Пeпельнaя клятва

            Неделя третья из четырёх оставшихся                На четырнадцатый день после появления двойника Герин проснулся с ощущением, что сегодня что-то случится.                Он не знал, откуда взялось это чувство — может быть, из глухого, ноющего предчувствия, которое копилось в груди последние дни, а может, из тревожной пульсации браслета, который теперь почти не замолкал. Браслет стал холоднее. Если раньше он был тёплым, почти живым — как рука, лежащая на запястье, — то теперь он напоминал полоску льда, которая с каждым днём отнимала у кожи всё больше тепла. Герин часто ловил себя на том, что трогает его пальцами — проверяет, жив ли ещё. И каждый раз убеждался: да, жив. Но пульс стал реже. Слабее. Как у человека, который медленно истекает кровью.                Он вышел из своей комнаты и сразу понял: что-то не так.                В доме было тихо — слишком тихо для утра. Обычно в это время двойник уже суетился на кухне, пытаясь приготовить завтрак, и звон посуды смешивался с негромким голосом Элиаса, который поправлял его и давал указания. Теперь кухня была пуста. На столе — холодная каша, которую никто не тронул. Воробьи в клетке сидели неподвижно и, кажется, даже не замечали Герина.                Он прошёл дальше, в общую комнату, и замер.                Элиас сидел в кресле у очага — в том самом кресле, которое Герин когда-то мысленно называл «его троном». Глаза некроманта были закрыты, голова запрокинута, руки безвольно лежали на подлокотниках. Он был так бледен, что кожа казалась светящейся — как тончайший пергамент, подсвеченный с одной стороны. Но что-то было не так. Что-то в его позе, в его лице. Герин присмотрелся — и увидел двойника.                Гомункул стоял на коленях рядом с креслом, положив голову на колени создателя, и тихо, почти беззвучно повторял:                — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я… — Он замолкал, будто заедало пластинку, потом снова начинал: — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я…                Герин шагнул ближе. Двойник его не заметил — или не захотел замечать. Он продолжал твердить одну и ту же фразу, и в его голосе — таком похожем на голос самого Герина — звучало что-то неестественное. Он не говорил. Он воспроизводил. Как шарманка, которая заклинила на одной ноте.                — Элиас, — позвал Герин.                Некромант не ответил. Грудь его едва поднималась — дыхание было таким слабым, что даже пламя свечи на столе не колыхалось.                — Элиас! — Герин подошёл и взял его за плечо.                Элиас вздрогнул и открыл глаза. Медленно, будто веки весили по пуду. Взгляд его был мутным, не сфокусированным — он смотрел сквозь Герина, куда-то в пустоту, и пустота эта явно была не из приятных.                — А, советник, — прошелестел он. — Доброе утро.                — Доброе?! — Герин встряхнул его, не сдерживаясь. — Ты в сознании вообще? Ты видишь, что тут происходит?                Элиас перевёл взгляд на двойника, который всё ещё стоял на коленях и продолжал монотонно бубнить своё «я люблю тебя». Лицо некроманта на мгновение исказилось — не болью, а скорее тревогой, — но тут же разгладилось.                — Он просто устал, — сказал он. — Ему нужно больше силы. Я дам ему ещё немного, и всё…                — Ты дашь ему?! — Герин отпустил его плечо и отступил на шаг. — Ты посмотри на себя! Ты едва дышишь! Твоя кожа просвечивает! У тебя круги под глазами такие, что я думал — ты труп, когда вошёл! А ты собираешься дать ему ещё?                Элиас медленно, с видимым усилием, выпрямился в кресле и положил руку на голову двойнику. Гомункул тут же затих — перестал бубнить и прижался к коленям создателя, как испуганное животное. И в этот момент Герин увидел то, чего и боялся: между ладонью Элиаса и макушкой двойника пробежала тёмная искра. Та самая. Как будто невидимый насос вытягивал из некроманта остатки жизни и перекачивал их в творение.                — Прекрати, — сказал Герин.                — Ему нужно, — прошептал Элиас. — Он нестабилен. Если я не дам — он сломается. А я не могу…                — А ты сломаешься! — Герин снова шагнул вперёд и схватил его за руку — за ту самую, что лежала на голове двойника. — Посмотри на меня! Посмотри мне в глаза! Ты умираешь, понимаешь? Ты тратишь себя на куклу!                Элиас поднял голову. В его карих глазах, которые когда-то казались Герину бездонными, теперь стояла муть — как в старом колодце, который затянуло тиной. Он смотрел на Герина, и в этом взгляде не было ни злости, ни обиды, ни страха — только бесконечная, неизбывная усталость.                — А что мне остаётся? — спросил он тихо.                — Что?                — Что мне остаётся, советник? — Голос Элиаса вдруг окреп — на мгновение, на последнем издыхании. — Вот ты стоишь передо мной и говоришь: не трать себя. Не отдавай. Прекрати. А что ты предлагаешь взамен?                Герин открыл рот — и не нашёлся. Элиас смотрел на него и ждал. Молчание затянулось.                — Вот именно, — сказал некромант и отдёрнул руку. Герин не удержал её — пальцы разжались сами, будто обожжённые. — Ты ничего не предлагаешь. Ты просто требуешь, чтобы я перестал. Но ты не понимаешь: это единственное, что у меня есть. Единственное существо, которое смотрит на меня без отвращения. Единственное, которое говорит: «Я люблю тебя», — пусть даже это запрограммированные слова. Они всё равно греют. А ты… — Он осёкся и отвёл глаза.                — А я — что? — глухо спросил Герин.                — А ты целовал меня так, будто я прокажённый.                Тишина, наступившая после этих слов, была страшнее любого крика. Герин стоял, будто громом поражённый, и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Он хотел возразить — но не мог. Хотел оправдаться — но не имел права. Каждое слово Элиаса было правдой. Голой, жестокой, неумолимой правдой.                — Я помню тот вечер, — продолжал Элиас. Голос его снова упал до шёпота. — Ты пришёл, накрыл на стол, разжёг огонь. Ты старался. Ты даже суп сварил — ужасный, кстати, суп, но я был рад и такому. А потом ты поцеловал меня — и я понял, что для тебя это пытка. Что ты считаешь секунды до конца. Что ты брезгуешь. — Он закрыл глаза. — Я ждал сто лет, советник. Сто лет одиночества. И получил поцелуй, в котором не было ни капли тепла. Как ты думаешь, что я должен был чувствовать?                Герин молчал. В висках стучало. Он вспомнил тот вечер — свечу, вино, приближение к чужому лицу. Он действительно думал только об одном: как бы побыстрее закончить. Он не вложил в поцелуй ничего — даже той малости, которую дают незнакомцу при встрече. Он отделался. Смахнул с плеча, как пылинку. И сейчас, глядя на измождённое лицо Элиаса, на его серую кожу и потухшие глаза, он понимал: этот поцелуй стал последней каплей. Именно после него некромант решил, что живое тепло ему никогда не достанется. И начал строить искусственное.                — Я не знал, — выдавил Герин.                — О чём?                — О том, что это было для тебя так важно. Я думал… я думал, это игра. Прихоть. Каприз бессмертного, которому скучно. Я не понимал, что ты серьёзно.                — Я всегда серьёзно. — Элиас горько усмехнулся. — Это ты никогда не воспринимал меня всерьёз. Я для тебя был чудовищем. Инструментом. Средством для достижения цели. Ты пришёл ко мне, когда королевству понадобилась помощь. Ты пил моё вино. Ты жил в моём доме. Но ты никогда не видел во мне человека.                — Я видел! — выкрикнул Герин. — Я видел, просто не хотел признавать! Я боялся! Я всю жизнь ненавидел магов — и вдруг ты! Ты, который не вписывался ни в одну схему! Ты был добрым! Ты был терпеливым! Ты заботился обо мне, даже когда я тебя презирал! И я не знал, что с этим делать! Я не знал, как совместить тебя и всё, во что я верил!                — А теперь?                — А теперь я верю только в то, что вижу. — Герин тяжело дышал. — И я вижу, как ты убиваешь себя ради куклы. И я не могу на это смотреть.                Элиас долго смотрел на него. Потом опустил глаза на двойника, который всё это время сидел неподвижно, вцепившись в его колени. Он погладил его по голове — медленно, ласково, — и от этого жеста у Герина снова что-то оборвалось внутри. Потому что он хотел, чтобы гладили его. Потому что он сам оттолкнул эту нежность, когда она была ему предложена, а теперь смотрел, как она достаётся другому. Кукле. Подделке.                — Я не могу его уничтожить, — сказал Элиас. — Ты не понимаешь. Он — часть меня. Я вложил в него столько силы, столько времени, столько надежды. Если я потеряю его, я потеряю всё.                — А если ты потеряешь себя? — тихо спросил Герин.                — Я уже себя потерял. Очень давно. И никто не пришёл меня искать.                Герин стоял посреди комнаты и чувствовал, как внутри рушится всё. Он пришёл сюда с ненавистью. Он прожил здесь полгода с предубеждением. Он спал под этой крышей, ел за этим столом, смотрел в эти глаза — и только сейчас понял, что всё это время Элиас не был чудовищем. Элиас был зеркалом. Зеркалом, в котором Герин видел собственные грехи — и не хотел признаваться, что это его отражение.                — Ты был прав насчёт поцелуя, — сказал он наконец. — Я сделал это ужасно. Я даже не попытался. Я просто отделался. — Он перевёл дыхание. — Но с тех пор кое-что изменилось.                — Что именно?                — Я перестал считать тебя чудовищем. Я перестал тебя ненавидеть. Я… — Он замолчал, не в силах произнести последнее слово. Оно застряло в горле, как кость, — признание, которое он носил в себе месяцами и так и не решился выпустить наружу.                Элиас ждал. Молча. Терпеливо. Как ждал всегда.                Но Герин не сказал.                Он трусливо отвёл глаза, пробормотал что-то неразборчивое и вышел из комнаты, оставив некроманта наедине с его творением.               

***

               На следующий день двойник сломал стул.                Это случилось во время завтрака. Герин сидел за столом, угрюмо ковыряя кашу, и краем глаза следил за двойником, который пытался налить Элиасу чай. Руки у него дрожали — не так, как дрожат от слабости, а так, как дрожат от внутреннего напряжения, от перегрузки. Чайник ходил ходуном, и вода лилась мимо кружки — на стол, на скатерть, на колени Элиасу.                — Осторожнее, — мягко сказал Элиас, отодвигая колени.                — Я осторожно, — ответил двойник, и Герин вздрогнул: в его голосе прозвучала странная, искажённая нота. Герин слышал её у сумасшедших на допросах — когда человек ещё говорит спокойно, но уже срывается. — Я стараюсь. Я очень стараюсь. Я люблю тебя. Я всё делаю, потому что люблю тебя. Я…                Чайник выпал из его рук и с грохотом покатился по полу. Двойник замер, глядя на кипяток, разливающийся по доскам. Его лицо — лицо Герина — исказилось. На мгновение оно стало почти неузнаваемым: глаза расширились, рот приоткрылся, и на скулах проступили тени, которых не должно было быть на глиняной коже. Он стоял, замерев, как сломанный механизм, и Герин видел, как по его телу пробегает мелкая, вибрирующая дрожь.                — Я люблю тебя, — повторил двойник, но теперь его голос звучал глухо, сдавленно, будто слова выходили не из горла, а откуда-то из глубины грудной клетки. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я…                Он замолчал. Пауза, длившаяся не больше удара сердца, показалась вечностью. А потом двойник резко, без предупреждения, схватил стул, на котором только что сидел, и швырнул его об стену.                Стул разлетелся в щепки. Герин вскочил, опрокинув тарелку. Элиас тоже встал, но медленно — слишком медленно для человека, который только что увидел, как его творение крушит мебель.                — Что…                Двойник не дал ему договорить. Он повернулся, схватил со стола кружку и запустил её в окно. Стекло брызнуло осколками, и Герин инстинктивно заслонил лицо рукой. Элиас не шелохнулся — он смотрел на двойника, и в его глазах был ужас. Не за себя — за него.                — Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! — заорал двойник, и голос его сорвался в визг. — Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, А ТЫ СМОТРИШЬ НА НЕГО! — Он ткнул пальцем в Герина. — ТЫ ВСЕГДА СМОТРИШЬ НА НЕГО! ПОЧЕМУ?!                — Я не… — начал Элиас, но двойник уже не слушал.                Он метался по комнате, опрокидывая всё, что попадалось под руку: тарелки, книги, клетку с воробьями. Птицы испуганно забили костяными крыльями и затихли, упав на пол. Двойник схватил подсвечник и замахнулся на стену — но тут его перехватил Элиас.                — Хватит! — крикнул некромант, и в голосе его впервые за долгое время прозвучала сила. — Остановись!                Двойник замер. Подсвечник выпал из его пальцев. Он стоял, тяжело дыша, и по щекам его текли слёзы — настоящие, мокрые, совершенно человеческие. Он плакал — и Герин, глядя на него, чувствовал, как внутри смешиваются ужас, жалость и что-то ещё. Что-то, похожее на понимание.                — Прости, — прошептал двойник. — Прости, создатель. Я не знаю, что со мной. Я не хотел. Я просто… — Он всхлипнул. — Ты смотришь на него иначе. Я вижу. И я не понимаю. Я ведь точно такой же. У меня то же лицо. Те же руки. Та же кожа. Почему ты смотришь на него, а не на меня?                Элиас не ответил. Он обнял двойника и прижал к себе, и тот вцепился в него, как утопающий в спасательный круг. И снова — Герин видел это отчётливо, слишком отчётливо — между ними пробежала искра. Тёмная, маслянистая, вытягивающая. Двойник пил. Он не осознавал этого — он просто хватал создателя и тянул из него жизнь, — но Элиас знал. И позволял.                Герин смотрел на них и чувствовал, как внутри закипает отчаяние. Он видел, как бледнеет кожа некроманта. Видел, как подкашиваются его ноги. Видел, как он отдаёт себя — добровольно, сознательно, — и не может остановиться, потому что это его единственная любовь. Пусть искусственная. Пусть запрограммированная. Но единственная.                — Отпусти его, — сказал Герин двойнику.                Тот поднял голову и посмотрел на него. И в этом взгляде Герин увидел то, чего не видел раньше. Ненависть. Чистую, незамутнённую, животную ненависть. Двойник смотрел на него, как смотрят на соперника, — и в глазах его, минуту назад полных слёз, теперь горел холодный, расчётливый огонь.                — Ты, — сказал он, и голос его был уже не плачущим, а низким, угрожающим. — Это всё ты. Ты пришёл и всё испортил. Ты был здесь до меня. Ты заставил его страдать. Ты поцеловал его так, что он плакал потом всю ночь. Я знаю, — он ткнул себя в грудь, — я помню. Я сделан из его памяти о тебе. Я знаю каждое твоё слово. Каждый твой взгляд. Ты причинил ему боль. А теперь ты хочешь, чтобы я ушёл?                Герин опешил. Он смотрел на двойника и не узнавал своё лицо — настолько оно было искажено злобой. Это было как смотреть в кривое зеркало, которое отражает не внешность, а душу. И душа эта была чёрной.                — Ты — ошибка, — продолжал двойник, отлипая от Элиаса и делая шаг к Герину. — Ты не заслужил его. Ты не заслужил даже смотреть на него. Ты должен уйти. Уйти и никогда не возвращаться.                — Я не могу уйти, — глухо ответил Герин. — Браслет.                — Браслет скоро спадёт. — Двойник сделал ещё шаг. — А до тех пор держись от него подальше. Не трогай. Не говори с ним. Не смотри. Он — мой создатель. Мой. Не твой.                — Он сам решит, чей он, — сказал Герин.                — Он решил. — Двойник улыбнулся, и улыбка эта была жуткой — растянутой, неестественной, как трещина на глиняной маске. — Он создал меня, потому что ты ему не нужен. Ты был образцом. Материалом. Ничем больше. А я — его мечта. Его любовь. Его творение. Ты — прошлое. Я — будущее.                Герин смотрел на него и чувствовал, как впервые за много дней злость, обида и ревность уступают место чему-то новому. Чему-то холодному и ясному. Страху. Не за себя — за Элиаса. Потому что Элиас стоял у стены, бледный как смерть, и молчал. Он слышал каждое слово — и не вмешивался. Не потому что не хотел. А потому что не мог. У него не было сил даже говорить.                — Ты убиваешь его, — сказал Герин двойнику. — Ты тянешь из него магию. Ты пьёшь его жизнь. Ты хоть понимаешь это?                — Я его люблю.                — Ты его уничтожаешь!                Двойник замер. В его глазах что-то мелькнуло — не понимание, нет, скорее отблеск сбоя. Как будто внутри его глиняного черепа две программы столкнулись и заспорили. «Люби создателя» и «Не вреди создателю». Он открыл рот, чтобы что-то сказать, — но из горла вырвался только нечленораздельный звук. Он пошатнулся, схватился за голову и вдруг поспешно бросился вон из комнаты — в подпол, в спасительную темноту лаборатории, подальше от глаз оригинала.                Герин и Элиас остались вдвоём.                Некромант медленно сполз по стене на пол. Сил стоять у него не было. Герин подошёл, опустился рядом на корточки и заглянул в его лицо — измождённое, серое, почти неживое.                — Ты должен его остановить, — сказал он.                — Я не могу, — прошептал Элиас. — Я не знаю как.                — Тогда позволь мне помочь.                — Как? Что ты можешь сделать?                Герин не ответил. Он не знал. Но он знал одно: он не допустит, чтобы Элиас умер. Не сейчас. Не так. Не ради куклы, которая не способна оценить жертву.                — Я найду способ, — сказал он. — Обещаю.                — Ты никогда не даёшь обещаний, которые не можешь выполнить, — заметил Элиас, и в его голосе послышалась слабая тень улыбки.                — Вот именно.                Герин встал и пошёл к люку в подпол. Там, в темноте, пряталось существо с его лицом и чужой ненавистью. И с этим существом нужно было что-то решать — пока не стало поздно.                Продолжение следует...