Ку-ку, мой мальчик

Bon Iver — 22 (OVER S∞∞N)

Телефон завибрировал в кармане джинсов в тот самый момент, когда Чонгук уже сворачивал к аудитории 307. Он опаздывал на пять минут — не критично, но достаточно, чтобы чувствовать лёгкое раздражение на самого себя: младший терпеть не мог опаздывать, особенно на репетиции, особенно сегодня, когда после вчерашнего разговора во дворе универа — точнее, не-разговора, потому что они так ни о чём и не поговорили, — ему нужно было увидеть Тэхёна и убедиться, что всё в порядке. Или не в порядке. Или хотя бы понять, что происходит, потому что последние дни Чон чувствовал себя так, будто идёт по минному полю с завязанными глазами, и каждый шаг может стать последним.       Он остановился в коридоре, прислонился плечом к стене и достал телефон. Сообщение от Тэ. Короткое. Без эмодзи. Без «бро». Ничего.       «Я сегодня не смогу. Не жди.»       Гук перечитал сообщение дважды, потом трижды. Что-то внутри него — то самое чутьё, которое всегда срабатывало, когда дело касалось Кима, — тревожно зазвенело, как натянутая до предела струна. «Не смогу» — это не «заболел». Не «проспал». Не «давай перенесём». Это было... глухо. Как закрытая дверь. Как стена, которую выстроили за одну ночь. Парень нажал кнопку вызова, поднёс телефон к уху и стал слушать гудки. Один. Два. Три. Четыре. Автоответчик. Он сбросил и набрал снова. Снова гудки. Снова автоответчик. Чонгук почувствовал, как внутри медленно, неумолимо поднимается волна чего-то горячего и неприятного — не гнев пока, а его предвестник.       — Блять, — пробормотал он себе под нос и открыл чат с Юнги.       Юнги был единственным, кто мог знать, где Тэхён. Они виделись сегодня — Чон помнил, как Тэ упомянул вскользь, что они с Юнги собирались обсудить какой-то совместный проект, что-то связанное с музыкой, саундтрек для чьего-то видео, — и если кто-то и знал, что случилось, то это был Мин Юнги. Гук написал: «Ты с Тэ сегодня виделся?» Ответ пришёл почти мгновенно. Юнги всегда отвечал быстро — не потому что был вежливым, а потому что ненавидел, когда сообщения висели непрочитанными, это отвлекало его от работы.       «Виделся. Он ушёл домой.»       «Почему?»       Пауза. Три точки появились и исчезли. Потом снова появились. Чонгук стоял в пустом коридоре, прижав телефон к уху, хотя никакого звонка не было — просто привычка, — и ждал. Он ненавидел ждать. Особенно когда дело касалось Тэхёна.       «Не знаю точно. Он был странный. Молчал. Я пытался спросить, он отшутился. Сказал что-то про монтаж и про то, что всё надоело. А потом встал и ушёл. Мне кажется, он словил какой-то депрессняк.»       Чон уставился на экран, чувствуя, как внутри всё сжимается. Депрессняк. От Юнги — человека, который никогда не использовал слов вроде «депрессняк», который вообще редко говорил о чувствах, предпочитая сарказм и музыку и вот это вот всё. Если уж он сказал «депрессняк» — значит, всё серьёзно. Значит, Тэхён не просто устал. Не просто не выспался. А провалился в ту самую яму, из которой сам он выбраться не мог и из которой его нужно было вытаскивать.       «Он не отвечает на звонки,» — написал Гук, чувствуя, как пальцы дрожат на экране.       «Я знаю. Я тоже звонил. Не отвечает.»       «Блять.»       «Ага.»       Чонгук убрал телефон в карман и прислонился затылком к холодной стене. Коридор был пуст — пары уже начались, студенты сидели в аудиториях, и только далёкий гул голосов за закрытыми дверями напоминал о том, что где-то жизнь продолжается, кто-то слушает лекции, кто-то записывает конспекты, кто-то переписывается под партой. У него самого через пятнадцать минут должна была начаться пара по письменному переводу, а потом ещё одна — по устному, но парень уже знал, что не пойдёт ни на ту, ни на другую. В голове крутились мысли, одна тревожнее другой. Тэ не отвечает на звонки. Тэ ушёл домой. Тэ сказал, что всё надоело. Тэ, который всегда шутил, всегда улыбался, даже когда ему было хреново. Тэ, который вчера во дворе универа смеялся неестественно и не попал в урну банкой пепси. Тэ, который до сих пор не поговорил с ним о том, что случилось на балконе. Чонгук вспомнил, как стоял у дуба и смотрел на эту чёртову банку. Как заметил, что что-то не так. Как забил. Забил, потому что так было проще. А теперь Ким не отвечает на звонки, и Юнги говорит «депрессняк», и всё это — результат его, Гука, трусости.       Он оттолкнулся от стены и решительно пошёл в сторону кафедры. Первой на пути была аудитория, где профессор Ли уже расставлял книги на кафедре перед лекцией по письменному переводу — старые, потрёпанные тома, которые он таскал с собой из дома в универ и обратно, потому что не доверял библиотечным экземплярам. Чон постучал, приоткрыл дверь и, просунув голову в щель, сказал:       — Профессор Ли, извините, мне срочно нужно уйти. Семейные обстоятельства. Я отработаю.       Профессор Ли, невысокий мужчина в очках, которые он вечно терял и находил в самых неожиданных местах — однажды он обнаружил их в холодильнике, но так и не смог объяснить, как они туда попали, — посмотрел на младшего поверх стёкол и вздохнул.       — Чонгук, у вас уже третье «семейное обстоятельство» за семестр. В прошлый раз была прорванная труба. До этого — бабушка в больнице. У вас большая семья?       — Очень большая, — сказал Гук, не моргнув. — И очень проблемная.       — Ладно, идите. Но перевод с английского на корейский по теме экономической терминологии я жду в понедельник. Без оправданий. И без гугл-переводчика, я проверю.       — Будет, — пообещал парень и исчез за дверью прежде, чем профессор успел передумать.       Вторым был преподаватель по устному переводу — господин Кан, который славился тем, что не отпускал студентов ни под каким предлогом, включая переломы конечностей и стихийные бедствия. Про него ходили легенды: говорили, что однажды он принимал зачёт у студента, который пришёл с температурой сорок, и поставил ему «удовлетворительно» только потому, что тот перепутал термин «амортизация» с «амортизатором». Чонгук был готов рискнуть. Он подошёл к его кабинету, глубоко вдохнул и постучал.       — Войдите, — раздался голос.       Господин Кан сидел за столом и проверял какие-то работы, разложенные перед ним ровными стопками — он был педантичен до мелочей, и его стол всегда выглядел так, будто на нём никогда не бывает беспорядка. Он был молодым, недавно из аспирантуры, и, по слухам, ещё не до конца утратил веру в человечество. Чонгук рассчитывал на это.       — Господин Кан, мне срочно нужно уйти. Мне нужно забрать ключи в другом конце города.       — Ключи? — преподаватель поднял бровь.       — Да. — кивнул парень и сбивчиво продолжил: — От квартиры. Моей. Там... трубу прорвало. И я должен быть там, чтобы открыть дверь сантехникам. Иначе затопит соседей. А там внизу живёт пожилая пара, у них ремонт недавно был, и если их зальёт...       Он врал. Врал нагло, убедительно, глядя прямо в глаза, и сам себе удивлялся — откуда только взялась эта способность сочинять на ходу, добавляя детали, которые делали ложь почти осязаемой. Раньше он так не умел. Раньше это умел Тэхён. Тэхён мог на ходу придумать историю про ментов, про штраф за слишком счастливое лицо, про что угодно, и это всегда звучало так, будто так и было. Чонгук никогда не обладал этим талантом — он был прямолинейным, честным до скрежета зубов, и любая ложь давалась ему с трудом. Но сейчас, когда на кону стоял Ким, слова приходили сами.       Преподаватель посмотрел на него долгим, изучающим взглядом — тем самым, которым он обычно смотрел на студентов, пытающихся сдать зачёт без подготовки, — а потом кивнул.       — Ладно. Но тему «Особенности синхронного перевода в условиях стресса» вы мне сдадите в понедельник. Устно. С примерами.       — С примерами, — повторил Гук, пятясь к двери. — Обязательно. Спасибо!       И выскочил в коридор прежде, чем преподаватель успел передумать или, что ещё хуже, задать уточняющий вопрос про трубу. Всё. Свободен. Он быстрым шагом направился к выходу, на ходу доставая телефон и открывая карту. Адрес Тэхёна он знал наизусть — старый район на окраине, съёмная студия с гирляндами и кактусом-смертником. Тот самый адрес, куда он приезжал после ночного стрима, чтобы они вместе писали текст. Тот самый адрес, куда он не поехал после балкона, хотя должен был. Тот самый адрес, куда он ехал сейчас — через весь город, с колотящимся сердцем и единственной мыслью в голове: «Только бы он был там. Только бы с ним всё было в порядке. Только бы я успел».       На улице моросил дождь — тот самый, который начался ещё утром и который, кажется, не собирался заканчиваться. Чон поднял капюшон толстовки и почти побежал к автобусной остановке, перепрыгивая через лужи и чувствуя, как холодные капли залетают под капюшон и стекают по шее. Он не замечал этого. Все его мысли были там — в съёмной студии с гирляндами, где прямо сейчас, возможно, происходило что-то, чего он не мог контролировать. Что-то, что он должен был предотвратить ещё вчера. Или позавчера. Или тогда, на балконе, когда он дал Тэхёну уйти.

🍦

Tame Impala — Let It Happen (Soulwax Remix)

Чонгук поднимался по лестнице через две ступеньки, перескакивая через те, что были выщерблены, и даже не запыхался — спасибо годам тренировок и четырём занятиям в зале в неделю. Подъезд был старый, с облупившейся краской на стенах и вечным запахом сырой штукатурки, который въелся в бетон так глубоко, что его не вытравил бы никакой ремонт. Лампочка на третьем этаже, как обычно, не горела, и Чонгук, пробегая мимо неё, машинально подумал: «Когда-нибудь Тэхён навернётся здесь и сломает себе шею, и я ему скажу: я же говорил». Он сам не заметил, как использовал будущее время — «скажу», а не «сказал бы», — потому что Тэхён не мог навернуться и сломать шею. Тэхён должен был жить вечно, со своими дурацкими шутками, айкосом и татуировками на икре. Должен был. И точка.       Четвёртый этаж. Дверь с облупившимся номером «42». Чонгук остановился перед ней, переводя дыхание, и постучал — сначала три коротких удара, их условный сигнал. Тишина. Он подождал несколько секунд и постучал снова, теперь уже громче, костяшками, чувствуя, как внутри нарастает волна чего-то тёмного и липкого. Тишина. Он приложил ладонь к двери, будто мог почувствовать через неё, есть ли кто-то по ту сторону, и позвал:       — Тэ! Открой! Я знаю, что ты там!       За дверью было тихо. Так тихо, что он слышал собственное дыхание — частое, сбитое после бега по лестнице.       В квартире Тэхён стоял босиком на холодном ламинате прихожей, не шевелясь, и смотрел в дверной глазок. Он видел Чонгука — искажённого линзой, вытянутого, как отражение в ложке, но всё равно узнаваемого до последней детали. Серый капюшон толстовки намок от дождя и облепил голову. Тёмные волосы прилипли ко лбу. Брови — одна из них, с пирсингом, — были нахмурены, и в этом хмуром выражении читалось всё сразу: тревога, злость, непонимание. Чонгук был зол. Тэхён видел это даже через искажённый глазок, даже в полумраке лестничной клетки. Зол — и пришёл сюда. За ним. Из-за него.       Ким отошёл от двери на шаг, прижимая ладонь ко рту, чтобы заглушить дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, а мысли неслись галопом, обгоняя друг друга и сталкиваясь, как испорченные кадры на таймлайне. Он пришёл. Он всё-таки пришёл. Блять. Зачем? Что мне ему сказать? Я не готов. Я не могу. Я сорвусь. Мы разругаемся. Снова. Как тогда на балконе, только хуже. Я скажу что-то не то, он скажет что-то не то, и мы... Он достаточно сильно себя накрутил за последние часы: сначала сбежал с пар, потому что не мог выносить сочувственных взглядов Юнги; потом пришёл домой, лёг на матрас и начал думать, а думать было нельзя, потому что каждая мысль вела к Чонгуку, а каждая мысль о Чонгуке вела к боли. Он убедил себя, что всё испортил. Ещё тогда, на балконе. Ещё раньше — может быть, в тот самый момент, когда сказал «я ревную». А может, ещё раньше — когда влюбился в лучшего друга и ничего с этим не сделал. Теперь Гук стоял за дверью и требовал ответа, а он не мог его дать.       — Тэхён! — голос Чонгука звучал громче, резче, и в нём уже слышались металлические нотки. — Я знаю, что ты дома! Юнги сказал, что ты ушёл! Открой дверь! Хватит ныкатся!       Тэхён вздрогнул и снова прильнул к глазку. Чонгук стоял всё там же, но теперь его лицо изменилось: тревога уступала место гневу. Настоящему, кипящему, тому самому, который Гук обычно выплёскивал на стримах, когда проигрывал катку. Он сейчас выбьет дверь. Он реально выбьет дверь. Он же занимался таэквондо. Он может. Блять, что мне делать? Открыть? Сказать «привет, извини, я трус»? Нет. Нет. Я не могу. Я не...       Глухой удар ногой в дверь. Тэхён отшатнулся, будто удар пришёлся не по дереву, а по нему самому. Дверь задрожала, но выдержала. Он стоял, вцепившись пальцами в край футболки, и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком. Страх. Стыд. Отчаяние. Всё смешалось в один неразборчивый коктейль, и он не знал, что с этим делать. Он не знал, как открыть дверь и не разрушить всё окончательно.       А потом его рука — будто чужая, будто кто-то другой дёрнул за ниточки, — потянулась к замку. Щелчок. Тэхён смотрел на свою руку, поворачивающую ручку, и не узнавал её. Что я делаю? Зачем? Я же не готов. Я же... Дверь открылась.       На пороге стоял Чонгук — злой, мокрый от дождя, с горящими глазами. Капюшон свалился с головы, волосы торчали в разные стороны, толстовка потемнела от влаги на плечах. Он смотрел на Тэхёна и не верил, что дверь наконец открылась. А Тэхён смотрел на него — и видел всё то, от чего бежал последние два дня. Видел беспокойство. Видел гнев. Видел что-то ещё — что-то, что он боялся назвать, потому что если назвать, то придётся с этим жить. И в тот же момент, повинуясь порыву — тупому, животному, паническому, — он схватился за край двери и попытался захлопнуть её перед носом Чонгука. Позорно. Трусливо. Как ребёнок, который прячется от взрослых. Потому что проще было закрыть дверь, чем встретиться с тем, что стояло за ней.       Но Чонгук оказался быстрее. Он выставил ногу вперёд, подставляя кроссовок под дверь, и та с глухим стуком ударилась о подошву. Чонгук навалился плечом, распахивая дверь настежь и заставляя Тэхёна отступить на шаг, потом ещё на шаг.       — Какого хуя, Тэ?! — голос Чонгука разнёсся по маленькой прихожей, отражаясь от стен, от шкафа с оторванной ручкой, от молчаливого кактуса на полке. Он переступил порог и оказался внутри, заполняя собой тесное пространство, заставляя Тэхёна пятиться. — Ты от меня бегаешь?! Что такое?! Ты не хочешь меня видеть?! Или, может, ты не хочешь со мной выступать?! А может быть, ты хочешь засунуть в пизду нашу дружбу?!       Тэхён попятился, мотая головой, чувствуя спиной приближающуюся стену прихожей. Он хотел ответить — что-нибудь резкое, колкое, в своём обычном стиле, — но слова застряли в горле. Он смотрел на Чонгука и чувствовал себя загнанным в угол. Вся его бравада, все его шутки — всё исчезло, оставив только голый, неприкрытый страх. Он развернулся и сделал шаг в сторону ванной, пытаясь сбежать — опять, снова, как на балконе, — но Чонгук не дал ему уйти. Гук схватил его за футболку — ту самую, с логотипом монтажной конференции, застиранную до дыр, — и резко потянул на себя. Тэхён пошатнулся, потерял равновесие и чуть не упал, но Гук удержал его, вцепившись в ткань так, что костяшки побелели. Они оказались лицом к лицу — ближе, чем когда-либо за последние дни, ближе, чем позволяли себе даже в лучшие времена. Чонгук чувствовал его дыхание на своей коже, видел каждую ресничку, каждую точку пирсинга в носу, каждую трещинку на пересохших губах. И Тэхён чувствовал всё то же самое: тепло, исходящее от разгорячённого тела Гука, запах дождя на его толстовке, его близость — острую, как лезвие.       — Ты хочешь знать, что такое?! — голос Тэхёна сорвался на крик, резкий и неожиданный даже для него самого. Он перестал пятиться. Что-то внутри него надломилось — то ли страх, то ли гордость, то ли та самая стена, которую он строил два года, — и слова полились сами, без контроля, без фильтра. — Ты хочешь знать, почему я сбежал?! Потому что я устал! Устал быть тем, кто всегда рядом, когда тебе хреново! Устал быть твоим личным психологом, твоей жилеткой, твоим «бро, пошли пожрём»! Где ты был, когда мне было хреново, а?! Где ты был, когда я не спал ночами и монтировал твои сраные стримы, чтобы ты выглядел круто?! Где ты был, когда я стоял на балконе и говорил тебе, что ревную, — ты просто смотрел на меня и молчал! Ты, бля, просто смотрел!       Каждое слово било наотмашь, и Чонгук чувствовал, как они врезаются в него — одно за другим, острые, несправедливые, но от этого не менее болезненные. Тэхён дышал тяжело, его грудь вздымалась, а глаза — красные, воспалённые — блестели от подступающих слёз. Он выглядел как человек, который слишком долго держал всё в себе и наконец сорвал клапан.       — Серьёзно?! Ты думаешь, я не знаю?! — заорал Чонгук в ответ, и его голос перекрыл голос Тэхёна. Его пальцы всё ещё сжимали футболку Кима, и он не отпускал, будто боялся, что тот снова сбежит. — Ты думаешь, я не заметил?! Ты думаешь, я не понимал, что ты там сидишь по ночам и монтируешь мои видео?! Я никогда тебя об этом не просил! Никогда! Ты сам это делал! Ты сам решил, что должен быть моим спасателем, а теперь обвиняешь меня в том, что я тебя не спас?! Ты хоть раз дал мне шанс?! Хоть раз сказал, что тебе хреново?! Ты всегда улыбаешься, Тэхён! Всегда! Даже когда у тебя кровь из носа течёт после драки, ты шутишь! Как я должен был понять, что тебе нужна помощь, если ты никогда её не просишь?!       Они стояли вплотную друг к другу, и воздух между ними искрил. Чонгук чувствовал, как сердце колотится где-то в висках, как кровь приливает к лицу, как собственные пальцы дрожат, сжимая футболку Тэхёна. Он не помнил, когда в последний раз так орал — может быть, никогда. Даже на стримах он так не орал.       — А ты? — Тэхён рванулся вперёд, сокращая расстояние до нуля, и теперь они стояли лоб в лоб, нос к носу, и Гук чувствовал горячий воздух от его слов на своих губах. — Ты сам-то что?! Ты сидишь в своей башне из слоновой кости, со своими тридцатью четырьмя тысячами подписчиков, и думаешь, что ты один такой страдающий! «Ой, меня отец не понимает, ой, у меня трудная жизнь, ой, я должен всем доказать!» А что ты кому доказал, а?! Что ты крутой стример?! Что ты можешь нажраться в хлам и блевать у клуба?! Что ты можешь вламываться к Чимину без стука и смотреть, как он дрочит Хосоку?! Эгоист! Ты хоть раз подумал, что у других тоже есть чувства?! Что у меня есть чувства?!       — Чувства?! — Чонгук почти выплюнул это слово. — Ты говоришь мне о чувствах?! Ты, который сбежал с балкона после того, как сказал, что ревнуешь?! Ты, который не отвечал на звонки, пока я через весь город ехал?! Ты, который пытался закрыть дверь перед моим носом минуту назад?! Ты говоришь мне о чувствах?! Да ты сам свои чувства хоронишь под дурацкими шутками и делаешь вид, что их нет!       — Потому что я не умею иначе! — закричал Тэхён, и его голос сорвался на последнем слове, превратившись в какой-то почти звериный всхлип. — Я не умею, бля, говорить о том, что у меня внутри! Я не умею просить о помощи! Меня никто никогда не учил! Я всю жизнь был тем, кто шутит, тем, кто развлекает, тем, кто всех веселит, и если я перестану шутить — кто я тогда?! Кому я нужен такой?! Тебе?! Тебе я нужен такой?! Скажи мне! Скажи прямо сейчас, глядя в глаза: ты хочешь быть со мной, когда я не в маске?! Когда я не «ку-ку, мой мальчик»?! Когда я просто Ким Тэхён, который не спит ночами и не знает, что делать со своей жизнью?!       Он замолчал так же резко, как начал. Его грудь вздымалась, руки дрожали вдоль тела, и по щекам — он сам не заметил, когда это началось, — текли слёзы. Он стоял перед Чонгуком, открытый, разбитый, беззащитный, и ждал ответа. Ждал приговора.       Чонгук смотрел на него, и его злость — та самая, которая только что кипела внутри, заставляя кричать, обвинять, сжимать кулаки, — вдруг схлынула, оставив только пустоту и что-то ещё. Что-то, что скручивало внутренности в тугой узел. Он видел перед собой не того Тэхёна, который всегда шутил, всегда смеялся, всегда был на шаг впереди в разговоре. Он видел Кима — настоящего. Того самого, которого никто не видел. И от этого зрелища — от этих красных глаз, от этих мокрых дорожек на щеках, от этих дрожащих губ — у него перехватило дыхание.       Он открыл рот, чтобы ответить, но не успел.       Тэхён дёрнулся вперёд — резко, отчаянно, почти неловко, — и обнял его. Крепко, до хруста в рёбрах, зарываясь лицом в мокрую от дождя толстовку, вжимаясь всем телом, будто хотел раствориться в Чонгуке без остатка. А потом — так же резко, не давая себе времени подумать, — он чуть отстранился, подался вверх и прижался губами к его губам.       Это был не поцелуй в привычном смысле. Просто прикосновение губ — сухих, потрескавшихся, солёных от слёз. Без языка. Без движения. Без всего, что обычно бывает в такие моменты. Только отчаянная, почти детская попытка сказать то, что он не мог выразить словами. Попытка, которая длилась несколько секунд и оборвалась так же внезапно, как началась.       — Прости, — выдохнул Тэхён ему в губы. — Прости меня, пожалуйста. Я знаю, что облажался. Я знаю.       Чонгук замер. Его тело окаменело. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Тэхён. Поцеловал. Его. В губы. После всего. После крика, после обвинений, после «ты эгоист» и «ты никогда не спрашивал». После «кому я нужен такой». После всего этого — поцелуй. И это не укладывалось в голове. Гук чувствовал, как внутри всё перемешивается: шок, страх, непонимание, и где-то глубоко под ними — то, чему он не мог дать названия. То, что он прятал так долго, что сам забыл о его существовании.       Его руки — те самые, которые только что сжимали футболку Тэхёна, — упёрлись в грудь Кима и толкнули. Не сильно. Но достаточно, чтобы тот отшатнулся на шаг. Чонгук смотрел на него — на его покрасневшие глаза, на дрожащие губы, на мокрые дорожки на щеках, — и чувствовал, как внутри рушится что-то большое и важное, чему он пока не мог дать названия.       — Я... — голос Чонгука сорвался. Он не узнал собственный голос. — Я не могу. Я не...       Он не закончил. Развернулся и вылетел за дверь, не закрывая её за собой. Его шаги — быстрые, тяжёлые, — загрохотали по лестнице вниз, затихая с каждым пролётом. Дверь осталась открытой. Из коридора тянуло сквозняком, и где-то внизу хлопнула подъездная дверь. Тэхён стоял посреди прихожей, глядя в пустой дверной проём, и чувствовал, как внутри всё рушится. Он поцеловал его. Он, бля, поцеловал его. После всего, что наговорил. После всех обвинений. После «ты эгоист». И Гук убежал. Не сказал ни слова. Просто убежал. Тэхён закрыл дверь — медленно, почти механически, — и сполз по ней спиной вниз, на холодный ламинат. Обхватил колени руками. Уткнулся в них лбом. Он не плакал — слёзы кончились. Просто сидел и смотрел в одну точку перед собой — на старый шкаф с оторванной ручкой, на гирлянды, которые всё ещё горели тёплым светом, — и думал о том, что он только что сделал. И о том, что теперь уже ничего не исправить.

🍦

Radiohead — How to Disappear Completely

Тэхён поднялся с пола не сразу. Какое-то время он ещё сидел, привалившись спиной к двери, и смотрел перед собой невидящим взглядом, чувствуя, как холодный ламинат вытягивает тепло из босых ног. Гирлянды на стене горели, но он их не замечал. Кактус на полке стоял, но он его не видел. Весь мир сузился до одной-единственной точки — до двери, за которой только что исчез Чонгук, — и в этой точке не было ничего, кроме звенящей, оглушительной тишины. Он поцеловал его. Он, бля, поцеловал его. После того, как кричал на него. После того, как обвинил в том, в чём тот не был виноват. После того, как пытался захлопнуть дверь перед его носом. После всего этого он взял и поцеловал его. И Чонгук убежал. И теперь Тэхён сидел на полу и не знал, что делать дальше.       Через какое-то время он заставил себя встать. Ноги затекли, спина ныла от долгого сидения в неудобной позе, но он не обращал на это внимания. Он прошёл на кухню — крошечный закуток, отделённый от комнаты барной стойкой, — и сел за стол. Тот самый стол, который папа когда-то смастерил сам и который теперь служил Тэхёну верой и правдой: на нём стоял ноутбук, когда он монтировал по ночам, на нём они с Чонгуком пили чай, когда работали над текстом, на нём сейчас лежала пустая пачка из-под рамёна, которую он забыл выкинуть. Он сел на старый деревянный стул с высокой спинкой, который слегка шатался, потому что одна ножка была короче, и достал из кармана айкос.       Щелчок. Жужжание. Оранжевый огонёк в полумраке кухни. Он затянулся, чувствуя, как пар заполняет лёгкие, и выпустил облачко белого дыма, которое медленно растаяло в воздухе. Руки дрожали. Он смотрел на них и думал о том, что эти руки только что обнимали Чонгука. Эти руки только что держали его за футболку. Эти руки только что... Он затянулся снова, глубже, и закашлялся. В горле запершило, но он не остановился.       Он курил одну за другой — методично, почти механически, — и смотрел в стену перед собой. А потом, сам того не заметив, начал вспоминать.       Два года назад. Первый день в универе. Он тогда тоже не спал всю ночь — монтировал рекламный ролик для пекарни, и оператор, которого наняла хозяйка, снимал так, будто у него в руках был отбойный молоток, а не камера. К утру Тэхён был никакой: красные глаза, мятая футболка, волосы торчат в разные стороны. Он даже не позавтракал — просто выпил холодный чай из вчерашней кружки и побежал на автобус. Первая лекция — «Основы устного перевода», аудитория 307. Он опоздал на десять минут, потому что заблудился в корпусе — все эти одинаковые двери и коридоры, — и когда наконец нашёл нужную аудиторию, то со всего размаха врезался в кого-то, кто одновременно с ним пытался протиснуться в одну и ту же створку двери.       — Блять! — вырвалось у Тэхёна, когда его лоб встретился с чужим лбом с глухим стуком. Он отшатнулся, потирая ушибленное место, и поднял глаза.       Перед ним стоял парень. Примерно его возраста, может, чуть младше. Тёмные волосы, падающие на глаза. Пирсинг в брови — стальная штанга, простая и грубая. Одет в чёрную майку и рваные джинсы. Выглядит так, будто тоже не спал всю ночь, но по другой причине. Он смотрел на Тэхёна исподлобья, и в его взгляде читалась смесь усталости и лёгкого раздражения.       — Ну и рожа у тебя довольная, — сказал парень хрипловатым голосом, потирая лоб.       Тэхён моргнул. Он ожидал извинений, может быть, вежливого «простите», но не этого. «Ну и рожа у тебя довольная». Это прозвучало так... буднично. Так, будто они уже были знакомы сто лет.       — А у тебя рожа такая, будто ты только что проиграл в онлайн-шутер и теперь хочешь кого-нибудь убить в реальной жизни, — ответил он прежде, чем успел подумать.       Парень замер. На секунду его лицо стало совершенно неподвижным, а потом — уголок его губ дрогнул вверх. Это была не улыбка даже, а так, намёк на неё, но Тэхён заметил. Парень явно не ожидал такого ответа.       — Я вообще-то проиграл. Три катки подряд. В одной из них мой тиммейт пошёл в атаку один против пятерых и слил нам игру. Я до сих пор в тильте, если честно. — Он помолчал. — Откуда ты знаешь?       — У тебя лицо задрота, — Тэхён пожал плечами. — Я иногда смотрю стримы на ютубе, когда не могу уснуть. Знаю это выражение. «Fucking trash team, ez». И ты такой злой, что хочешь провалиться сквозь землю, но вместо этого заходишь в следующую катку.       Парень посмотрел на него — теперь уже с интересом, не с раздражением. Что-то в его взгляде изменилось, будто он только что обнаружил в незнакомом человеке кого-то, кто говорил на его языке.       — Меня зовут Чонгук, — сказал он. — Чон Чонгук.       — Ким Тэхён. — Тэхён улыбнулся, забыв про ушибленный лоб. — И да, у меня всегда такая довольная рожа. Это врождённое.       — Я уже понял.       Они вошли в аудиторию вместе. Свободных мест было мало — первый день, все пришли вовремя, — и им пришлось сесть на последний ряд, плечом к плечу. Профессор что-то рассказывал про историю перевода, про Цицерона и Иеронима, про то, что перевод — это не просто перенос слов с одного языка на другой, а перенос смысла, но Тэхён не слушал. Он косился на парня рядом — на его профиль, на стальную штангу в брови, на то, как он хмурится, записывая что-то в тетрадь, — и думал: «Интересный чувак. Надо будет с ним ещё поговорить». Он не знал тогда, что этот «интересный чувак» станет его лучшим другом. Что он будет ждать его в парке с алкогольным мороженым. Что он будет драться за него во дворе универа. Что он будет стоять с ним на мосту под дождём. И что два года спустя он будет сидеть на кухне, курить один стик за другим и думать о том, как всё испортил.       Тэхён затянулся снова. Воспоминание было таким ярким, что он почти чувствовал запах той аудитории — старой мебели, книг, мела. Почти слышал голос профессора, бубнящего про Цицерона. Почти видел лицо Чонгука — удивлённое, с приподнятой бровью и дрогнувшим уголком губ. Тогда всё было просто. Тогда они были просто двумя студентами, которые столкнулись в дверях. Тогда он ещё не знал, что влюбится. Или знал? Может быть, знал с самого начала. Может быть, уже тогда, в ту самую секунду, когда их лбы столкнулись, что-то внутри него сказало: «Вот он». Но он не послушал. Или послушал, но не понял.       Он докурил очередной стик, выбросил его в пепельницу и достал новый. Руки всё ещё дрожали. Мысли всё ещё крутились. Он думал о том, что сказал Гуку сегодня. «Ты эгоист». «Ты никогда не спрашивал». «Ты думаешь только о себе». Он сам не верил в эти слова. Он выдумал их — выдумал, чтобы защититься, чтобы переложить вину, чтобы не признавать, что проблема в нём самом. Проблема была не в том, что Гук не спрашивал. Проблема была в том, что он, Тэхён, никогда не отвечал честно. Он всегда прятался за шутками. Всегда улыбался, даже когда внутри всё разрывалось на части. И теперь, после всего, что случилось, он сидел на кухне, курил и думал о том, что потерял единственного человека, который был ему по-настоящему дорог.       Телефон завибрировал на столе. Тэхён вздрогнул и посмотрел на экран. Сообщение. От Чонгука.       «Я не знаю, что сказать. Но я не хочу, чтобы ты думал, что я тебя ненавижу. Потому что это не так. Давай завтра поговорим нормально.»       Тэхён смотрел на экран, и внутри у него что-то медленно отпускало. Не до конца. Но достаточно, чтобы сделать вдох. Он не стал писать длинный ответ. Не стал извиняться — он сделает это завтра, глядя в глаза, а не в экран телефона. Он просто набрал: «Встретимся завтра вечером.»       И отложил телефон. За окном уже стемнело. Гирлянды всё так же горели. Кактус всё так же стоял на полке. А он всё так же сидел за столом, курил и думал о том, что завтра, в три часа, в аудитории 307, где всё началось два года назад, всё может закончиться. Или начаться заново.