Разгромлен моим соперником по хоккею/Pucked by my hockey rival

Дэвид сидел в своём временном офисе — небольшой комнате в их старой квартире, заставленной коробками с отчётами и хоккейными свитерами, — и смотрел на экран ноутбука с чувством близким к триумфу. Фонд рос. Не по дням, а по часам. Два новых спонсора, три гранта от спортивных организаций, пять молодых хоккеистов, которых они взяли под крыло. Доходы увеличились втрое за последний квартал, и Дэвид наконец мог позволить себе то, о чём мечтал — не просто деньги, а пространство. Для них. Для Оуэна и для себя. Он нашёл квартиру месяц назад. Трёхкомнатная, с панорамными окнами, видом на залив и кухней, где можно было готовить, не врезаясь локтями в стены. Она была в два раза больше их нынешней, в лучшем районе, с парковкой и консьержем. И она стоила столько, что Дэвид мысленно пересчитал свой бюджет три раза, прежде чем решиться - отец позволил ему жить самостоятельно, в том числе и в вопросе финансов. «Что ж, сын, если сам, то сам во всём, — сказал он. — Посмотрим, на сколько тебя хватит». Он купил её. Не спросив Оуэна. Теперь он сидел и прокручивал в голове варианты. Вариант первый: сказать прямо. «Оуэн, я купил нам новую квартиру. Да, я знаю, что не спросил тебя. Нет, ты не можешь отказаться». Плюсы: честно, быстро. Минусы: Оуэн взбесится, будет кричать, кидаться вещами (или чем-то потяжелее), и следующие две недели придётся спать на диване. Вариант второй: сделать вид, что это сюрприз. Привести его туда, сказать «смотри, что я нашёл», и сделать вид, что они просто смотрят квартиру. Плюсы: романтично. Минусы: Оуэн догадается, что Дэвид уже всё решил за них обоих, и разозлится ещё сильнее, потому что это манипуляция. А Оуэн ненавидел, когда им манипулируют. Вариант третий: организовать вечер, после которого Оуэн будет в таком состоянии, что согласится на что угодно, даже на переезд в Антарктиду. Плюсы: вероятность успеха высока. Минусы: требует тщательной подготовки. Дэвид улыбнулся и закрыл ноутбук. Он выбрал третий вариант, потому что Дэвид Голдсмит был не просто бизнесменом, не просто хоккеистом и не просто влюблённым парнем. Он был стратегом и не боялся сложных задач. И он собирался применить все свои навыки на этот раз. Он начал подготовку за три дня. Составил список дел, навёл порядок в квартире, хорошенько продумал все возможные варианты развития событий - в конце концов, не всегда задуманное идёт идеально. В пятницу, когда Оуэн уехал на тренировку, Дэвид заказал доставку из ресторана, который они любили, но не так давно не могли себе позволить. Стейки с идеальной прожаркой, креветки в винном соусе, картофель, запечённый с розмарином. Десерт — шоколадный фондан, в предвкушении которого Оуэн всегда закатывал глаза и тут же съедал до крошки. Дэвид расставил тарелки, разложил приборы, зажёг свечи. Оуэн вернулся, как всегда, уставший, с рюкзаком за спиной и мокрыми волосами после душа. — Что за запах? — спросил он, остановившись в прихожей, и его нос смешно дёрнулся. — Это… это не те стейки, о которых я говорил? — Те самые, — ответил Дэвид, выходя из кухни с бутылкой красного вина. — Ты говорил, что хочешь их попробовать. Я решил, что сегодня подходящий вечер. Оуэн снял куртку, подошёл ближе. Его зелёные глаза скользнули по столу, по свечам, по лицу Дэвида. — Ты что-то задумал, — сказал он настороженно, но без злости. — Ты всегда так выглядишь, когда задумал что-то, что мне может не понравиться. Или наоборот, очень понравиться. — Я просто всегда так выгляжу, — ответил Дэвид, чувствуя, как внутри закипает волнение. — Это моё лицо. — Ты приподнимаешь бровь, когда замышляешь пакость. Левую. Да-да, вот как сейчас! Дэвид заставил себя расслабиться. — Просто хочу сделать тебе приятно, Оуэн. Я не имею права? Оуэн смотрел на него ещё секунду, потом улыбнулся. Если бы не важный план, который надо отработать превосходно, Дэвид бы уже растёкся и пролился лужицей ему под ноги, не устояв перед этими очаровательными ямочками. — Имеешь, — сказал он, подходя к столу. — Но я слежу за тобой, учти. — Следи, — согласился Дэвид, открывая вино. — Я не против. Ужин прошёл идеально. Они говорили о хоккее, о новых игроках в команде Оуэна, о том, как Эмма получила грант и что мама чувствует себя лучше. Оуэн ел с аппетитом, иногда подкалывая Дэвида: — Хорошо, что ты не решил сам приготовить ужин: я помню твой омлет. Он был похож на пережаренный ковёр. — Во-первых, это был не ковёр или омлет, а яичница. Во-вторых, ты её съел и попросил добавки. — Я был голоден. — Ты всегда голоден, Сильверман. — Я растущий организм. — Тебе двадцать три. — Организм не знает, сколько ему лет. Он просто требует еды. Дэвид рассмеялся, наливая ему ещё вина. Оуэн пил легко, расслабленно, его щёки порозовели от тепла и алкоголя. — Ты сегодня странный, — сказал Оуэн, когда десерт был почти доеден. — Ты слишком внимательный. Что ты опять натворил? — Я всегда внимательный, — ответил Дэвид, убирая тарелку. — Я просто хочу, чтобы этот вечер был особенным. — Это всегда что-то особенное, — Оуэн взял его за руку поверх стола. — Мне не нужны свечи, чтобы знать, что ты меня любишь. Дэвид сжал его пальцы, чувствуя, как от этих простых слов внутри разливается тепло. — Я знаю, — сказал он. — Но мне нужно, чтобы ты кое-что понял. Ты слишком много работаешь. Ты не отдыхаешь. И я хочу сделать так, чтобы у тебя было место, где ты можешь просто… быть. Где тебе будет удобно. Где ты сможешь побыть сам с собой, когда захочешь и если захочешь. Он замолчал, понимая, что чуть не проговорился. Оуэн нахмурился. — Место? Какой-то другой дом? — Нет, — быстро сказал Дэвид. — Место, где ты можешь отдохнуть. Сейчас. В ванной. Я приготовил тебе ванну. — Ванну? — Оуэн поднял бровь. — Ты приготовил мне ванну? — Да. С пеной и солью. Ты говорил, что устал и мышцы ноют. Я подумал, что тебе понравится. Оуэн долго смотрел на него, потом медленно улыбнулся. — Ты действительно что-то задумал, — сказал он. — Но я не против. Пойдём. Голдсмит зашёл первым, добавляя горячей воды. Он проверил температуру трижды, добавил пену с лавандовым маслом, которое Оуэн любил, и поставил на бортик свечи — те же самые, что на столе. Когда Оуэн вошёл в ванную, он замер, глядя на это великолепие. — Ты… — начал он, но Дэвид перебил его поцелуем. — Молчи, — сказал Дэвид, прижимая его к себе, расстёгивая рубашку. — Молчи и позволяй себя любить. Он раздел Оуэна медленно, смакуя каждое движение. Сначала рубашка, которую Дэвид аккуратно повесил на крючок. Потом футболка — Дэвид коснулся губами родинки под глазом Оуэна. Потом джинсы, которые упали на пол, оставляя Оуэна в одних боксерах. — Такой красивый, — сказал Дэвид, проводя пальцами по его груди, по животу, по бёдрам. — Ты всегда был таким привлекательным для меня, Сильверман. С первой секунды, когда я тебя увидел. — Ты видел меня в раздевалке, — усмехнулся Оуэн. — Я был бледный, мокрый и испуганный. — И самый красивый из всех, кого я видел. Он помог Оуэну опуститься в ванну. Вода была тёплой, но не обжигающей, пена окутывала его тело, оставляя только голову над поверхностью. Дэвид сел на бортик, провёл пальцами по его волосам. — Я хочу, чтобы ты расслабился, — сказал Дэвид, опуская руку в воду, касаясь груди Оуэна. — Я хочу, чтобы ты доверился мне. — Я всегда тебе доверяю, — ответил Оуэн, запрокидывая голову. — Просто иногда ты слишком много думаешь и слишком сильно волнуешься обо мне. Дэвид улыбнулся, наклоняясь к его шее. Он целовал мокрую кожу, чувствуя, как пульсирует венка на шее Оуэна. — Сегодня я буду делать всё, что хочу, — прошептал Дэвид. — И ты не будешь возражать. — Это угроза? — спросил Оуэн, и его голос сорвался, когда Дэвид коснулся его под водой. — Можешь так думать, — хмыкнул Дэвид. Они целовались под плеск воды, скользкие, горячие, и Дэвид чувствовал, как его терпение иссякает. — Вставай, — сказал он наконец. — Идём в комнату. — Я весь мокрый, — попытался возразить Оуэн, но Дэвид уже протягивал ему полотенце. — Будем мокрыми вместе. Они оказались в спальне — тёмной, уютной, освещённой только сиянием уличных фонарей, просачивающимся сквозь неплотные шторы. Дэвид не включил свет. Он хотел, чтобы всё, что произойдёт сейчас, происходило в полумраке — так, чтобы чувства обострялись, чтобы каждый звук, каждое прикосновение значили больше. Он толкнул Оуэна на кровать. Не грубо, но настойчиво — так, чтобы тот понял: сегодня вечером инициативой полностью владеет не он. Оуэн упал на спину, раскинув руки, и посмотрел на Дэвида снизу вверх. Его зелёные глаза блестели в темноте, дыхание уже сбилось — от вина, от горячей ванны, от предвкушения. — Ты сегодня какой-то… — начал Оуэн, но Дэвид перебил его, нависая сверху. — Какой? — Властный, — выдохнул Оуэн. — Как в школе. Помнишь? — Помню, — Дэвид провёл пальцами по его груди, по влажной после душа коже. — Я всегда был таким с тобой. Просто раньше я притворялся. А теперь нет. Он наклонился, поцеловал его. Не нежно — требовательно, с языком, с лёгким прикусыванием нижней губы. Оуэн подался навстречу, но Дэвид прижал его к кровати, не давая двигаться. — Я сказал, сегодня я командую, — напомнил он, отрываясь от его губ. — Ты будешь делать то, что я говорю. Понял? Оуэн сглотнул. Его зрачки расширились, дыхание стало чаще. — Понял, — прошептал он. — Хороший мальчик, — Дэвид провёл большим пальцем по его нижней губе, чувствуя, как тот вздрагивает. — А теперь я хочу смотреть на тебя. Оуэн приподнялся на локтях. В полумраке его тело казалось вырезанным из первосортного мрамора — светлые волосы, широкие плечи, узкие бёдра. Дэвид не мог оторвать взгляда от линии его шеи, от того, как быстро он дышал. — Дэвид, — Оуэн потянулся к нему, но Дэвид перехватил его руки и завёл их над головой. — Я не закончил, — сказал он, и в голосе его послышалась металлическая нотка. — Лежи и не двигайся. Я хочу рассмотреть тебя. Он провёл пальцами по его груди — медленно, едва касаясь, от ключиц до живота. Кожа Оуэна покрылась мурашками, дыхание стало прерывистым. Дэвид чувствовал, как под его пальцами бьётся сердце — быстро, неровно. — Ты дрожишь, — заметил он. — Потому что ты… — Оуэн замолчал, закусывая губу. — Что я? — Ты сводишь меня с ума, — выдохнул Оуэн. Дэвид улыбнулся. Он опустил голову, поцеловал шею блондина — сначала нежно, потом более настойчиво, прикусывая кожу, оставляя следы. Оуэн выгнулся, но Дэвид не дал ему подняться — он прижал его бёдра к кровати своей ногой, фиксируя. — Сегодня ты будешь моим, — сказал Дэвид, поднимая голову. — Полностью. Ты понял? — Да, — прошептал Оуэн, и в его голосе не было ни тени сопротивления. — Повтори. — Я — твой, — сказал Оуэн громче, и его голос сорвался на стон, когда Дэвид коснулся его паха. Дэвид наклонился и поцеловал его грудь — сначала одну сторону, потом другую. Его язык скользнул по соску, и Оуэн вздрогнул, вцепившись пальцами в простыню. Дэвид не торопился. Он хотел запомнить каждое движение, каждый звук, который издавал Оуэн под ним. — Я люблю, когда ты стонешь, — завораживающим голосом сказал Дэвид, поднимая голову. — Ты всегда был таким чувствительным. Помнишь нашу первую ночь? Ты не мог сдержаться. — Ты был слишком хорош, — ответил Оуэн. — Ты и сейчас хорош. — Ещё лучше, — Дэвид опустился ниже, целуя его живот, его бёдра, нежную кожу на их внутренней стороне. — Я знаю твоё тело лучше, чем своё. Я знаю, где тебе нравится, когда я целую. Где — когда я кусаю. Где — когда я просто касаюсь. Он взял Оуэна в рот, чувствуя, как тот выгнулся с громким стоном. Дэвид двигался медленно, ритмично, то углубляясь, то отступая. Он знал, что Оуэн уже близок, знал, что его дыхание стало слишком быстрым, что его пальцы сжимают простыню, что он почти на грани. Он остановился в тот момент, когда понял, что Оуэн вот-вот кончит. Оуэн застонал — разочарованно, почти с отчаянием. — Нет, — выдохнул он. — Нет — что? — переспросил Дэвид, поднимая голову. Его глаза блестели в темноте. — Я хочу… — начал Оуэн, но Дэвид перебил его. — Я знаю, чего ты хочешь. Ты хочешь, чтобы я довёл тебя до конца. Ты хочешь кончить. Но не сейчас. — Дэв… — Оуэн пытался приподняться, но Дэвид надавил ему на плечи, возвращая на кровать. — Ты сказал, что будешь послушным, — напомнил он. — Ты передумал? Оуэн замолчал. Его глаза были тёмными, зрачки расширенными, в них плескалось желание и что-то ещё — доверие. Полное, безоговорочное. — Нет, — ответил он наконец. — Я не передумал. — Тогда лежи смирно, — Дэвид провёл пальцами по его щеке, потом с нажимом по шее, по ключицам, оставляя тонкие белые линии, которые тут же исчезали. Голдсмит взял с тумбочки смазку — холодную, контрастирующую с их нагретыми телами. Нанёс на пальцы, медленно, демонстративно. — Ты знаешь, что я сейчас сделаю, — сказал Дэвид, глядя ему в глаза. — Ты готов? Оуэн кивнул. Он прикусил губу, и Дэвид видел, как его дыхание замерло в предвкушении. Дэвид начал готовить его медленно, вводя по одному пальцу, давая Оуэну привыкнуть. Он чувствовал, как его тело напрягается, потом расслабляется, принимая его. Каждый его вздох, каждый стон были музыкой для Дэвида. — Прекрасно, малыш, — прошептал он, добавляя второй палец. — Ты так хорошо принимаешь меня. Он добавил третий палец, и Оуэн выгнулся, издав громкий стон. Дэвид чувствовал, как его терпение иссякает, как тело требует большего. — Ты готов? — спросил он, нанося смазку на себя. — Да, — выдохнул Оуэн. — Давно. Дэвид вошёл в него одним движением — медленно, но глубоко, заполняя его целиком. Оуэн вскрикнул — не от боли, от переполняющих ощущений. Дэвид замер, давая ему привыкнуть, чувствуя, как его тело дрожит вокруг него. — Смотри на меня, — сказал Дэвид. — Не закрывай глаза. Оуэн открыл глаза, встретил его взгляд. В них было всё: толика боли, наслаждение, доверие и любовь. — Я люблю тебя, — прошептал Дэвид. — Я люблю тебя, — ответил Оуэн. Дэвид начал двигаться. Сначала медленно, глубоко, чувствуя каждое движение. Потом быстрее, жёстче, сбивая дыхание. Его пальцы сжимали бёдра Оуэна, оставляя красные следы. Он управлял ритмом, заставляя Оуэна ждать, когда ускорится, когда замедлится. — Быстрее, — простонал Оуэн. — Я решаю, — ответил Дэвид, наклоняясь и целуя его в шею. — Ты хочешь быстрее? — Да, — выдохнул Оуэн. — Тогда скажи это, — Дэвид ускорился, но ещё не до предела. — Попроси вежливо. — Ещё… дай мне ещё… — хриплый стон сорвался с губ доведённого почти до крайности парня. — Вежливо, Оуэн, не требовательно, — неумолимо произнес Дэвид низким бархатным голосом прямо ему в ухо. — Ты помнишь, кто здесь сейчас главный? Попроси меня так, чтобы я не смог отказать тебе. Каждая клеточка тела Оуэна растворилась в ощущении сладкого бессилия, невозможности сопротивляться и острого желания полностью отдаться своему... своему... — Пожалуйста, дай мне ещё... Пожалуйста, капитан... У Дэвида закружилась голова. Брюнет почувствовал, как напряжение стремительно нарастает. Он ускорился, двигаясь с такой силой, что кровать скрипела под ними. Оуэн вцепился пальцами в его спину, царапая, его голос сорвался, становясь почти криком. — Не сдерживайся, — сказал Дэвид, чувствуя, как его собственное возбуждение настигло своего пика. — Я хочу слышать тебя. Оуэн выгнулся, изливаясь. Дэвид кончил следом — с такой силой, что его тело пронзила судорога. Он упал на Оуэна, тяжело дыша. — Чёрт, — выдохнул Оуэн. — Чёрт, Дэв. — Молчи, — ответил Дэвид, целуя его в лоб. — Просто лежи. Он перекатился на спину, притягивая Оуэна к себе. Тот уткнулся носом в его грудь, обнял, безуспешно стараясь восстановить дыхание. Они молчали, выводили кончиками пальцем узоры по влажной коже друг друга, чувствуя, как постепенно остывает накал и как постепенно безумное напряжение сменяется теплыми волнами покоя. — Дьявол, Дэвид, ты почти убил меня. Но это точно не было просто «хотеть сделать приятно», — сказал Оуэн через минуту. — У тебя был план. — Какой план? — спросил Дэвид, невинно хлопая глазами в темноте и втайне скрестив пальцы. — Не морочь мне голову, — усмехнулся Оуэн. — Ты сначала меня накормил, потом искупал, потом трахнул так, что я ничего не соображаю. А теперь ты скажешь что-то важное, и я соглашусь, потому что у меня мозги отключились. — Ты слишком умный, Сильверман. — Я знаю. И я знаю тебя. Говори уже. Дэвид сделал глубокий вдох. Настал момент, которого он боялся и ждал одновременно. — Я купил нам новую квартиру, — сказал он. — Большую. С видом на залив. Я не спросил тебя, потому что хотел сделать сюрприз. И теперь я не знаю, как сказать тебе это так, чтобы ты меня не придушил. Он замолчал, ожидая взрыва. Оуэн открыл глаза. Посмотрел на него. Потом медленно приподнялся на локте. — Ты купил нам квартиру, — повторил он. — Да. — Без меня. — Да. — И ты думал, что если сначала меня как следует трахнешь, я не буду злиться? Дэвид замер. В голосе Оуэна не было злости — только удивление, смешанное с чем-то странным. С весельем. — Я не… — Ты хитрый, — парень хмыкнул. — И я не злюсь. — Что? — Дэвид не поверил своим ушам. — Ты купил нам квартиру, — повторил Оуэн. — Большую. С видом на залив. Ты сделал это для нас. Я не буду злиться на то, что ты хочешь безопасности и своего дома. — Но я не спросил тебя… — А ты должен был? — Оуэн усмехнулся. — Дэвид, я знаю тебя. Ты планируешь всё до мелочей. Если ты купил квартиру, значит, это оправданно. И я не против переехать, если там будешь ты. Дэвид смотрел на него, не веря своим глазам. — Ты правда не злишься? — Я правда не злюсь, — ответил Оуэн. — Но если ты когда-нибудь снова решишь, что мне можно подсовывать подобные сюрпризы после секса, я заставлю тебя узнать, каково жить без секса вовсе. Дэвид расхохотался — от облегчения, от счастья, от того, что этот невероятный человек был его. — Договорились, — сказал он, притягивая Оуэна к себе. — А теперь… хочешь увидеть нашу новую квартиру? — Завтра, — сказал Оуэн, уткнувшись носом ему в ключицу. — Сейчас я хочу спать. — Я люблю тебя, Оуэн Сильверман. — Я знаю, Голдсмит. Я знаю. Переезд начался с того, что Оуэн заявил, что у него «всего три коробки». Через три часа Дэвид понял, что это была ложь, сравнимая по масштабу с мировыми заговорами. — Сильверман, — сказал Дэвид, стоя в центре их старой квартиры, окружённый коробками, пакетами и какой-то подозрительной конструкцией, которая, по словам Оуэна, была «спортивным тренажёром». — Сколько раз ты сказал, что у тебя «всего три коробки»? — Это было добросовестное заблуждение, — ответил Оуэн, сидя на одной из них и жуя яблоко. Дэвид хотел ответить, но сдержался. Он взял одну из коробок и написал на ней «Носки Оуэна». Потом вторую, с его хоккейной экипировкой. Третью, с той самой «конструкцией». В итоге у них вышло шестнадцать коробок, три сумки и один старый телевизор, который Оуэн отказался выкидывать, потому что «он ещё работает». — Это даже не телевизор, — сказал Дэвид, глядя на ящик с кинескопом. — Это музейный экспонат. — Он работает, — повторил Оуэн. — И я на нём смотрел хоккей, когда был здесь совсем один. — Твоя ностальгия займёт три квадратных метра в новой квартире. — Значит, ностальгия будет жить в моём кабинете. — У тебя нет кабинета. — Будет. Они погрузили вещи в машину — новую, которую Дэвид купил в прошлом месяце, чтобы возить Оуэна на тренировки. По дороге Оуэн смотрел в окно и молчал. Дэвид знал, что это его способ переваривать перемены. — Ты как? — спросил Дэвид. — Нормально, — ответил Оуэн. — Просто не верится. Я всю жизнь жил в маленьких квартирах. Сначала с мамой и Эммой. Потом один. А теперь… это. — Ты заслуживаешь большего, — сказал Дэвид. — Ты заслуживаешь всего. Оуэн повернулся к нему. В его глазах блеснуло что-то влажное, но он улыбнулся. — Так вышло, что я заслуживаю тебя, и это самое главное, — сказал он. — А остальное — мелочи. Новая квартира встретила их светом и простором. Панорамные окна открывали вид на залив, солнце заливало гостиную золотом. Оуэн остановился в центре и медленно повернулся, оглядываясь. — Это… она огромная, — сказал он. — Ага, — согласился Дэвид. — И дорогая. — Очень дорогая, — Голдсмит кивнул. — Но мы можем себе это позволить. Оуэн подошёл к окну, коснулся пальцами стекла. — Знаешь, я никогда не думал, что буду жить в таком месте, — сказал он. — С таким человеком. С тобой. Дэвид подошёл, обнял его со спины, уткнулся носом в плечо. — А я всегда знал, — сказал он. — С первой секунды, когда увидел тебя в раздевалке. — Ты тогда сказал, что я не похож на хоккеиста. — Ты и не был похож. Ты был похож на того, кто просто вошёл и украл моё сердце. Оуэн фыркнул, но в его голосе звучала теплота. — Ты смотришь слишком много романтических фильмов. — Я смотрю только те, которые выбираешь ты. — Дэвид, — Оуэн повернулся к нему, — если ты сейчас скажешь ещё что-то пафосное, мои глаза закатятся дальше Венеры. — Я серьёзно, — сказал Дэвид. — Ты — лучшее, что случилось со мной. И я хочу, чтобы у тебя было всё. Даже если это значит, что я должен покупать тебе квартиру, не спрашивая и осознавая возможные последствия. Оуэн посмотрел на него долгим взглядом, потом улыбнулся — искренне, широко. — Я люблю тебя, дурак, — сказал он. — Я знаю. Я тоже тебя люблю. Они стояли у окна, обнявшись, и смотрели на залив. Впереди был целый день распаковки, споров о том, куда поставить тренажёр, и вечернего похода в магазин за шторами. Но это не имело значения. В первой коробке, конечно же, оказались носки Оуэна. Тридцать пар и два без пары. Разных цветов, размеров, некоторые — с дырками. — Сильверман, — сказал Дэвид, держа в руках зелёный носок с дырой на пятке, — зачем тебе тридцать пар носков? Некоторые с дополнительной вентиляцией, кстати. — Я люблю носки, — ответил Оуэн, раскладывая их по ящикам комода. — Это моя слабость. А этот подходит к моим глазам. — Твоя слабость — оставлять их в холодильнике. — Это была проверка. Я уже говорил. Я проверял твою реакцию на нестандартные ситуации. — Моя реакция тебе известна: я выкинул тот носок. — Значит, тест пройден. Ты умеешь избавляться от мусора. Это важно в отношениях. Дэвид засмеялся, обнял его, прижимая к себе. — Я избавлюсь от всего мусора этого мира, Сильверман. Кроме тебя. — Это был комплимент? — Это было обещание. Они стояли посреди новой квартиры, окружённые коробками, носками и пахнущими краской стенами, и смеялись. Они были счастливы. И это было важнее любых квадратных метров.