чем-то вроде талисмана компании, символом того, что даже просроченная еда в этой квартире находила любовь и принятие. Намджун сидел на полу по-турецки, скрестив длинные ноги, и сражался с блютуз-колонкой, которая упорно отказывалась подключаться к его телефону. Это был высокий, широкоплечий парень с умными глазами за стёклами очков в тонкой оправе, с ямочками на щеках, которые появлялись, даже когда он не улыбался, и с вечным выражением лица «я знаю чуть больше, чем ты, но я очень стараюсь это скрыть, потому что не хочу тебя смущать». Он был одет в простую серую футболку и свободные джинсы, на коленях которых уже протёрлись светлые пятна от долгого сидения с ноутбуком — Намджун, как и Тэхён, работал из дома, только монтировал не свадьбы, а научные статьи для журналов, переводя их с корейского на английский и обратно. Рядом с ним лежала вечная стопка книг — штуки три, все с загнутыми уголками страниц и стикерами-закладками. Он поднял глаза на вошедших поверх очков и улыбнулся — открыто, дружелюбно, без тени высокомерия. — О, вы пришли! Отлично. Гук, ты как? Чимин сказал, что у тебя опять эти... семейные дела. Держись, бро. Если что — у меня есть отличная книга по конфликтологии, могу дать почитать. — Спасибо, Намджун, — Чонгук слегка поклонился, проходя к свободной подушке, — но я, пожалуй, пас. У меня сейчас режим «хочу забыться», а не «хочу прочитать книгу по конфликтологии». — Понимаю, — Намджун кивнул с таким сочувствием, что сразу стало ясно: он действительно понимает. При всех его энциклопедических замашках он был на удивление чутким парнем. — Тогда садись. Хосок сейчас такое поле разложил — ты просто ахнешь. Он полчаса придумывал новое правило. Кажется, там замешаны драконы, проклятия и что-то про штрафные соджу. — И единороги! — подал голос Хосок, который как раз вылезал из-за дивана, где он, судя по всему, искал закатившийся кубик. — Не забывай про единорогов, они — ключевой элемент моей стратегии! Хосок был воплощением солнечного света в человеческом обличье. Ярко-жёлтое худи поверх белой футболки, волосы слегка растрёпаны, на лице сияла та самая улыбка, которая — и это был не миф, а документально зафиксированный факт — однажды заставила улыбнуться в ответ даже ту легендарно угрюмую кассиршу из круглосуточного магазина на углу, которая за десять лет работы не улыбнулась ни одному покупателю. Он держал в одной руке горсть карточек, а в другой — тот самый потерянный кубик, и вид у него был такой, будто он только что разгадал загадку вселенной. — Братишки! — он вскочил на ноги и заключил Чонгука в быстрое, но горячее объятие. — Гук, ты пришёл! А я уж думал, ты опять будешь сидеть дома и страдать, как в прошлую пятницу, помнишь? Ты тогда ещё сказал, что жизнь — дерьмо, а Тэхён ответил, что дерьмо — это отличное удобрение, и вы пошли пить пиво на крышу. — Не напоминай, — буркнул Чонгук, но уголок его рта уже полз вверх. Хосок обладал редким, почти сверхъестественным талантом: он мог говорить самые бестактные, самые прямолинейные вещи таким искренним и солнечным тоном, что обидеться на него было физически невозможно. Это была его суперсила. Этим он обезоруживал всех — от преподавателей до случайных прохожих. Если бы Хосока отправили на переговоры с враждебной инопланетной цивилизацией, они бы сдались через пять минут, предложили бы ему свои технологии и попросили научить их танцевать. — Садись, садись, — Хосок похлопал по подушке рядом с собой, — смотри, какое поле я сделал. Вот здесь — зона дракона, здесь — башня мага, здесь — проклятый лес, в котором можно застрять на три хода... или не застрять, если у тебя есть амулет удачи, но амулетов всего два, и они уже у меня и у Чимина, так что извини, Гук, тебе придётся выбивать их в честном бою. — Ты снова жульничал, — констатировал Чонгук, опускаясь на подушку. — Я не жульничал, я оптимизировал стартовые условия! — Это называется жульничать, Хосок, — донёсся из кухни голос Чимина. — Но поскольку ты делаешь это так обаятельно, вселенная тебя прощает. Чонгук уселся поудобнее, чувствуя, как напряжение, давившее на грудную клетку, понемногу начинает ослабевать — не уходить совсем, нет, но хотя бы переставать напоминать о себе каждую секунду. Он всё ещё слышал в голове слова отца. «Тратишь время». «Бесполезная профессия». «Когда ты уже повзрослеешь?» Эти фразы сидели в нём как занозы, как битые пиксели на идеальном рендере, и он знал, что они не исчезнут от одного вечера с друзьями. Но здесь, в этой маленькой квартире с идиотскими гирляндами, в окружении людей, которые орали друг на друга, спорили о правилах выдуманной игры, обсуждали драконов и единорогов с такой серьёзностью, будто от этого зависела их жизнь, — здесь было легче. Легче дышать. Легче не думать. Тэхён плюхнулся на подушку рядом, так близко, что их плечи соприкоснулись. От него пахло айкосом, уже почти выветрившимся, и лимонным одеколоном, который он всегда щедро на себя выливал перед выходом, и ещё чем-то тёплым, почти родным. Чонгук повернул голову и увидел профиль Тэхёна — острый подбородок, точка пирсинга в носу, ресницы, чуть дрожащие в свете гирлянд. Тот почувствовал его взгляд и, не поворачивая головы, тихо спросил: — Ну чё, полегче? — Полегче, — так же тихо ответил Чонгук. Тэхён кивнул — коротко, удовлетворённо, как монтажёр, который только что поставил финальную точку в проекте, — и больше ничего не сказал. Намджун наконец победил колонку, и из неё полилась музыка — что-то ритмичное, с низкими басами, из тех треков Юнги, под которые невозможно усидеть на месте. Хосок немедленно начал пританцовывать, даже не вставая с пола, потому что его тело реагировало на музыку быстрее, чем мозг. Чимин тем временем принёс из кухни кастрюлю и с грохотом водрузил её прямо на журнальный столик, предварительно сдвинув в сторону подозрительные пирожки, которые никто так и не решился выкинуть. — Так, народ! — провозгласил он, раздавая палочки и пиалы с деловитостью полководца перед битвой. — Правила сегодняшнего вечера, слушаем внимательно и не перебиваем. Первое: Намджун не читает лекций, пока мы едим. Я серьёзно, Джуни, я тебя люблю, но в прошлый раз ты сорок минут рассказывал про этимологию слова «рамён», и мой суп остыл, а я чуть не уснул лицом в тарелку. — Вообще-то, — подал голос Намджун, отрываясь от телефона, — этимология слова «рамён» действительно чрезвычайно увлекательна. Оно происходит от китайского «ламьян», что буквально означает «тянутая лапша», и попало в Корею через... Кончик его уха — Чонгук заметил это боковым зрением — едва заметно дрогнул. Абсолютно бессознательный жест: когда при Намджуне кто-то сильно матерился или когда он сам пытался сдержать поток информации, его уши буквально сворачивались в трубочку. Чимин называл это «синдромом сворачивающихся ушей» и каждый раз тыкал пальцем. — НАМДЖУН! — хором взвыли все, и Юнги, который уже устроился на подушке с видом человека, пришедшего на всё готовое, добавил лениво: — Бро, уши в трубочку. У тебя уши сворачиваются. Посмотри на него, Чимин, он сейчас взорвётся, если не расскажет про ламьян. — Я просто хотел поделиться знанием! — Намджун поднял руки в защитном жесте, но улыбался. — Это не лекция, это культурный обмен! Но я молчу. Видите? Молчу. Даже уши в трубочку заворачиваются, но я молчу. Чимин погрозил ему половником и продолжил: — Второе правило: Хосок не жульничает с карточками. И не надо мне говорить про «креативный подход к правилам» — это жульничество, просто в красивой обёртке. — Это не жульничество! — Хосок прижал руку к сердцу с таким оскорблённым видом, будто его обвинили в государственной измене. — Это гибкая интерпретация! — Это жульничество, Хосок, — подал голос Юнги. — Просто ты делаешь это так солнечно, что никто не может на тебя злиться. Это тоже суперсила. — Вот! — Хосок победно ткнул пальцем в сторону Юнги. — Мин Юнги меня понимает. За это ты получишь одного дополнительного дракона. — Я не хочу дракона. Я хочу соджу. — Третье правило, — невозмутимо продолжил Чимин, — если кто-то начинает говорить про политику, он автоматически проигрывает и моет посуду. Нет, Намджун, «политическая лингвистика как отражение социальных процессов в современной Корее» — это тоже политика. И да, твои уши опять сворачиваются. — Это непроизвольно! — возмутился Намджун, ощупывая ухо, будто проверяя, действительно ли оно свернулось. — Четвёртое: Юнги имеет право ворчать, но не чаще двух раз за весь вечер. Лимит исчерпаем. Ворчание сверх лимита — штрафная рюмка. — Я не ворчу, — пробормотал Юнги. — Я выражаю конструктивную критику. — Это одно и то же. — Нет. Ворчание — это когда ты просто недоволен. А конструктивная критика — это когда ты недоволен и у тебя есть предложение по улучшению. — И какое у тебя предложение? — Налить мне уже соджу. — Пятое и самое важное правило! — Чимин повысил голос, перекрывая смех. — Чон Чонгук не сидит с каменным лицом весь вечер. Если я увижу, что ты застыл, как статуя Будды, я лично буду тебя щекотать, а ты знаешь — я умею это делать, у меня есть младший брат, я тренировался годами. Чонгук поднял глаза от пиалы, которую как раз наполнял дымящимся рамёном, и посмотрел на Чимина с выражением лёгкой паники, смешанной с невольным уважением. В прошлый раз это закончилось тем, что он опрокинул на себя стакан с соджу и полчаса сидел с мокрым пятном на футболке, пока Тэхён ржал так, что чуть не выпал в открытое окно, а Намджун читал лекцию о технике безопасности при щекотке. — Принято, — сказал он, и это прозвучало как акт о капитуляции. — Вот и славненько! — Чимин хлопнул в ладоши и уселся на пол, скрестив ноги с грацией профессионального танцора. — Тогда жрём и играем! И да, Ким Тэхён, если ты опять начнёшь задавать свои «уточняющие вопросы», когда Хосок три раза объяснил правила, я ударю тебя половником. Вот этим самым. Он тяжёлый, между прочим, из нержавеющей стали. — Я никогда не спорю о правилах, — Тэхён прижал руку к сердцу и состроил лицо ангельской невинности, которое совершенно не вязалось с его татуировками и пирсингом. — Я просто задаю уточняющие вопросы. Это не спор. Это диалог. Это творческий процесс, бля. Я как монтажёр просто хочу понять структуру. — Твой «творческий процесс» в прошлый раз занял двадцать пять минут, — Намджун поднял голову от телефона, и кончик его уха снова дрогнул, — и к концу мы забыли не только правила, но и то, во что вообще играем. Хосок расстроился и съел все конфеты. — Это был эмоциональный перекус! — подтвердил Хосок. В комнате повисла та особенная, уютная тишина, которая бывает, когда все одновременно набрасываются на еду после долгого дня. Чавканье, стук палочек о пиалы, одобрительное мычание — рамён действительно был охуенным, острым до слёз, с кимчи и тонкими ломтиками свинины, — хруст чипсов, шорох разворачиваемых конфет. Тэхён с набитым ртом попытался сказать: «Господи, Чимин, это охуенно, ты что туда добавил?», но получилось нечто вроде «Гыспди, Чимин, этхнн, ты чтдбвл?», и все заржали. — Это секретный ингредиент, — Чимин подмигнул. — Если я тебе расскажу, мне придётся тебя убить. А ты мне нужен живым, ты ещё не проиграл Хосоку в настолку. — Кстати, о проигрыше! — Тэхён наконец прожевал и отложил пиалу. — История дня, народ. Подвиньтесь. Я сегодня, короче, заплатил штраф за то, что выгляжу слишком счастливым. Это не шутка. Я серьёзно. — Чего? — Хосок аж перестал шуршать конфетой. — В каком смысле «слишком счастливым»? Как это вообще определяется? Есть шкала счастья? Прибор такой — суёшь палец, а он тебе: «Девять из десяти, вы арестованы»? — Сейчас расскажу. И Тэхён рассказал. Снова. Но теперь — в красках, с жестикуляцией, с изображением двух полицейских в лицах, с драматическими паузами, во время которых он обводил всех взглядом опытного рассказчика, и с финальным аккордом про алкогольное мороженое с Егермейстером. Чимин слушал, приоткрыв рот и забыв про свою пиалу. Хосок хохотал так, что свалился с подушки и лежал на спине, дрыгая ногами. Намджун изо всех сил пытался сохранить серьёзное выражение лица — он вообще считал, что истории про полицию должны восприниматься с уважением к закону, — но на фразе «слишком счастливые глаза» сдался и он, уткнувшись лбом в колени и плечами вздрагивая от смеха. Даже Юнги, который всё так же полулежал на подушке, издал короткий смешок и пробормотал что-то вроде «Ким Тэхён, ты ходячий мем». Чонгук просто ел рамён и слушал эту историю уже во второй раз, но она всё равно вызывала у него улыбку — теперь уже не такую вымученную, а почти настоящую. Он чувствовал, как внутри медленно, очень медленно, разжимается та тугая пружина, которая сдавливала грудную клетку весь день. Он поймал взгляд Тэхёна. Тот смотрел на него поверх своей пиалы, и в его глазах мелькнуло что-то быстрое, как мерцание лампочки перед тем, как она погаснет, — не насмешка, не жалость, а что-то третье, чему Чонгук пока не находил названия. Но Тэхён уже отвёл взгляд и продолжал травить историю, теперь показывая, как именно полицейский с усами-щёткой поправлял свою фуражку. — ...и я им говорю, бля: «Товарищи полицейские, это не алкоголь, это моё лицо такое!» А они мне!.. Вечер пятницы набирал обороты. До приезда пиццы оставалось ещё минут десять. Сокджин, если и придёт, то позже. Но это было абсолютно неважно. Потому что прямо сейчас, в этой маленькой, тесной, хаотичной квартире с ядовито-розовой дверью, в окружении гирлянд и запаха острого рамёна, Чонгук чувствовал себя на своём месте. Частью чего-то. Частью группы. Частью странной, шумной, матерящейся, пиздующей друг друга при каждом удобном случае, но всё равно какой-то неправильной, кривой, но семьи. И это было охуенно.