Пeпельнaя клятва

            Месяц пятый.                Лето пришло на пустошь незаметно.                Ещё вчера, казалось, ветер носил по двору прошлогоднюю листву, а земля была серой и скупой на зелень — и вдруг всё взорвалось красками. Трава полезла отовсюду, упрямая, высокая, по пояс, и Герин, выходя по утрам за дровами, продирался сквозь неё, как сквозь море. Старая ива у кладбища покрылась серебристой листвой и теперь шумела на ветру не сухо и скорбно, а полнозвучно, почти весело. Даже мёртвая деревня ожила — не людьми, нет, но птицами, которые вили гнёзда под крышами заброшенных домов, и лисами, которые выводили потомство в одичавших садах, и бабочками, которые тучами кружили над цветущим чертополохом.                Герин смотрел на всё это и не узнавал мира, в котором жил пятый месяц подряд.                Он помнил, как впервые въехал в эту деревню — полгода назад, осенью, с королевским приказом в сумке и с камнем на сердце. Тогда пустошь казалась ему краем света, а дом некроманта — логовом зверя. Теперь он просыпался под крышей этого дома, и ему не хотелось уезжать. Теперь он знал, где лежит каждая половица и как скрипит каждая дверь. Знал, что третья ступенька на крыльце шатается, а утром надо подпереть ставни, потому что ветер бьёт в окно и мешает работать. Знал, что воробьи в клетке — давно не те, что были в первый день: Элиас менял их время от времени, когда старые рассыпались в прах, и новых поднимал так же буднично, как другой человек заводил бы часы. Герин даже дал им имена: того, что побольше, звал Бертраном, того, что поменьше — Отто. Элиас, услышав это, сначала изумлённо моргнул, а потом расхохотался — тем самым смехом, который всё ещё звучал хрипловато и непривычно, но теперь раздавался чаще.                — Вы дали имена дохлым воробьям, — сказал он, отсмеявшись. — Советник, вы не находите это несколько… странным?                — Я живу в доме некроманта пятый месяц, — парировал Герин. — У меня сместились представления о странности.                И это было правдой. Сместилось всё.                Они сидели на крыльце — теперь это вошло в привычку. Вечера стали длинными, тёплыми, и уходить в дом раньше темноты казалось почти кощунством. Элиас приносил из подпола бутылку вина — не столетнего, как в первый раз, а попроще, но всё равно хорошего, — и они пили по очереди из глиняных кружек, глядя, как солнце садится за старую иву. Разговоры текли лениво, без цели и без направления, и в этом была особая прелесть: не надо было ничего доказывать, не надо было держать лицо, не надо было бояться неосторожного слова. Просто два человека на краю мира, которым хорошо вместе.                В один из таких вечеров Герин набрался смелости спросить о том, что давно его мучило.                — Как это — умирать?                Элиас, подносивший кружку к губам, замер. Потом медленно опустил руку и посмотрел на Герина долгим, оценивающим взглядом.                — Вы правда хотите знать?                — Иначе бы не спрашивал.                Элиас кивнул, скорее себе, чем ему. Отставил кружку. Скрестил руки на коленях и долго смотрел на закат — на оранжевые и розовые полосы, расползающиеся по небу, как синяки.                — Это не страшно, — сказал он наконец. — По крайней мере, не так страшно, как вам кажется. Сама смерть — это мгновение. Короткое. Резкое. Боль приходит в самый последний миг, когда плоть уже не может держать душу и начинает рассыпаться. Это похоже на ожог — только не снаружи, а изнутри. Каждая клетка горит, и ты чувствуешь это всем телом, каждой жилой, каждой костью. А потом — тишина.                — А потом?                — А потом — я просыпаюсь. — Элиас чуть усмехнулся. — Знаете, это самое мучительное. Не умирать — возвращаться. Ты только что был ничем. Покоем. Тишиной. И вдруг — бац! — ты снова здесь. Снова тело. Снова боль. Снова свет, который режет глаза. Снова воздух, который обжигает лёгкие. Снова думать, дышать, существовать.                Герин слушал и пытался представить. Не мог. Его разум отказывался принимать это — триста сорок два раза, четыреста, тысячу? Каждую смерть Элиас помнил. Каждое воскрешение. И каждое приносило с собой не облегчение, а новую порцию усталости.                — Я боялся боли первые раз сто, — продолжал некромант. — Кричал. Умолял. Пытался не умирать. А потом понял: бояться бессмысленно. Боль всё равно придёт. И уйдёт. Как волна. Если не сопротивляться — она проходит быстрее. Я научился расслабляться в момент смерти. Отпускать. Это похоже на то, как ныряешь в глубину: чем больше борешься с водой, тем сильнее она тебя душит. А если довериться — выносит обратно.                — Но зачем? — вырвалось у Герина. — Зачем вообще возвращаться, если это так мучительно?                Элиас повернулся к нему. В глазах его стояли багровые отблески заката, и они делали лицо странно-уязвимым, почти юным.                — А куда мне деваться? — спросил он тихо. — Там, за гранью, меня никто не ждёт. Я пробовал не возвращаться — несколько раз. Лежал во прахе и думал: «Всё, хватит. Остаюсь здесь». Но амулет вытаскивает обратно. Он не спрашивает. Он просто делает свою работу. Я для него — якорь, а он для меня — тюремщик.                — И вы никогда не думали разбить его?                — Думал. — Элиас коснулся груди, где под рубахой висел тёмный камень. — Каждый день думаю. Но… — Он осёкся. — Наверное, я всё ещё на что-то надеюсь. Глупо, да?                Герин не ответил. Он смотрел на закат и думал о том, что перед ним сидит человек, который умирал больше трёхсот раз и всё ещё надеется. На что? На кого? На него? Он вспомнил их первый вечер, свечу, поцелуй — тот самый, холодный и формальный, — и внутри что-то сжалось. Он тогда не просто обидел человека. Он предал надежду. Ту самую, последнюю, которая держала его на плаву все эти годы.                — Я должен извиниться, — сказал Герин глухо.                — За что?                — За тот поцелуй. За то, как я его сделал. Вы были правы: я не вложил в него ничего. Я просто хотел побыстрее отделаться. Я не думал о вас. Я думал только о том, как мне противно.                Элиас долго молчал. Потом взял кружку и отпил глоток — медленно, задумчиво.                — Я знаю, — сказал он. — Я знал это с самого начала. Я не в обиде.                — Но вы ждали другого.                — Ждал. Но это не ваша вина. Я сам назначил цену. Я мог попросить золото. Мог попросить земли. Мог попросить что угодно — а попросил то, что нельзя купить. И получил подделку. Это урок. Мне полезно иногда вспоминать, что я не могу получить всё, что хочу.                — Вы не пробовали попросить ещё раз?                Элиас повернулся и посмотрел на него. В глазах мелькнуло что-то — не надежда, нет, скорее осторожное, почти испуганное удивление, — и тут же погасло.                — Нет, — сказал он. — Второй раз я просить не буду. Это было бы унизительно.                — Даже если бы ответ мог быть другим?                — Даже если. — Элиас отвернулся. — Я слишком хорошо знаю, что такое быть отвергнутым, советник. Я не напрашиваюсь.                Герин хотел сказать что-то ещё — может быть, признаться, что ответ уже другой, что он сам не знает, когда это случилось и почему, — но слова застряли в горле. Он смотрел на тонкий профиль, на чёрные волосы, на бледную шею, на жилку, бьющуюся под ухом, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не страсть. Не желание. Что-то тихое, ровное, надёжное, как пламя свечи. Но сказать об этом вслух он не решился.                Разговор перешёл на другое. Элиас спросил о королевской службе — как Герин стал советником, почему выбрал эту стезю. И вот тут настала его очередь открывать старые раны.                — Я пошёл служить короне в шестнадцать лет, — начал Герин, глядя в кружку. — До этого я жил в северном поместье, с семьёй. Отец был военным в отставке, мать — дочерью торговца. Нас было четверо детей: я, старшая сестра и двое младших братьев. Мы жили тихо, никого не трогали. Думали, что война далеко. Что нас это не коснётся.                — Но коснулось, — сказал Элиас не вопросом — утверждением.                — Коснулось. Когда мне было шесть лет, в поместье пришёл маг. — Герин произнёс это слово с трудом, будто выталкивая его из горла. — Он был странствующим колдуном, как он сам себя называл. Попросился на ночлег. Отец — он всегда был добрым, слишком добрым — пустил его. Накормил. Дал комнату. А ночью маг вырезал всех.                Он замолчал. Рука, державшая кружку, побелела на костяшках. Элиас сидел неподвижно, не перебивая, и только взгляд его стал каким-то очень внимательным, очень тихим, как у человека, который слушает не ушами — всем существом.                — Я не знаю, зачем он это сделал, — продолжил Герин. — Может, ему нужна была кровь для ритуала. Может, он просто был безумен. А может, и то и другое. Я выжил чудом: мать упала на меня, прикрыв собой, и маг не заметил ребёнка под трупом. Я лежал под ней всю ночь, пока солдаты из соседнего гарнизона не пришли по вызову. Они нашли меня — перемазанного кровью, обезумевшего, но живого. Мага не поймали. Он ушёл. И я никогда не узнал его имени.                — И поэтому вы ненавидите магов, — тихо сказал Элиас. — Всех без разбора.                — Да. Я рос с этой ненавистью. Она заменила мне семью. Она дала мне цель. Я поступил на службу, поднялся до советника, и каждая казнь, каждый допрос были для меня глотком мести. Я думал, что борюсь со злом. А теперь понимаю, что просто топил горе в чужой крови.                Элиас медленно поставил кружку. Повернулся к Герину всем корпусом — не изучающе, как раньше, а как-то иначе. Теплее. Ближе.                — Я не тот маг, — сказал он. — Я никогда не убивал ради забавы. Я даже людей не убивал — только поднимал тех, кто уже умер. Но если вам нужно ненавидеть меня, чтобы справиться с прошлым, я пойму.                — Мне не нужно, — ответил Герин, и голос его прозвучал глухо, но твёрдо. — Я уже понял, что вы — не он. Вы никого не вырезали. Вы просто хотите, чтобы вас не трогали. Это разные вещи.                — Но ваша ненависть…                — Она уходит. — Герин поднял глаза. — Медленно, но уходит. Раньше я думал, что она — часть меня. Что без неё я перестану быть собой. А теперь смотрю на вас и понимаю: я могу быть собой и без ненависти. И это самое страшное.                — Почему страшное?                — Потому что тогда мне придётся признать, что я потратил двадцать лет жизни на то, что не имело смысла.                Элиас долго смотрел на него. Потом вдруг улыбнулся — не горько, не насмешливо, а так, как улыбаются старым друзьям, которые только что сказали очевидную глупость.                — Это не потраченные годы. Это дорога, которая привела вас сюда. Если бы вы не служили короне, вы бы не пришли ко мне в первый раз. Если бы вы не пришли ко мне в первый раз, вы бы не сидели здесь сейчас. Всё имеет смысл, советник. Просто иногда этот смысл виден не сразу.                Герин хотел ответить — и не смог. Слова застряли в горле, потому что внутри что-то дрогнуло и сдвинулось. Он смотрел на Элиаса, на его спокойное лицо, на тени под глазами, на чёрные пряди, выбившиеся из хвоста, и думал: как ты можешь быть так добр ко мне после всего, что я сделал? Но вслух не сказал ничего. Просто кивнул и отвернулся к закату.                Они допили вино в молчании. Но это молчание было тёплым.               

***

               На следующий вечер к разговору присоединилась дохлая крыса.                Герин сидел за столом и пытался читать старый трактат по фортификации — одну из немногих книг, которые он привёз с собой и ещё не выучил наизусть, — когда из подпола вылез Элиас. Вид у него был уставший, но довольный, а в руках он держал что-то серое, мохнатое и несомненно мёртвое.                — Знакомьтесь, — сказал он, водружая тушку на стол. — Это Грета.                — Грета? — Герин отложил книгу и уставился на крысу. Крыса была крупной, с облезлым хвостом и остекленевшими глазами. — Вы дали ей имя?                — А вы дали имена воробьям.                — Воробьи — другое дело. Они милые.                — Грета тоже милая. — Элиас погладил крысу по голове, и та вдруг дёрнула усами. Герин вздрогнул, но тут же одёрнул себя: пора бы уже привыкнуть. — Она будет танцевать.                — Что — простите?                — Танцевать. Смотри!                Элиас отступил на шаг, щёлкнул пальцами, и крыса встала на задние лапы. Герин смотрел, не в силах отвести взгляд. Крыса, только что бывшая дохлым комком шерсти, теперь перебирала лапками и раскачивалась из стороны в сторону, будто пританцовывая под неслышную музыку. Движения её были неуклюжими, но в этой неуклюжести сквозило что-то настолько нелепое и жизнерадостное, что Герин неожиданно для себя хмыкнул. Крыса сделала пируэт, запнулась о собственный хвост и шлёпнулась на бок, задрав лапки кверху.                Герин рассмеялся. Сначала тихо, потом — в полный голос, откинувшись на спинку стула.                — Это самое нелепое зрелище, которое я видел в жизни, — выдавил он сквозь смех.                — Подождите, это ещё не всё. — Элиас снова щёлкнул пальцами, и крыса вскочила, как ни в чём не бывало, и принялась выделывать коленца, стуча хвостом по столу в ритме, который Герин не слышал, но начинал угадывать.                — Откуда вы знаете, как танцуют крысы?                — Я не знаю. Я импровизирую. У них нет хореографов. Зато у них есть я.                Крыса тем временем вошла во вкус: она кружилась, приседала, подпрыгивала, размахивала хвостом, как дирижёрской палочкой. Герин смеялся уже без остановки — тем глубоким, очистительным смехом, который приходит редко и смывает с души всю накопившуюся усталость. Он не помнил, когда смеялся так в последний раз. Может быть, никогда. Уж точно не в этом доме.                — Элиас, — сказал он, отсмеявшись и вытирая выступившие слёзы. — Элиас, это потрясающе.                И осёкся.                Он впервые назвал его по имени — не «некромант», не «колдун», не «вы». Просто «Элиас». Имя сорвалось с языка само, естественно, как дыхание, и Герин даже не сразу заметил это. Заметил — по тому, как изменилось лицо некроманта. Тот замер на полуслове, забыв о крысе, и смотрел на Герина так, будто тот сказал что-то невероятное. Что-то, чего он не слышал уже сто лет.                — Что? — спросил Герин, всё ещё улыбаясь.                — Ничего. — Элиас отвёл глаза, но на губах его мелькнула улыбка — на этот раз не горькая и не усталая, а почти счастливая. — Просто… так меня давно никто не называл. Только «эй, ты» и «колдун проклятый». А вы — по имени. Это… приятно.                — Я могу перестать, если вам не нравится, — сказал Герин, хотя понимал, что нравится.                — Нет. Не переставайте.                Крыса, забытая обоими, всё ещё пыталась танцевать, но заклятие понемногу слабело, и движения её становились всё более рваными и дёргаными. В конце концов она замерла в нелепой позе — одна лапка вверх, хвост крючком — и завалилась на бок. Элиас подхватил её, погладил и положил на полку, рядом с воробьями.                — Спокойной ночи, Грета, — сказал он.                — Спокойной ночи, Грета, — эхом повторил Герин, и они переглянулись и снова рассмеялись — теперь уже вместе.                В этот вечер Герин долго не мог уснуть. Он лежал в темноте и думал о том, что только что смеялся в доме некроманта над дохлой танцующей крысой, и это было самым естественным, самым нормальным событием за последние несколько месяцев. Ещё полгода назад он счёл бы это кощунством. Ещё полгода назад он сам себе не поверил бы. А теперь — лежит и улыбается в потолок.                С этой мыслью он наконец провалился в сон — глубокий, спокойный, без сновидений.               

***

               К середине пятого месяца Герин перестал врать себе.                Правда была неудобной, неловкой, почти постыдной, но отрицать её дальше не имело смысла. Он ждал. Не освобождения от браслета, не возвращения в столицу, не возобновления карьеры. Он ждал, когда Элиас сделает первый шаг.                Сначала это ожидание было тревожным. Герин помнил условие сделки: некромант обещал не прикасаться к нему без согласия. И держал слово — с той самой ночи, когда браслет защёлкнулся на запястье, Элиас ни разу не нарушил дистанции. Ни единого случайного касания. Ни единого намёка. Он был вежлив, предупредителен, иногда — почти по-дружески тёпл, но не более. И поначалу Герина это устраивало.                Теперь — нет.                Он ловил себя на том, что разглядывает Элиаса. Те самые долгие, изучающие взгляды, которые раньше его так раздражали, теперь как будто поменяли направление: теперь Герин смотрел, а Элиас — нет. Вернее, Элиас по-прежнему смотрел, но теперь его взгляды были другими — не анатомическими, а какими-то отстранёнными, почти тоскливыми. Словно он уже всё для себя решил и больше ни на что не надеялся.                Это бесило.                Герин замечал собственное раздражение и пытался с ним бороться. Он говорил себе: ты сам виноват. Ты сам поставил эту стену — в первый же вечер, первым же поцелуем. Ты сам показал ему, что он тебе противен. Чего ты ждёшь? Что он забудет? Простит? Бросится тебе на шею? У него было сто лет одиночества, чтобы научиться не ждать от людей ничего хорошего. И ты отлично подтвердил его правоту.                Но голос разума не помогал. Герин продолжал ждать. И с каждым днём ожидание становилось всё более мучительным — потому что надежда, которую он сам в себе взрастил, требовала выхода.               

***

               Вечер был душным, пахло грозой. Солнце село в тяжёлые тучи, и воздух стал густым, почти осязаемым. Они сидели за столом, ужинали молча — Герин приготовил кашу, самую обычную, с сушёными травами, — и где-то вдалеке уже погромыхивало. Элиас выглядел особенно уставшим: он вернулся из лаборатории позже обычного, едва волочил ноги, и за столом сидел, подперев голову рукой.                — Элиас, ты опять перерабатываешь, — сказал Герин. — Когда-нибудь ты рухнешь прямо в своём подполе, и я тебя не найду.                — Не рухну, — отозвался Элиас. — Я живучий.                — Это не повод испытывать свой организм на прочность.                — Организм всё равно бессмертный. Что ему сделается?                — Ты ему хотя бы отдых давай. И нормальную еду. Ты опять не обедал?                Элиас отвёл глаза, и Герин понял, что попал в точку. Некромант действительно забывал есть, когда увлекался работой, — Герин замечал это уже не в первый раз.                — Я не голоден, — пробормотал Элиас.                — Элиас, ты не голоден, потому что твой желудок забыл, что такое еда. — Герин пододвинул тарелку ближе. — Ешь.                Элиас поднял на него взгляд. В глазах мелькнуло что-то похожее на удивление пополам с благодарностью.                — Вы заботитесь обо мне, — сказал он. — Уже не в первый раз.                — Я просто хочу, чтобы сделка была выполнена до конца. Если ты помрёшь — пусть даже временно, — кто будет снимать браслет через полтора месяца?                — Ах, сделка. — Элиас кивнул с лёгкой, едва уловимой усмешкой. — Конечно. Забота о ближнем, продиктованная исключительно контрактными обязательствами.                — Именно.                Они помолчали. Где-то вдалеке ударил гром — первый, пробный, ещё не страшный. Герин смотрел на Элиаса и чувствовал, как внутри растёт странное напряжение — не злость, не тревога, а что-то другое, похожее на предвкушение. Или страх.                — У тебя воротник перекосился, — сказал он вдруг.                Элиас опустил глаза и поправил ткань, но не совсем верно. И Герин, не подумав, потянулся через стол и поправил воротник сам — легко, почти невесомо, кончиками пальцев задев тёплую кожу над ключицей.                Элиас замер.                Замер и Герин. Его рука всё ещё висела в воздухе, и он видел, как расширились зрачки некроманта, как дрогнули его губы, как побелели костяшки пальцев, сжимающих ложку. Между ними повисло мгновение — долгое, напряжённое, наполненное невысказанным. Герин ждал. Он думал: сейчас. Сейчас он накроет мою ладонь своей. Сейчас скажет что-то. Сейчас…                Элиас отстранился. Мягко, почти незаметно — просто откинулся на спинку стула, увеличивая дистанцию.                — Спасибо, — сказал он ровным голосом. — Я сам.                И всё.                Герин убрал руку. Внутри что-то оборвалось и упало — глухо, тяжело, как камень в колодец. Он смотрел на Элиаса и не понимал. Почему? Ведь он же видел — видел! — этот взгляд, эту дрожь. Он не мог ошибаться. Но Элиас отстранился. Значит, не хотел. Значит, всё, что Герин себе напридумывал, было лишь его собственной иллюзией. Некромант просто выполнял условия сделки. Ждал окончания срока. Не более.                Остаток ужина прошёл в тишине. Герин сосредоточенно ел кашу, не глядя на собеседника, а Элиас так же сосредоточенно смотрел в окно, где за тучами уже полыхали первые зарницы. Гроза приближалась, и вместе с ней приближалось что-то тёмное, невысказанное, что висело между ними уже не первую неделю и теперь грозило разорваться бурей.                Герин чувствовал, как внутри закипает обида. Не на Элиаса — на себя. За то, что позволил себе надеяться. За то, что не смог сдержать порыв. За то, что теперь сидел с каменным лицом и пытался сделать вид, будто ничего не произошло, хотя внутри всё кричало.                Он злился. И ревновал.                Ревновал к пустоте. К тому, чему Элиас посвящал вечера. К тому, что заставляло его забывать о еде и сне. К тому, что пряталось в подполе. К тому, на что некромант тратил свои силы — силы, которые мог бы потратить на него. На них. На что-то, что могло бы быть между ними, если бы Элиас не отгородился стеной.                После ужина Элиас, как обычно, собрался уходить. Надел плащ — хотя в подполе плащ был не нужен, — взял свечу и направился к люку в углу кухни. Герин проводил его взглядом. Сердце колотилось, и в такт ему пульсировал браслет — горячий, почти обжигающий.                «Не ходи», — хотел сказать Герин. — «Останься. Поговори со мной. Объясни, что происходит».                Но он не сказал. Просто сидел и смотрел, как люк захлопывается за некромантом, как гаснет свет в щелях, как дом погружается в тишину, нарушаемую только раскатами приближающейся грозы.                Он подождал десять минут. Потом встал и пошёл следом.               

***

               Люк был тяжёлым, но Герин справился — поддел край ножом, бесшумно, будто всю жизнь только и делал, что вскрывал чужие подполы. Он спускался по лестнице медленно, нащупывая ступени в темноте, и сердце его ухало где-то в горле. Он не знал, что скажет, если его застанут. Не знал, что вообще хочет увидеть. Но ноги несли его вниз сами, потому что неизвестность была хуже любой правды.                Подвал оказался гораздо больше, чем он ожидал. Это была не просто яма под домом — это был целый лабиринт, вырытый в земле и укреплённый каменными сводами. Стены покрывали полки с книгами и склянками, с потолка свисали пучки сушёных трав, а в дальнем углу, отгороженном плотной занавесью, горел тусклый, зеленоватый свет.                Герин крался вдоль стены, стараясь не задеть ни одной колбы. За занавесью слышалось негромкое бормотание — Элиас говорил с кем-то, или с собой, или с тем, что он там создавал. Герин затаил дыхание и заглянул в щель между занавесью и стеной.                То, что он увидел, заставило его замереть.                В центре освещённого пространства стоял чан. Огромный, выше человеческого роста, наполненный мутной, густой жидкостью, которая слабо светилась изнутри. В жидкости плавало тело. Человеческое. Или почти человеческое. У него были руки, ноги, торс, голова — все пропорции соблюдены, все линии выверены. Но лицо было не закончено: черты ещё только проступали сквозь глиняную массу, как скульптура, которую ваятель ещё не довёл до ума. И этих черт было достаточно, чтобы Герин узнал их.                Это было его лицо.                Собственное лицо смотрело на него из чана — застывшее, пустое, лишённое выражения, но несомненно его. Тот же разрез глаз. Тот же изгиб губ. Та же линия подбородка. Элиас создавал не просто гомункула — он создавал двойника. И разглядывал Герина все эти месяцы не потому, что любовался, а потому что запоминал каждую деталь. Каждую морщинку. Каждую тень.                Элиас стоял спиной ко входу, склонившись над чаном, и что-то тихо шептал — слова заклинания, которые заставляли жидкость бурлить и переливаться. В руке он держал амулет, тот самый, с груди, и от него к чану тянулась тонкая нить света, питающая творение.                Герин попятился. В голове шумело. Он не мог понять, что чувствует: ярость? страх? унижение? Всё сразу. Он смотрел на своё лицо в чане и думал: вот для чего я был нужен. Не для любви. Не для дружбы. Для образца. Я был моделью. Экспонатом. Элиас не ждал его вечерами, не радовался разговорам, не смотрел тёплыми глазами. Он просто снимал мерку. Все эти месяцы. Все эти вечера.                Рука сама сжалась в кулак. Он хотел шагнуть вперёд, откинуть занавесь, спросить — прямо, в лоб, — но именно в этот момент Элиас обернулся.                Их взгляды встретились.                На лице некроманта промелькнул ужас — настоящий, животный ужас, какого Герин никогда не видел раньше. Элиас побледнел, сделал резкое движение рукой, и занавесь взметнулась, закрывая обзор. Раздался грохот — он опрокинул что-то, — потом скрежет, и люк сверху захлопнулся с глухим, окончательным стуком.                Герин остался в темноте. Он стоял на лестнице, ведущей в подпол, и сжимал кулаки, а перед глазами всё ещё стояло незаконченное лицо в чане — его лицо, которое создавал некромант. Для каких целей? Для чего?                Он не знал. Но теперь он знал, что его предали.                Гроза наверху разразилась с оглушительным треском, и первые капли дождя забарабанили по крыше. Герин сидел в темноте и слушал, как буря ломает небо, и внутри у него бушевала такая же буря — тёмная, беспощадная, готовая смести всё, что он так старательно строил последние пять месяцев.                Продолжение следует...