Пeпельнaя клятва

                  Первые дни после того, как гомункул вышел из чана, Герин провёл в состоянии, близком к помешательству.                Он не спал. Он почти не ел. Он сидел у окна и смотрел на пустошь, но не видел её — перед глазами стояла картина, которую он не мог вытравить из памяти: Элиас, прижимающий к себе двойника с голодной, отчаянной нежностью. Глаза некроманта, сияющие от счастья. Руки, гладящие чужую спину. И лицо — его собственное лицо, — искажённое искусственной, запрограммированной любовью.                Это было невыносимо.                Герин пытался разложить свои чувства по полочкам, как привык раскладывать военные донесения. Факт первый: Элиас создал гомункула, использовав его внешность. Это было сделано без спроса, и Герин имел полное право злиться. Факт второй: гомункул был опасен — любое магическое создание с заложенной программой могло дать сбой. Это был разумный аргумент для королевского совета. Факт третий: Элиас сделал это потому, что Герин сам оттолкнул его. Этот факт не укладывался ни в какую схему, и Герин предпочитал его игнорировать.                Но факты не помогали. За фактами скрывалось то, чему не было названия в военных уставах. За фактами скрывалась ревность. Чёрная, удушливая, беспощадная ревность, которая просыпалась каждый раз, когда Герин видел двойника рядом с Элиасом.                А видел он его постоянно.                Двойник не отходил от создателя ни на шаг. Он следовал за Элиасом повсюду — как привязанный, как тень, как щенок, боящийся потерять хозяина. Утром он появлялся из лаборатории (Элиас устроил ему спальное место в подполе, в углу за занавесью) и первым делом искал некроманта. Найдя — улыбался. Улыбка была точной копией улыбки Герина, но одновременно — совершенно чужой. Герин никогда не улыбался так: открыто, беззащитно, с полным отсутствием скепсиса. Его собственная улыбка всегда была скупой, ироничной, часто — кривой. А здесь он видел своё лицо, растянутое в гримасе абсолютного, беспрекословного счастья. Это было как смотреть в зеркало, которое врёт.                — Доброе утро, создатель, — говорил двойник, и голос его — похожий, почти неотличимый — резал Герина по живому.                — Доброе утро, — отвечал Элиас и касался его плеча — легко, почти рассеянно, как касаются старого друга.                Герин отворачивался. Он делал вид, что занят: разбирал почтовых голубей (король всё ещё изредка слал вести), перечитывал старые трактаты, точил меч, который не вынимал из ножен уже полгода. Но краем глаза он следил. Не мог не следить.                Он видел, как двойник пытается ухаживать за Элиасом. Это было мучительно. Движения гомункула были механическими, лишёнными естественной плавности живого тела. Он подавал кружку — и промахивался на дюйм, так что Элиасу приходилось поправлять. Он накладывал кашу в тарелку — и ронял ложку, потому что не рассчитал силу пальцев. Он пытался застегнуть плащ на плечах создателя и путался в застёжках, и тогда Элиас мягко отводил его руки и застёгивал плащ сам. И каждый раз — каждый грёбаный раз — некромант смотрел на эти неуклюжие попытки с такой благодарностью, с такой трогательной, светлой нежностью, что у Герина сводило челюсти.                — Ты сегодня отлично справляешься, — говорил Элиас двойнику, когда тот в пятый раз за день опрокидывал кружку с чаем. — Почти получилось.                — Я научусь, — отвечал двойник, и в его голосе звучала такая искренняя, такая чистая решимость, что даже Герин на мгновение верил. — Я сделаю всё, что ты хочешь, создатель. Всё, что угодно. Только скажи.                — Ты уже делаешь, — тихо отвечал Элиас и гладил его по голове.                Герин отводил глаза и смотрел в стену.                      

***

               К исходу третьего дня он взорвался.                Взрыв не был запланированным — Герин вообще не планировал скандала. Он собирался держать лицо, быть холодным и отстранённым, как подобает королевскому советнику. Но долго сдерживаться не получилось. Слишком много всего накопилось: бессонные ночи, ревность, обида, стыд, злость на себя и на Элиаса — на обоих одновременно.                Случилось это за ужином. Двойник, как обычно, сидел рядом с Элиасом, придвинувшись слишком близко, и пытался нарезать хлеб. Нож ходил в его пальцах неуверенно, крошки летели во все стороны, и Герин, наблюдавший за этим безобразием, вдруг почувствовал, как внутри обрывается последний предохранитель.                — Хватит, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, сдавленно. — Прекрати.                Двойник замер с ножом в руке и посмотрел на него. В его глазах — глазах Герина — мелькнул страх. Самый настоящий, животный страх перед тем, кто был его оригиналом.                — Я делаю что-то не так? — спросил он, и голос его дрогнул.                — Ты дышишь не так. — Герин отодвинул тарелку и встал. — Ты сидишь не так. Ты носишь моё лицо и делаешь им то, что я никогда бы не сделал. Это… это…                — Это что? — Элиас тоже встал, заслоняя двойника плечом — инстинктивно, защищающе. — Что именно тебя не устраивает, советник?                — Ты украл моё лицо! — выкрикнул Герин, и слова эти, которые уже вертелись у него в голове несколько дней, вырвались наружу с силой, удивившей его самого. — Ты взял мою внешность, мои черты, моё тело — и вылепил из них куклу! Ты создал подделку и заставил её делать то, что я никогда…                — Что ты никогда не делал, — закончил Элиас. — Я помню. Ты никогда не смотрел на меня с теплотой. Ты никогда не касался меня по собственной воле. Ты никогда не говорил мне доброго слова без того, чтобы это не было продиктовано вежливостью. Я в курсе, советник. Именно поэтому я создал того, кто будет.                — Это создание опасно! — Герин шагнул вперёд, указывая на двойника. Тот съёжился за спиной Элиаса, но продолжал смотреть — с тем же страхом и с тем же, невероятно, обожанием к своему создателю. — Ты сам говорил, что гомункулы нестабильны! Что их программа может дать сбой! Ты запустил в мир магическое существо, не представляя, как оно поведёт себя через месяц, через год, через десять лет! Ты хоть понимаешь, что натворил?                — Я понимаю, — спокойно ответил Элиас. — Я всё понимаю. Я понимаю больше, чем ты думаешь. — Он помолчал и добавил тише: — И я понимаю, что ты кричишь не об этом.                — А о чём же я кричу, по-твоему? — Герин был уже на грани, голос срывался, руки дрожали.                — Ты кричишь о том, что хочешь быть на его месте.                Повисла тишина. Такая глубокая, такая плотная, что Герин слышал биение собственного сердца — и, кажется, не только своего. Браслет на запястье пульсировал бешеным, рваным ритмом. Двойник замер, не понимая, что происходит. Элиас смотрел на Герина в упор — спокойно, почти печально.                — Ты ошибаешься, — выдавил Герин.                — Возможно. — Элиас пожал плечами. — Тогда тебя не должно волновать, что он существует. Через три с половиной недели браслет спадёт, и ты уедешь в столицу. А мы останемся здесь. Всё просто.                — Просто? — Герин горько рассмеялся. — Ты называешь это простым? Ты создал живую куклу с моим лицом и заставил её любить тебя! Ты называешь это простым?!                — Я называю это выходом. — Элиас не повышал голоса, и от этого его спокойствия Герину становилось ещё хуже. — Ты не хотел быть со мной. Ты дал это понять с самого начала. Я не виню тебя — ты имеешь право. Но я тоже имею право не быть одиноким. И я нашёл способ.                — Это не способ! Это суррогат! Подделка! Ты не можешь заменить живого человека куклой, какой бы искусной она ни была!                — Уже заменил. — Элиас положил руку на плечо двойника. Тот прильнул к создателю, как испуганный ребёнок к матери. — И мне хорошо. Впервые за сто лет мне хорошо. Неужели ты не можешь просто порадоваться за меня?                Герин смотрел на них — на бледного, измождённого некроманта и его творение, жмущееся к нему, — и чувствовал, как внутри всё рушится. Он не мог порадоваться. Он не мог принять. Он не мог смотреть на это — и продолжать делать вид, что ему всё равно.                — Я не могу, — сказал он. — Прости.                Он развернулся и вышел из комнаты. Дверь своей каморки он закрыл за собой с такой силой, что со стены посыпалась штукатурка.                И там, в тишине, в одиночестве, впервые за много лет — по-настоящему, навзрыд — заплакал.               

***

               Он плакал долго.                Не так, как плачут мужчины на войне, — скупо, сквозь зубы, стыдясь собственной слабости. Он плакал, как плачут дети, когда рушится их мир, — беззвучно вздрагивая всем телом, зарывшись лицом в подушку, чтобы не было слышно снаружи. Слёзы текли и текли, и он не мог их остановить, и ему было всё равно.                Он плакал о своей семье, которую не оплакал тогда, в шесть лет, потому что был слишком мал и слишком напуган. Он плакал о годах, потраченных на месть, которая никого не вернула. Он плакал о первом поцелуе — холодном, формальном, — которым ранил человека, заслуживавшего тепла. Он плакал о тех месяцах, когда мог всё исправить, но не исправил — ждал, гордый и трусливый, первого шага от того, кто боялся сделать шаг уже сто лет.                И он плакал о двойнике. О кукле с его лицом. О существе, которое заняло его место — не потому, что было лучше, а потому, что не боялось любить.                Где-то там, за стеной, тихо скрипнула половица. Герин замер, прислушиваясь. Шаги — лёгкие, осторожные, — приблизились к двери и остановились. Наступила тишина. Браслет на запястье затрепетал — часто, взволнованно. Элиас стоял за дверью. Герин знал это. Чувствовал. Протяни руку — и можно открыть. Сказать: «Прости. Я ошибался. Я не хочу, чтобы ты был с ним. Я хочу, чтобы ты был со мной».                Он не открыл.                Шаги постояли ещё минуту и удалились. Браслет затих. Герин остался в темноте один — со своей гордостью, со своим стыдом, со своей нерастраченной любовью. Он лежал и думал о том, что только что упустил момент, который, возможно, уже не повторится. И от этой мысли хотелось выть.               

***

               Дни потянулись, похожие один на другой, как капли дождя на стекле.                Герин выработал новую тактику: избегать. Он вставал раньше всех, на рассвете, и уходил на пустошь — бродил по старому кладбищу, сидел под ивой, иногда доходил до дальнего леса и обратно. Возвращался затемно, когда двойник уже уходил в подпол, а Элиас сидел у очага один. Садился за стол, ел холодную кашу, оставленную с вечера, и уходил к себе.                Он не разговаривал с Элиасом. Вернее, разговаривал — коротко, сухо, по делу. «Доброе утро». «Спокойной ночи». «Хлеб закончился, я испеку». Не более. Элиас отвечал тем же — ровно, без упрёка, но и без прежнего тепла. Между ними выросла стена — не из гнева, а из печали. Стена, сложенная из недосказанных слов и упущенных возможностей.                Но браслет не давал Герину сбежать полностью. Браслет держал его в пределах мили от некроманта — и значит, в пределах видимости всего, что происходило в доме. А происходило вот что: двойник не отходил от Элиаса ни на шаг. Он был повсюду. Он подавал плащ, когда Элиас выходил во двор. Он сидел рядом, когда некромант читал. Он засыпал, положив голову на колени создателя, и Элиас гладил его по волосам — тем же жестом, каким гладил бы живого.                Герин видел это — и внутри у него всё переворачивалось.                Самое страшное было не в том, что двойник существовал. Самое страшное было в том, что он делал всё то, что Герин хотел делать сам. Поправлял воротник, когда тот загибался. Протягивал кружку, когда Элиас засиживался за книгами. Сидел рядом в тишине и не требовал разговоров. Всё это были простые, обыденные жесты, но Герин видел, как Элиас расцветает от них. Как разглаживаются складки у его губ. Как теплеют глаза. Как он начинает улыбаться — не горько, не иронично, а по-настоящему, — когда двойник неуклюже гладит его по руке и говорит: «Ты хороший, создатель».                Герин хотел быть тем, кто гладит его по руке. Он хотел быть тем, кто говорит «ты хороший». Но он молчал. Он сидел в своей комнате и грыз костяшки пальцев, слушая через стену чужое счастье.               

***

               К концу первой недели он заметил странность.                Элиас менялся. Не в метафорическом смысле — в физическом. Он худел на глазах. Кожа его, всегда бледная, теперь отливала сероватым оттенком — как старая кость, как пергамент, слишком долго пролежавший на солнце. Тени под глазами стали не просто глубокими — они превратились в чёрные провалы. Движения замедлились. Он уже не ходил по дому — он бродил, как призрак, цепляясь за стены.                Герин заметил это, но списал на усталость. В конце концов, Элиас пять месяцев работал над сложнейшим заклинанием, почти не спал, почти не ел — естественно, что организм истощён. Нужно время, чтобы восстановиться. Нужен отдых. Нужна нормальная еда. Герин даже попытался готовить более сытные ужины — подкладывал в кашу масло, добавлял сушёное мясо, — но Элиас ел мало, без аппетита, и всё равно продолжал бледнеть.                — Тебе нужно к лекарю, — сказал Герин вечером пятого дня, нарушая собственное правило молчания.                — Я не болею, — ответил Элиас. — Я просто устал.                — Ты устал пять месяцев назад. Сейчас ты выглядишь так, будто вот-вот рассыплешься.                — Не рассыплюсь. — Элиас слабо улыбнулся. — Я всегда такой после больших проектов. Пройдёт. Через неделю-другую буду в порядке.                Герин кивнул и не стал спорить. Но осадок остался. И с каждым днём осадок этот становился всё тяжелее, потому что Элиас не приходил в порядок. Наоборот — ему становилось хуже.                На восьмой день Герин, проходя мимо кухни, увидел, как Элиас сидит на табурете, уронив голову на грудь, и тяжело, с присвистом дышит. Двойник стоял рядом, беспомощно теребя край его рукава, и повторял: «Создатель? Создатель, что с тобой? Создатель, проснись». В его голосе слышалась паника — не запрограммированная, а почти настоящая.                Герин подошёл, взял Элиаса за плечо и встряхнул. Некромант вздрогнул, открыл глаза — мутные, расфокусированные — и слабо отмахнулся:                — Я в порядке. Просто задумался.                — Ты не в порядке. — Герин присел перед ним на корточки и вгляделся в лицо. — Посмотри на меня. Когда ты в последний раз спал?                — Сегодня ночью.                — Сколько часов?                Элиас отвёл глаза.                — Я… не помню.                — Ты не помнишь, потому что не спал. — Герин встал и потянул его за плечо. — Идём. Ляжешь. Я разбужу, когда будет готов ужин.                Элиас не сопротивлялся. Он поднялся, шатаясь, опёрся на руку Герина и поплёлся в свою комнату. Двойник шёл сзади, не отставая ни на шаг, и лицо его выражало беспомощное отчаяние — он хотел помочь, но не знал как.                В комнате Элиас рухнул на кровать и почти мгновенно провалился в сон — глубокий, тяжёлый, без сновидений. Герин постоял над ним, глядя на бледное лицо, на синеватые веки, на безвольные руки. Потом накрыл его одеялом и вышел, притворив дверь.                В коридоре его ждал двойник.                — Он болен? — спросил гомункул, и голос его дрожал — совсем как у человека.                — Нет, — сказал Герин. — Просто устал.                — Ты уверен?                — Да.                Двойник долго смотрел на него — своими пустыми, но странно проницательными глазами, — и потом сказал тихо:                — Ты врёшь. Я чувствую, когда ты врёшь. Ты делаешь лицо, как будто всё хорошо. Но внутри у тебя страх. Я этот страх тоже чувствую.                Герин замер. Он смотрел на двойника и не знал, что ответить. Потому что тот был прав. Герин боялся. Он не хотел признавать, что с Элиасом происходит что-то серьёзное, — потому что признать это означало бы начать действовать. А он не знал, что делать. Он не знал, как помочь человеку, который сам был источником собственной гибели.                — Я не понимаю, что с ним, — сказал Герин, и слова эти вырвались сами — впервые за всё время он заговорил с двойником не как с куклой, а как с существом, способным понять. — Он говорит, что просто устал. Но это не похоже на усталость. Это похоже на… на угасание.                — Поговори с ним, — сказал двойник. — Ты — тот, кого он слушает. Меня он не послушает. Я всего лишь творение. А ты — настоящий.                — Я не могу, — выдавил Герин. — Между нами… слишком много всего.                — Тогда мы потеряем его.                Двойник сказал это так просто, так спокойно, будто констатировал факт. И от этого спокойствия Герину стало по-настоящему страшно. Он смотрел на существо, созданное из магии и глины, и думал: когда кукла с моим лицом стала мудрее меня?                Ночью, лёжа в постели, Герин снова анализировал. Но теперь он анализировал не свои чувства — более насущную и тревожную загадку. Элиас таял на глазах, и это нельзя было объяснить никакой усталостью. Он что-то скрывал. Что-то, связанное с гомункулом. Что-то, о чём Герин не догадывался, но что пожирало некроманта изнутри.                Он решил, что завтра поговорит с ним напрямую. Без увиливаний, без гордости, без стены молчания. Просто сядет и спросит: что с тобой? И не отстанет, пока не получит ответ.                Но завтра всё повторилось. Элиас проснулся ещё бледнее, чем накануне, но сделал вид, что всё в порядке. Двойник засуетился вокруг него, и Элиас принимал его заботу с благодарной, вымученной улыбкой. А Герин смотрел на них — и не находил слов.                Вечером десятого дня, когда Элиас в очередной раз задремал у очага, уронив голову на грудь двойника, Герин увидел то, что заставило его кровь похолодеть.                Двойник обнимал создателя, прижимая его к себе, и между ними пробежала тонкая тёмная искра. Едва заметная, как вспышка статического электричества. Она мелькнула и погасла, но Герин успел её увидеть. И успел заметить, как после этой вспышки лицо Элиаса стало ещё бледнее — как будто искра высосала из него остатки сил.                — Что это было? — резко спросил он, подходя ближе.                Двойник вздрогнул и поднял на него испуганные глаза.                — Я… я не знаю. Я просто обнял его. Я ничего не делал.                — Ты сделал. — Герин схватил двойника за плечо и отдёрнул от Элиаса. Некромант, лишившись опоры, пошатнулся, но удержался на табурете. — Что это была за искра? Отвечай!                — Я не знаю! — в голосе двойника зазвенел страх. — Я не хотел!                — Отпусти его, — тихо сказал Элиас.                Герин повернулся к некроманту:                — Ты знаешь, что это было?                — Знаю. — Элиас поднял на него усталые глаза. — Это была магия. Моя магия. Он питается ею. Я не говорил, потому что думал, что смогу контролировать. Но он растёт быстрее, чем я ожидал.                — Он питается тобой? — Герин отпустил двойника и шагнул к Элиасу. — Ты отдаёшь ему свою магию? Свой резерв? Поэтому ты таешь на глазах?!                — У него нет своего источника, — объяснил Элиас, и голос его звучал почти виновато. — Гомункулы не могут существовать сами по себе. Им нужна подпитка. Я думал, что смогу поддерживать его малыми дозами — незаметно, постепенно. Но он крупнее, чем обычные гомункулы. И сложнее. Ему нужно больше.                — Так прекрати! — воскликнул Герин. — Отключи его! Уничтожь! Ты же видишь, что он убивает тебя!                — Он не убивает. — Элиас покачал головой. — Он просто существует. И я не могу его отключить, потому что… — Он запнулся и опустил глаза. — Потому что я не могу снова остаться один. Я лучше буду таять по капле, чем вернусь в ту тишину, в которой жил до тебя.                Герин смотрел на него и чувствовал, как внутри рушится последняя стена. Стена, которую он строил с того самого дня, когда впервые увидел некроманта в цепях. Стена, которая называлась «это не моё дело». Сейчас она рухнула окончательно, и за ней оказалась только правда — простая, обжигающая, как пощёчина: этот человек готов умереть за иллюзию любви. И Герин не может этого допустить.                — Ты дурак, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ты самый большой дурак из всех, кого я знал.                — Возможно, — тихо ответил Элиас. — Но я счастливый дурак. А это уже что-то.                Герин резко развернулся и вышел вон. В спину ему смотрели две пары одинаковых глаз — одни живые, другие искусственные. И он не знал, чей взгляд жег больнее.               

***

               Ночью Герин не спал.                Он сидел у окна и смотрел на браслет. Тонкая нить тьмы обвивала запястье и пульсировала медленным, усталым ритмом — в такт сердцу Элиаса. И в этом ритме Герин слышал то, чего не хотел слышать. С каждым днём пульсация становилась слабее. С каждым днём браслет холодел.                Элиас умирал. Не сразу, не вдруг — медленно, по капле, отдавая себя творению. И он не собирался останавливаться, потому что считал, что терять ему нечего. Потому что никто никогда не говорил ему, что его жизнь имеет значение.                Герин смотрел в темноту и думал: я должен что-то сделать. Должен сказать. Должен остановить его. Но как? Какие слова найти для человека, который сто лет не слышал ни одного слова, в которое стоило бы поверить?                Он не знал.                Но знал, что если ничего не сделает — потеряет его навсегда.                Продолжение следует…