Пeпельнaя клятва

За несколько дней до конца сделки                         День начался с тишины. Не с той тишины, что бывает перед грозой — тяжёлой, давящей, наэлектризованной, — а с другой. С тишины, похожей на выдох — на последний выдох, после которого уже не будет вдоха. Герин проснулся на рассвете с чувством, будто что-то ушло из мира, пока он спал. Браслет на запястье почти не пульсировал. Он стал холоднее льда.                         Герин сел на кровати и прижал пальцы к чёрной нити. Тишина. Такая глубокая, такая мёртвая, что он испугался — до ледяного пота на спине. Он закрыл глаза и сосредоточился, пытаясь уловить хоть что-то: отголосок чужого сердцебиения, вспышку эмоции, обрывок ощущения. Ничего. Только холод.                         Он встал и вышел в общую комнату.                         Элиас сидел в кресле у очага — в том самом, где Герин заставал его каждое утро последние несколько недель. Запрокинув голову, закрыв глаза. Он был так неподвижен, что Герин остановился на пороге. Ему вдруг показалось, что он опоздал. Что всё кончилось. Что человек, с которым он прожил полгода, ел за одним столом, говорил о жизни и смерти, смеялся над дохлой крысой, — ушёл тихо, незаметно, пока Герин спал.                         Но грудь Элиаса поднималась. Едва-едва. Он дышал.                         Герин не стал будить его сразу. Он опустился на табурет напротив и несколько минут просто смотрел — на бледное лицо, на тени под ресницами, на безвольные руки. Огонь в очаге почти погас, и в комнате было тихо — так тихо, что он слышал собственное дыхание и далёкий шум ветра за окном. Никто никуда не спешил. Некромант спал, советник сидел рядом. В этой тишине было что-то почти невыносимое — как будто она была последней.                         — Элиас?                         Некромант разлепил веки и сфокусировал взгляд на Герине. Это заняло у него несколько секунд — слишком много для простого пробуждения. Глаза были мутными, как у человека, который смотрит сквозь толщу воды, а губы — почти белыми, без кровинки.                         — Советник, — прошелестел он. — Ты ещё здесь.                         — Я никуда не уходил.                         — Я знаю. — Элиас слабо улыбнулся. — Я чувствовал тебя всю ночь. Ты ворочался. Тебе снилось что-то плохое?                         — Мне снилось, что ты умер.                         Элиас помолчал. Потом кивнул — медленно, с пониманием.                         — Это был не сон. Вернее, не совсем сон. Я действительно был близок. Очень близок. Но амулет вытащил меня обратно. Как всегда.                         Герин опустился на корточки перед креслом. Он смотрел на некроманта — на серую, просвечивающую кожу, на чёрные круги под глазами, на руки, бессильно лежащие на подлокотниках.                         — Ты не можешь больше так продолжать, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ты умираешь. По-настоящему. Я не знаю, что будет с амулетом, если ты истощишь весь резерв, но выглядит это так, будто он тебя уже не спасает.                         — Спасает. Пока спасает. — Элиас коснулся груди, где под рубахой висел тёмный камень. — Но каждый раз всё труднее. Я чувствую, как он нагревается, когда возвращает меня. А вчера... вчера он остался холодным. — Он прикрыл глаза. — Я думал, всё. Конец. Но потом услышал твой голос.                         — Мой голос?                         — Ты говорил во сне. Что-то бессвязное. Но я услышал — и вернулся. — Элиас посмотрел на него, и в мутных глазах мелькнуло что-то похожее на тепло. — Ты звал меня по имени. Ты никогда не звал меня по имени во сне.                         Герин не ответил. Он смотрел на Элиаса и думал о том, что этот человек только что едва не умер — в который раз, — и что он сам, Герин, мог бы это предотвратить. Мог бы заметить раньше, вмешаться раньше, сказать раньше. Но он молчал. Трусил. Прятался за стеной гордости и ждал, пока другой сделает первый шаг. А теперь другой шаг сделать не мог — у него не было сил даже стоять.                         — Где он? — спросил Герин.                         Элиас не притворился, что не понял.                         — В подполе. Я запер его. После того, что случилось тогда, я решил, что так будет безопаснее.                         — Безопаснее для кого?                         Элиас не ответил. Но Герин и так знал ответ. Не для Элиаса. Для Герина.                         — Ты всё ещё надеешься его исправить, — сказал Герин. — Думаешь, если дать ему ещё немного силы, он успокоится. Что сбои прекратятся. Что он станет тем, кого ты хотел создать.                         — Он станет, — прошептал Элиас. — Ему просто нужно время. И энергия. Совсем чуть-чуть.                         — Ты говорил это неделю назад. Две недели назад. Три. Ему всё время «чуть-чуть». Он выпивает тебя до дна, Элиас. Посмотри на себя. Ты призрак. Ты тень.                         — Я всегда был тенью.                         — Нет! — Герин вскочил. — Ты не тень! Ты живой человек, который заслуживает настоящей любви, а не её подделки! Ты не должен умирать ради куклы!                         Элиас долго смотрел на него. Потом тихо спросил:                         — А ради чего я должен жить?                         Герин замер. Ответ рвался из горла — горячий, отчаянный, правдивый, — но он снова проглотил его.                         — Ради себя, — сказал он наконец, и это прозвучало жалко даже для его собственных ушей.                         Элиас закрыл глаза.                         — Я не знаю, кто я. Я забыл. Сто лет — достаточный срок, чтобы забыть даже собственное имя. Единственное, что я помню, — это то, что я один. Всегда был и всегда буду. А он... — Элиас кивнул в сторону люка, ведущего в подпол, — ...он — моя попытка перестать быть собой. Стать кем-то, кого любят. Пусть даже искусственно. Пусть даже понарошку. Это лучше, чем ничего.                         — Это хуже, чем ничего, — сказал Герин. — Это самоубийство.                         — Возможно. — Элиас пожал плечами с таким видом, будто они говорили о погоде. — Но это моё самоубийство. Моё решение. Ты не можешь мне его запретить.                         Герин хотел возразить. Хотел крикнуть: «Могу! Потому что я тебя...» — и осёкся. Слово застряло в горле. Он резко отвернулся к очагу, схватил кочергу, с силой поворошил угли — просто чтобы занять руки. «Заткнись», — приказал он себе мысленно. И замолчал.                         А потом из подпола донёсся звук.                         Глухой, ритмичный. Бум. Бум. Бум. Как будто кто-то бил кулаком в стену. Или в крышку люка. Или в собственную голову. С каждым ударом браслет на запястье Герина вздрагивал.                         — Он снова сбоит, — сказал Герин.                         — Я знаю.                         — Ты должен спуститься к нему.                         — Я знаю. — Элиас поднялся. Ноги дрожали, он опёрся на подлокотник. — Я пойду. Не ходи за мной.                         — Я пойду.                         — Не надо.                         — Я. Пойду.                         Элиас не стал спорить.                         Они спускались вместе. Герин поддерживал некроманта под локоть — теперь это казалось естественным. Тот дрожал. Не от страха. От истощения.                         В подполе было темно. Зеленоватый свет, сочившийся раньше из чана, теперь едва теплился. Двойник стоял в углу, отвернувшись к стене, и бил кулаком в каменную кладку — мерно, ритмично. На стене оставались тёмные следы. Не кровь — он не был живым, — но что-то маслянистое, сочившееся из трещин на костяшках.                         — Ты как? — спросил Элиас.                         Двойник замер. Кулак остановился в дюйме от стены. Он обернулся — медленно, очень медленно.                         Герин с трудом подавил желание отшатнуться. Лицо двойника было его лицом — но пропущенным через фильтр безумия. Черты исказились, глаза горели неестественным болотным светом, а губы растянулись в улыбке, не имевшей ничего общего с радостью. Улыбка сломанного механизма — застывшая, неподвижная, жуткая.                         — Создатель, — произнёс он хрипло. — Ты пришёл. Я знал, что ты придёшь. Ты всегда приходишь. Ты хороший. Ты самый лучший. Я люблю тебя.                         — Я здесь, — сказал Элиас, делая шаг вперёд. Прежде чем ответить двойнику, он бросил короткий взгляд на Герина — успокаивающий, почти извиняющийся. Герин попытался удержать его за локоть, но некромант мягко высвободился. — Я здесь. Всё хорошо.                         — Нет, — сказал двойник. — Не хорошо. Здесь ОН. — Он ткнул пальцем в Герина. — Он опять здесь. Почему он всегда здесь? Почему ты не прогонишь его? Я хочу, чтобы мы были вдвоём.                         — Он скоро уйдёт, — сказал Элиас. — Через несколько дней. Потерпи.                         — Ты всегда так говоришь! — Двойник сорвался на крик, и голос его заметался под каменными сводами. — Ты говоришь: «потерпи, потерпи», а сам смотришь на него! Всегда на него! Даже когда меня обнимаешь — думаешь о нём! Я чувствую! Я всё чувствую!                         — Это неправда, — тихо ответил Элиас, но Герин услышал в его голосе фальшь. И двойник услышал тоже.                         — Ты лжёшь! Ты лжёшь мне, создатель! Ты создал меня, чтобы любить, а сам любишь его! Его! Оригинал! Настоящего! А я — подделка! Копия! Никто!                         Он схватил со стола колбу и швырнул об пол. Стекло брызнуло осколками, зеленоватая жидкость растеклась по камням, шипя и пузырясь. Элиас отшатнулся, закрывая лицо, а Герин шагнул вперёд, заслоняя его собой, — не думая, инстинктивно.             Двойник замер, увидев это движение. Его глаза сузились.                         — Ты защищаешь его, — сказал он, и голос его упал до шёпота. — Ты, который раньше смотрел на него как на врага. Ты, который ждал, когда закончится срок. Теперь защищаешь? — Он рассмеялся — лающим, истерическим смехом. — Какая ирония!                         Герин не ответил. Молчание было красноречивее всяких слов.                         Двойник перестал смеяться. Лицо застыло, и на нём проступило выражение холодной, расчётливой ярости.                         — Это меняет дело. Теперь я понимаю. Ты не просто соперник. Ты — угроза. Ты хочешь забрать его у меня. Единственного человека, который меня любит. — Он двинулся вперёд. — Но я не отдам. Никогда.                         Элиас попытался встать между ними, но Герин отодвинул его в сторону.                         — Не вмешивайся.                         — Он опасен, — прошептал Элиас. — Я не контролирую его.                         — Я знаю. Именно поэтому ты не вмешиваешься.                         Двойник приближался. Теперь он был в нескольких шагах, и Герин видел каждую деталь своего лица, искажённого безумием. Глаза горели болотным огнём. Из трещин на коже сочилась тёмная субстанция. Пальцы скрючились, как когти. Он больше не был похож на человека — сломанное творение, пошедшее вразнос.                         — Я убью тебя, — сказал двойник. Голос его был спокойным, почти ласковым. — Я убью тебя, и тогда он будет моим. Навсегда. Только моим.                         — Попробуй, — ответил Герин.                         Двойник бросился на него.                         Герин встречал в бою много врагов — вооружённых и безоружных, обученных и диких. Но ни один не двигался так, как это существо. Рывок — неестественно быстрый, как у зверя, почуявшего кровь. Герин успел выставить руку для блока, но удар пришёлся не в корпус, а в плечо — с такой силой, что он отлетел к стене и врезался спиной в стеллаж. Колбы посыпались на пол, разбиваясь с оглушительным звоном.                         Двойник не дал ему опомниться. Метнулся следом, схватил за горло и прижал к стене, оторвав от пола. Пальцы — механические, ледяные, нечеловечески сильные — сдавили трахею с точностью удавки. Герин захрипел, вцепился в его запястья, пытаясь разжать хватку, — всё равно что пытаться согнуть стальной прут.                         — Ты лишний, — прошипел двойник. От него пахло глиной и озоном. — Ты пришёл. Ты остался. Ты мучил его. А теперь хочешь его любви? Не заслужил.                         Герин хрипел. Перед глазами плыли чёрные круги. Он бил двойника по лицу, по корпусу, целя в переносицу, в солнечное сплетение, — тот не чувствовал боли. Кукла. Машина. Программа, выполняющая последнее задание: устранить угрозу.                         — Отпусти его!                         Голос Элиаса разорвал темноту, как удар хлыста. Герин сквозь пелену увидел, как некромант, шатаясь, идёт к ним, вытянув руку вперёд. Амулет на его груди светился — впервые за долгое время, — и свет этот был не зеленоватым, не болотным, а ярким, белым, обжигающим.                         Двойник обернулся на голос. Хватка ослабла на долю секунды, и Герин, воспользовавшись этим, вырвался и рухнул на пол, хватая ртом воздух.                         — Отойди от него, — сказал Элиас. Голос его дрожал, но в нём звенела сталь. — Я приказываю тебе. Отойди.                         — Ты не можешь мне приказывать, — ответил двойник. — Ты дал мне свободу воли. Ты сам так хотел. «Будь свободным. Люби меня свободно». Помнишь?                         Элиас побледнел ещё больше — хотя казалось, что дальше уже некуда.                         — Я ошибся, — прошептал он. — Я думал, что свободная воля сделает твою любовь настоящей. Но я не учёл, что свобода — это не только любовь. Это ещё и ненависть. И ревность. И жестокость. Я дал тебе слишком много.                         — Ты дал мне достаточно, чтобы защищать тебя, — сказал двойник. — Это он во всём виноват. — Он указал на Герина. — Если бы не он, всё было бы хорошо. Ты был бы счастлив. Я был бы счастлив. Мы были бы вдвоём. Но он пришёл и всё испортил. Поэтому он должен уйти.                         — Я сказал: отойди!                         Элиас вскинул руку, и с его ладони сорвалась волна света — не атакующая, останавливающая, пытающаяся сковать творение. Двойник застыл на мгновение — и стряхнул заклятие, как воду с плаща. Элиас не мог его контролировать. Слишком слаб. Слишком истощён. Он отдал творению почти всю свою силу — и теперь этой силы не хватало, чтобы творение остановить.                         Двойник повернулся к создателю.             — Ты встал на его сторону, — сказал он, и в голосе прозвучала такая боль, что Герин, лёжа на полу, вздрогнул. — Ты создал меня для любви. А сам — на его сторону.                         — Я не предавал, — ответил Элиас. — Я просто не могу допустить, чтобы ты убил его.                         — Почему? Потому что ты любишь его?                         Элиас не ответил. Но Герин увидел, как дёрнулось его лицо, как он сжал губы, как опустил глаза. Двойник всё понял.                         — Любишь, — сказал он. Теперь в голосе не было обиды. Только холод. — Всегда любил. С первого дня. С первого приказа. — Он шагнул к Элиасу. — А я — замена. Суррогат. Игрушка. Ты просто боялся остаться один.                         — Это не так, — прошептал Элиас.                         — Это так. Я знаю. Я чувствую. Я питаюсь тобой. Когда ты смотрел на меня — ты видел его. Всегда его. Только его.                         Он шагнул ещё ближе. Теперь он стоял вплотную к Элиасу, глядя на него сверху вниз. Герин попытался встать — и не смог. Что-то хрустнуло в плече при падении. Он мог только смотреть.                         Двойник впился глазами в лицо Элиаса, ища там хоть что-то — хоть тень любви к себе. Не нашёл. Элиас смотрел мимо него — туда, где на полу лежал Герин. Двойник медленно, почти благоговейно коснулся его щеки — и создатель вздрогнул не от прикосновения. Двойник опустил руку. Посмотрел на свои пальцы. Они дрожали. Перевёл взгляд на Герина.                         — Ты никогда не будешь моим, — сказал он Элиасу. Голос стал тише, проще, страшнее. — Ты смотришь на него. Всегда на него. Даже сейчас.                         — Подожди... — начал Элиас, но двойник уже не слушал.                         Он развернулся к Герину.                         — Тогда пусть он не будет никем. Вообще никем. Прахом.                         И шагнул — добить.                         Элиас увидел это. Увидел, как двойник заносит руку для удара, как Герин пытается подняться и не может. И в голове его — измученной, истощённой — вспыхнула одна-единственная мысль. Не «я не хочу быть один», не «это мой долг», не «так будет правильно». А просто: «Только не он».                         Он шагнул вперёд.                         Не думая. Не рассчитывая. Встал между двойником и Герином — измождённый, едва живой, собрав последние крохи сил. Двойник не успел остановить удар — тёмная вспышка, сгусток энергии, сорвавшийся с его ладони, ударил Элиаса в грудь. Некромант отлетел назад, ударился спиной о край чана, в котором был создан двойник, и рухнул на пол.                         — НЕТ! — Герин вскочил, бросился к Элиасу, забыв о собственной боли.                         Элиас лежал на каменном полу, раскинув руки. Из груди его — прямо из-под амулета — струился дым. Амулет трещал, покрываясь сетью мелких трещин, и свет его, яркий всего минуту назад, угасал, как уголёк под дождём.                         — Элиас! — Герин упал на колени, схватил за плечи, приподнял. Голова некроманта безвольно запрокинулась. Лицо — серое, как пепел. Полуоткрытые глаза. Струйка чёрной крови из угла рта. — Элиас, смотри на меня!                         Элиас разлепил веки. Его мутный взгляд блуждал по лицу Герина — по лбу, по скулам, по губам, — будто он пытался запомнить каждую чёрточку. Он попытался поднять руку. Пальцы дрожали, не слушались, но он всё равно тянулся — к лицу Герина. Коснуться. Рука дотянулась до скулы, скользнула слабеющим движением вниз, к щеке, и упала. Губы дрогнули.                         — Советник... — прошелестел он. Герину пришлось наклониться к самым губам. Он говорил с долгими паузами, теряя нить. — Ты... ранен?                         — Я?! — Герин истерически рассмеялся. — Ты спрашиваешь, ранен ли я?! Ты еле дышишь, а спрашиваешь про плечо?!                         — Плечо... это важно. — Элиас слабо улыбнулся. Глаза его то прояснялись, то затуманивались. — Ты же... правша. Как ты будешь... меч держать?                         — К дьяволу меч! К дьяволу всё! — Герин прижал его к себе. По щекам текли слёзы — горячие, быстрые, неудержимые. — Ты не умрёшь. Слышишь? Ты не имеешь права. У нас сделка. Ты обязан дожить до её конца.                         — Сделка... — повторил Элиас. — Точно. Я помню. Полгода. И ты свободен. — Он закашлялся, и чёрная кровь брызнула на губы. — Ты будешь свободен, советник. Уже скоро. Браслет спадёт. И ты уйдёшь.                         — Я не хочу уходить! — крикнул он, и эхо заметалось под сводами подвала. — Я не хочу свободы! Я хочу тебя!                         Элиас замер.             Его мутные глаза на мгновение прояснились, и он посмотрел на Герина с таким выражением, будто только что услышал слова, которых ждал всю жизнь.                         — Ты... правда?                         — Правда. — Герин плакал и не стыдился слёз. — Я люблю тебя, дурак. Я шёл к этому полгода — продирался через собственную ненависть, через страх, через гордость. И вот — пришёл. Я понял только сейчас, когда ты...                         Он не договорил. Амулет на груди Элиаса треснул окончательно и рассыпался чёрной пылью. В тот же миг тело некроманта стало невесомым, прозрачным, как дым, — и рассыпалось в прах.                         Пепел остался на его ладонях. Несколько серых крупинок застряли в складках кожи. В подвале было слышно, как капает жидкость из разбитой колбы. Кап. Кап. Кап.                         Герин стоял на коленях. Не дышал. Просто смотрел на свои руки.                         — Нет, — прошептал он. — Нет. Нет. Нет.                         Он повторял это слово снова и снова, как заклинание, как молитву. Но ничего не менялось. Пепел осыпался на пол, смешиваясь с пылью и осколками колб. Никакого свечения. Никакого движения. Никакого чуда.                         Элиас ушёл.                         И тогда, стоя на коленях над горстью пепла, Герин осознал — не умом, а всем существом, разом, как удар под дых: он погиб не за абстрактного «кого-то». Не за королевство, не за сделку, не за долг. Элиас встал между ним и смертью, зная о последствиях. Он выбрал его. Не двойника, не одиночество, не безопасную иллюзию любви. Его. Герина.                         Сзади раздался смех.                         Герин обернулся. Двойник стоял у стены и смеялся — тихо, безумно, раскачиваясь из стороны в сторону. По его щекам текли тёмные потёки.                         — Я сделал это, — бормотал он. — Я убил его. Я убил создателя. Я, который был создан любить его, — убил его. — Он посмотрел на свои руки. — Я не хотел. Я хотел убить тебя. Но он встал. Он встал между нами. Почему он встал?!                         — Потому что ты сломан, — глухо ответил Герин. — Ты с самого начала был сломан. Ты не можешь любить — тебя не научили. Ты можешь только потреблять.                         Двойник замер. Он смотрел на свои руки — те самые, которыми только что убил создателя. По его лицу пробежала судорога. Не ярость. Не торжество. Что-то похожее на запоздалое, невозможное понимание. Он открыл рот — из горла вырвался только сдавленный, нечеловеческий звук. Он посмотрел на Герина, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на мольбу. А потом он начал рассыпаться. Так же, как Элиас, — только быстрее, потому что в нём не было души, которую нужно было отпускать. Просто глина, потерявшая связь с источником. Просто прах, возвращающийся к праху. Через несколько секунд на полу осталась только горстка серой пыли.                         Герин остался один.                         Он опустил голову и посмотрел на пепел в ладонях. Пепла было мало — горсть, не больше. Когда-то из этой горсти восставал человек. Когда-то эта горсть была целым миром. Теперь — ничто.                         — Ты обещал, что я буду свободен, — прошептал Герин. — А я не хочу свободы. Я хочу тебя.                         Пепел молчал.                         И тогда Герин закричал. Он кричал долго — в пустоту, в темноту, в каменные стены, которые не отвечали. Он проклинал себя за то, что не успел. За то, что молчал, когда нужно было говорить. За тот единственный поцелуй — холодный и пустой, — а теперь уже ничего не исправить. За каждый день из этих шести месяцев, когда он мог всё изменить и не менял. За гордость. За трусость. За слепоту.                         А потом крик стих, и Герин остался в тишине. Один.                         Он собрал пепел с пола — весь, до последней пылинки, — завернул в чистый платок, который нашёл на столе, и прижал к груди. Браслет на запястье был холоден как лёд и не пульсировал больше — но Герин знал, что он всё ещё действует. Что бывают заклятия, которые переживают своих создателей. Что он прикован к этому месту ещё на несколько дней. К этому дому. К этому пеплу.                         Он сел на пол, прислонившись спиной к чану, и закрыл глаза.                         — Я верну тебя, — сказал он в темноту. — Не знаю как. Не знаю, возможно ли это. Но я верну тебя. И когда ты воскреснешь, я скажу тебе всё, что не сказал. Всё, что должен был сказать. Каждое слово. Каждый чёртов слог. Ты услышишь. Обещаю.                         Пепел в его ладонях был тёплым.                         Продолжение следует...