И мы увидим лики звезд

Просыпаться здесь было странно. По правде сказать, просыпаться ей было странно везде. Когда они с отцом только переехали на новую квартиру, она, открывая глаза, растерянно моргала, не понимая, куда делись дедушкин комод красного дерева и картина напротив ее кровати, изображающая кораблик в серебряном море. Когда продали бабушкин коттедж, спрашивала себя поутру, где же трещина со знакомым рисунком в потолочной балке и кружевные занавески на окне. Когда ночевала у соседки Ленорман, искала спросонья тумбочку у кровати, где стояла статуэтка Лурдской Богоматери и непременно лежала какая-нибудь сентиментальная книжка вроде «Оскара и розовой Дамы» или «Просто вместе». Ну а когда оказалась на передержке, а потом в доме у Мартенов, так и вовсе лицезрела по пробуждении целый калейдоскоп непонятных и неприятных предметов, к которым нужно было привыкать крайне постепенно, осознавая, на каком свете она находится. В результате Кристина выработала подходящую стратегию: поскольку мадам Мартен было не так уж важно, опоздает ли ее приемная дочь в школу, то она растягивала свои законные пять минут дремоты между звоном будильника и моментом вставания до получаса, а то и больше. В эти полчаса она приоткрывала глаза ровно настолько, чтобы в них вползали только слабые контуры предметов – смутные очертания, не представляющие определенной угрозы для равновесия ее мирка. И так, мало-помалу адаптируя зрение к новым условиям, Кристине удавалось избегать резкого стресса и подниматься в относительно хорошем настроении. Но здесь эта стратегия не работала. На следующее же утро после пытки пером она проснулась ни свет ни заря от громкого стука в дверь. Окон тут не было, но Кристина могла судить о времени по собственному состоянию: она никогда не спала дольше десяти часов, а накануне, вымотанная его методами, легла в девять вечера. И при этом, когда стук разбудил ее, голова у нее была ватной, а глаза чесались и болели даже под опущенными веками. Она спрятала голову под одеяло, надеясь таким образом спастись от внезапного шума, но он продолжал терзать ее барабанные перепонки даже в этом самодельном укрытии. Поняв, что так просто отделаться не получится, Кристина неохотно разлепила веки, впуская слабый свет оставленного ей ночника, и крикнула: – Я сейчас, месье! Стук в ту же минуту прекратился, и она услышала холодное: – Эрик ждет тебя на кухне через полчаса. Ровно в шесть тридцать мы начнем. Опоздаешь хоть на минуту – пеняй на себя. А затем из коридора послышались удаляющиеся шаги. Кристина шепотом выругалась, и вдруг с облегчением вспомнила: да ведь она снова может говорить! Мотнув головой, девочка выдохнула: ей бы и хотелось не верить в произошедшее, но вся ситуация, в которой она оказалась, была настолько невероятна, что умение Эрика вызывать немоту уже ничего не убавляло и не прибавляло к этому чуду. Только вот... чуду ли? Медленно натягивая джинсы, Кристина думала о том, к кому сейчас отправляется на завтрак и, очевидно, на уроки. Он явно был не тем, кого она увидела в нем вначале, или же сильно отличался от своих книжных и кино-двойников. Человек, встреченный ею в подземном коридоре, на поверку оказался сумасшедшим с почти безграничными возможностями, и она находилась в полной его власти. Вчера он лишил ее голоса, а что придет ему на ум сегодня? Вдруг он ослепит или оглушит ее? Или и того хуже... И все же страх не был всепоглощающим, так как слишком сильно в ее памяти было и чувство радости, родившееся от одного вида написанного им слова... Ее имени. Она и сама не могла объяснить, почему испытала это чувство, но оно утешало и давало хоть какую-то надежду на просвет. Кстати, о просвете. – Мне не хватает света, – заявила Кристина, появившись на пороге кухни, как только старинные узкие часы с медными шишечками на цепочке, высившиеся в углу, отбили половину седьмого. Эрик стоял к ней спиной, проделывая что-то над уже замеченным ею странным агрегатом на ножках, в котором она заподозрила древнюю плиту. – Я хотела бы выйти наружу. – «Bonjour, Monsieur», – без всякого выражения прозвучало в ответ. – Bonjour, Monsieur. Мне мало света. Я привыкла к свету и воздуху. – Твой кофе с молоком на столе, – кивнул он на поджидавшую ее изящную бирюзовую чашку c кокетливо отогнутой ручкой. – Вы слышали, что я сказала? – повторила Кристина раздраженно. Призрак наконец обернулся. Одного взгляда, брошенного на его ледяную маску, было достаточно, чтобы вся храбрость, вызванная отчасти утренней усталостью, а отчасти – мыслью, что после вчерашней экзекуции он обязан быть с нею полюбезнее, улетучилась бесследно. – Ты выйдешь отсюда не раньше, чем будешь готова. – А когда я буду готова? – пробормотала все же она, но уже с гораздо меньшим апломбом. – Эрик непременно оповестит тебя об этом, – в голосе явственно слышалась ирония. – А теперь, если не хочешь снова остаться без языка на более долгий срок, заканчивай завтрак и приступай к работе. – К работе? – подняла она бровь. – Разумеется, – пожал он плечами. – В сутках слишком мало времени, чтобы ты успела все, что полагается, так что лучше бы тебе поторопиться. ...На этот раз Кристину не ждали никакие перья. Как только она расправилась со своим круассаном, он привел ее все в тот же кабинет, где она занималась чистописанием накануне, но сейчас в нем кое-что изменилось. Посреди залы, под действием неведомой силы, вращался в воздухе огромный глобус, сиявший ровным голубым светом. Эрик велел девочке приблизиться к нему, и та смогла рассмотреть изображенные на нем материки. Каждый из них словно бы жил своей жизнью, ибо на них непостижимым образом были различимы не только города и страны, но и люди, и растения, и животные, обитающие там – причем выглядели они так правдоподобно, будто их сфотографировали. Ей хотелось бы подольше поразглядывать его, но тут Эрик плавно повел рукой: – Расскажи мне, что ты здесь видишь. Неужели он желает понять, каковы ее познания в географии? Ей этот предмет никогда особенно не нравился, но тут выбора не было: перед нею возвышалась железная необходимость собственной персоной почти в два метра ростом. – Что вижу? Хм... Ну вот, к примеру, наша страна, – неуверенно ткнула она в большое пятно, выделяющееся над другим пятном, поменьше, в форме сапога. – Столица – Париж, древнее название – Лютес, основан в III веке до нашей эры... Во Франции живет вроде как больше шестидесяти тысяч человек... На южной границе – горы Альпы, на западной – Пиренеи... Ну и там, эти, основные реки – Сена, Гаронна, Рона и Луара... Ну и вот, в смысле... Вот же дерьмо... Ой. Эрик поднял руку в черной перчатке: – Довольно. Она осеклась, встревоженно на него поглядев. Но он не выказывал ни единого признака раздражения, а даже напротив, чему-то улыбался под маской – желтые глаза искрились насмешкой. – Знаешь ли ты, дитя, каковы значения упомянутых тобою названий столицы Франции? Она покачала головой. – Древние римляне стремились облагородить все, с чем соприкасались в землях варваров. Поэтому они ассоциировали название города с именем героя мифа о троянской войне — Париса, сына царя Трои и похитителя Елены Прекрасной, то есть человека, развязавшего первую великую войну в истории человечества ради обладания красотой. Другое же название – Лютеция, – он произнес его на латыни, – происходит от латинского lutum «болото». Ощущаешь ли ты это различие? Город, носящий имя первого ценителя красоты и город, носящий имя мутной трясины? Два взгляда – два града: земной и небесный. Только мы выбираем, на какой из них смотреть. Это проявляется прежде всего в нашем способе говорить о том или ином явлении. И мне предельно ясно, какое из них выбрала ты, ибо речь твоя напоминает именно болотную трясину, в которой сама ты погрязла почти целиком. Но не бойся: я вытащу тебя оттуда. Кристина разозлилась почти до дрожи, уловив из всего монолога лишь критику своего перформанса. – Если мне нравится рассказывать о Париже именно так, то так я и буду делать! – выкрикнула она и тут же прикрыла рот рукой, в ужасе от собственной отваги. Эрик, однако, непоколебимо спокойно произнес: – Нет, дорогая, пока ты находишься в моих владеньях, говорить ты будешь так, и только так, как укажу тебе я. В противном случае – ты знаешь, что произойдет. Поверь мне, грязный воздух ничуть не лучше грязного листа, а ты сейчас пачкаешь его словами точно так же, как вчера пачкала лист чернилами. Прискорбно, ибо слова есть ни что иное, как отражения мыслей. Но на твое счастье, верно и обратное: мысли тоже изначально – отражения слов. Не наших, а чужих – тех, что мы вбирали в себя всю жизнь. Эрик видит, что ты вбирала в себя мусор, а значит, чтобы исправить это, нужно обратить процесс вспять: настало время опустошить корзину, чтобы наполнить ее драгоценностями. С этой минуты и до тех пор, пока я не дам тебе иного распоряжения, ты будешь открывать рот только для того, чтобы повторять мои слова. – Что? – воскликнула Кристина, не веря своим ушам. В каком-то смысле это было еще хуже, чем произошедшее накануне. Тогда он просто сотворил что-то с ее сознанием (рефлексами? мозговыми клетками? эмоциями?), что помешало ей произносить членораздельные звуки. Теперь же дар речи был ей возвращен, но лишь для того, чтобы сделать из нее болванчика, послушного попугая, твердящего все, что пожелает его хозяин. – Я не хочу! – Это не имеет никакого значения, – отозвался он сухо, – и чем раньше ты это поймешь, тем проще тебе будет смириться. Кристина смотрела на него, не веря своим ушам. Янтарные глаза сощурились в прорезях маски, как бы приглашая к открытому противостоянию, но девочке не хватало на это ни запала, ни сил. Она была здесь, в чужом времени, в чужом доме, под чужим покровительством, совершенно одна; она еще даже не была совершеннолетней, а он был взрослым (сколько, кстати, Призраку лет в каноне? Припомнить она не могла, но отчего-то сомневалась, что он ровесник Батлера или Каримло); и наконец, она была абсолютно беспомощна. Контролировать здесь было невозможно не только события, но даже и собственную речь! – Но что, если я не согласна? Что, если у меня есть свое мнение? Что, если я... – Никакого «я» пока не существует, – прервал ее он. – Для его появления нужен материал, как мрамор для статуи, а я только собираюсь тебе его дать. – Я не статуя! – завопила она. – Вот именно. Пока ты даже не статуя. Ты – болотный тростник, но чтобы этот тростник начал мыслить, понадобятся месяцы труда. Моего труда, – безжалостно подчеркнул он. ______________________________________________________________________________ Конечно, Кристина никогда не бывала в Швеции. И для отца, и для приемных бабушки с дедушкой эта страна оставалась землей обетованной в истории их семей, и именно поэтому обрела тот сказочный ореол, которого была лишена их фактическая родина. Девочка представляла себе Швецию как благословенное место, где решена проблема нищеты и болезней, где государство заботится о своих гражданах так, как не делает этого Франция, где мнение каждого – даже школьника, студента или нелегального иммигранта – имеет значение для тех, кто решает их судьбу. Но никогда она не воображала ее дикой северной землей, полной дремучих чащ, поросших сочной земляникой выгонов и пастбищ, покрытых мягким мхом гранитных валунов, еловых и сосновых рощ, что пахнут липкой смолой, золотящейся на летнем солнце. Не видела Кристина прежде и серо-сиреневых вересковых пустошей, и худых рыбаков в широкополых шляпах, ожидающих улова в ледяных фьордах, и темно-медового озера, запрятанного в глубине леса. Не заглядывала в пещеру внутри волшебного холма, где за длинным столом торжественно восседали бородатые рыцари в высоких золотых шлемах. Не слыхала звонких песен крестьянок в ромашковых венках, которые водили хоровод вокруг майского шеста. Не прыгала, замирая от страха, через костер и не клала трепетно под подушку девять цветков, сорванных в ночь летнего солнцестояния, чтобы погадать на будущего суженого... Огромный ясень соединял своим мощным стволом нижний, срединный и верхний миры, к которым принадлежал этот край. На вершине дерева сидел орел, у подножья извивалась змея, а посередине четыре оленя пощипывали свежие листья. По стволу вместо сока тек пряный мед, радужный мост смыкал небо и землю, богиня весны раздавала румяные яблоки вечной юности божествам, хранящим страну, а супруг ее, длиннобородый Браги, играл на арфе и пил из чаши чудесный напиток, что наделял его песенным даром. А вот и новая картинка: пророк Зигфрид из Британии явился на север по приказанию своего монарха, и крестил конунга Олафа, сына Эрика, в источнике святой Бригитты, близ горы Киннекулле. Идолы Упсалы падали под мечом нового короля, великий храм поднялся в городе Скаре, и у священного камня на лугу Мура, в кругу других двенадцати камней, собрались жители трех фолькландов, чтобы избрать своего правителя. Черная чума – старуха в капюшоне и с ржавой косой – забрала неправедно занявшего престол государя, крестьяне пахали землю, но голод и войны бродили по ней, пожирая урожай. Однако мысль боролась с природой, и вот в древней Упсале впервые открыл ворота великий университет, а гордый Густав Васа сверг власть Римского папства, основав протестантскую церковь, и спустил на воду гигантский военный корабль, затонувший быстро, как судно Улисса. То тут, то там воздвигались высокие замки, их владельцы пировали со своими дружинами в огромных залах под высокими сводами; Свейское государство почти единолично царило в водах Балтийского моря ­– то был славный период его могущества. Но длился он недолго: после схватки с восточными варварами погиб завоеватель Карл XII, и стране пришлось искать мира со всеми своими соперниками. На смену поражению во внешней политике пришли победы в науке: впервые в мире печатное слово получило свободу, ботаник Карл Линней классифицировал виды растений и животных, Карл Вильгельм Шееле открыл кислород, Андерс Цельсий придумал шкалу Цельсия. Открылась Академия наук, в столице построили Оперный театр. Но тот же монарх, при котором возникли Академия и Театр, был вероломно убит на бале-маскараде, и великий Жозеф Верди написал об этом оперу, замаскировав сюжет под дела далекой Америки. История Франции, между тем, теснейшим образом сопрягалась со шведской: маршал Бернадот, приняв протестантизм, стал королем Карлом Юханом; Наполеон, напав на Россию, вторгся в Померанию, и Швеция приняла участие в борьбе с ним на стороне его противников. После окончания войны история вступила в новую фазу: горняки неустанно спускались в шахты, дровосеки рубили леса, рабочие поднимались ни свет ни заря, отправляясь на металлургические заводы. По стране начали курсировать современные огнедышащие драконы – поезда; срубленные деревья превращались в тонны бумаги, а государство все больше отдалялось от Франции, сближаясь с германским народом... Перед глазами Кристины мелькали красные бревенчатые домики, крытые берестой и торфом, скромные избушки, высокие колокольни, нарядные мельницы и узорчатые изгороди; проходили пестрой чередой крестьяне, правители, торговцы и воины, и на фоне всех этих людей особенно выделялись двое: мужчина с потусторонними глазами, в голубом камзоле и напудренном пышном парике, и женщина с длинным, чуть изогнутым носом и проницательным взглядом, облаченная в мужской костюм с широким бархатным рукавом. – Эммануил Сведенборг и твоя тезка, королева Кристина, – прозвучал в ее ушах вкрадчивый Голос, нарушив очарование картины. – Первый был великим ученым: исследовал всю материю на свете, от звезд и минералов до анатомии человека, а в результате решил, что материи не существует вовсе. Вторая же, напротив, поначалу отреклась от духовного мира, чтобы изучать химию и астрономию, но в итоге вернулась к мистическим поискам. Удивительная для своего времени женщина! Владела семью языками, читала по-древнееврейски и по-арабски, писала пьесы и поняла значение музыки Корелли и Скарлатти. Думаю, для тебя она - подходящий пример, на который ты и будешь равняться. А теперь повторяй за мной. ...Словно золотой туман окутал ее со всех сторон, и посреди него начали вырисовываться четкие, ладные строения звуков, соединявшиеся в длинные цепочки. Сперва она не постигала их значений, но постепенно стала проникаться ритмом и мелодией, а потом из звукорядов выкристаллизовывались и ряды смыслов: Господу нашему слава и честь! Всяких его благодатей не счесть. Радость земную, небесный покой, все он имеет для нас под рукой Мир необъятный нам создал Он: и лес, и поле, и горный склон, травы и листья, песок и вода, в счастье, богатстве стран череда. Швецией одна из них называется. Кто ее на север искать отправится, видеть воочию сможет сам, рыцарей смелых найдет он там. Как же в ней жили, что делали люди, в книге этой рассказано будет. С конунга Эрика книгу начну. Первым во власти держал он страну. Правя, над всеми людьми возвышался. В деле любом своего добивался. Как он задумывал, так и случалось.  Сильных врагов его мало осталось... Голос приостановился. Молчание после гармонии было настолько невыносимо, что Кристина, пытаясь вернуть последнюю, заговорила вслед за Голосом, повторяя незнакомые стихи. Давалось ей это с трудом: в последний раз она читала рифмованный текст вместе с отцом, или, вернее, слушала, как он декламирует отрывки из своего любимого Гете (по аналогии со шведским немецкий был ей достаточно понятен). В коллеже поэзию не разбирали вовсе: считалось, что она для детей либо слишком сложна, либо слишком устарела. Шведских стихов она в принципе не знала. Здесь же Кристина слышала французские слова, которые рассказывали историю сотворения мира и одновременно – историю ее домашнего языка (на котором она тоже не говорила вот уже несколько лет) и страны ее предков. Французский перевод был изящным и гладким, но сквозь него как будто нет-нет да и прорывались хриплые, резкие и твердые ноты чужой древней музыки: Швецией одна из них называется. Кто ее на север искать отправится, видеть воочию сможет сам, рыцарей смелых найдет он там, – читала девочка, и слова входили в нее вместе с воздухом, который она набирала, чтобы их произносить, и оседали внутри, наполняя яркими образами. Слова были вкусными, емкими, сочными и хрусткими; слова перекатывались на языке, шуршали и звенели, и в конце концов Кристина и сама не заметила, как свеча на столе догорела, а синее сияние глобуса сменилось спокойным мерцаньем. Кристина не видела сейчас ничего, кроме того, что говорила. Существовали только две речи – его и ее: первая показывала девочке ее собственные корни, а вторая пыталась вернуться к этим корням. Но когда Кристина произнесла: Был град Нючёпинг тогда ж осажден конунга войском с разных сторон. В краткое время город тот пал. Я в своей книге об этом писал, – его речь внезапно иссякла, как свет свечи. Кристина ошеломленно подняла глаза. Призрак, стоявший перед нею, одобрительно кивнул. И вышел, оставив ее наедине с миром, медленно вращающимся посреди комнаты, и кошкой, лениво умывающейся в углу. ________________________________________________________________________________ Эрик сдержал обещание. В последующие дни Кристине и вправду больше не разрешалось говорить самой. Исключения делались лишь по строгой необходимости, когда она бывала просто вынуждена заявлять о своих потребностях. Вечером того же дня, когда состоялось чтение "Саги об Эрике", он ловко снял с девочки мерки, почти не прикасаясь к ней, а через несколько дней принес два новых платья, которые она не умела надевать. С этим он пособил, показав процесс при помощи манекена. Девочка помнила по фильму несколько пугающую ее копию вымышленной мадемуазель Дайе в свадебной фате, но у реального Призрака, как выяснилось, в одной из многочисленных комнат имелась целая коллекция таких манекенов, только воспроизводили они не фигуру прекрасной возлюбленной, а мужские, женские и даже детские тела в самых разных позах. Кто-то полулежал, кто-то стоял прямо, кто-то сгибался, кто-то был на коленях, а кто-то даже сжимался в комок перед неведомой опасностью... Ей очень хотелось спросить, зачем ему эти гипсовые статуи, но она не осмелилась открыть рот не по прямому назначению. Эрик же не счел нужным объяснять, и, пару раз застегнув на статуе корсет и удостоверившись, что его подопечная разобралась в назначении нижней и верхней юбки, вывел ее обратно и коротко велел возвращаться к себе. Тогда она, впрочем, только порадовалась, что Эрик в той комнате был рядом: одной смотреть на этих кукол человеческого роста с пустыми античными глазами было бы жутковато. Восторженное опьянение рифмованными словами первого дня сменилось нудной и неприятной работой. Он больше не читал вслух эпических поэм и хроник, зато надиктовывал целые фрагменты философских рассуждений, которые ей приходилось повторять с той же ритмикой и интонацией, подражая ему, как отражение в зеркале. Это было гораздо менее приятно: время, проводимое с ним, теперь казалось бесконечным. Но часами сидеть одной в запертой комнате было и вовсе непереносимо, а именно это и было ее наказанием, когда она отказывалась выполнять его задания. Жизнь в двадцать первом веке все больше казалась ей сном, знакомые лица в памяти рассыпались на крупинки, как песочные картины на ветру, и так же рассыпались в прах ее былые привычки. Каждое утро она поднималась в шесть утра, по его стуку в дверь; шла в ванную, ополаскивала лицо ледяной водой из-под крана (смесителя, очевидно, еще не изобрели, и кранов было два: холодный и горячий, но воду нагревали не каждый день). Затем пила свой кофе с молоком и булочкой и шла в его кабинет. Глобуса там больше не было, его сменили книги: он приносил целые стопки книг, тяжелых томов Аристотеля с изящными или потрепанными корешками, и зачитывал выдержки то из одного, то из другого, зачитывал их до бесконечности. Кристине до сих пор снились сны с яркими картинками из истории земли ее предков, о которой она узнала благодаря очарованию Голоса столько, сколько никогда бы не узнала ни из одного учебника. Учебники – насколько она помнила, ведь здесь ей никто их не давал – сводились к перечислению дат и имен, побед и поражений, реформ и революций. В них не было ни запаха свежескошенной травы, ни вкуса болотной морошки, ни красоты древних золотых украшений. Зато все это имелось – и имелось с избытком – в прочитанных в первый раз стихах; но по какой-то неведомой причине Эрик не спешил баловать ее такими лакомствами вновь. Его тон теперь казался сухим и сдержанным; он скупо отмерял интонации, ровно настолько, чтобы она улавливала общий смысл положений философа, но не увлекалась их звукописью и повторяла, повторяла и повторяла за ним, заучивая огромные фрагменты «Физики», «Метафизики» и «Никомаховой этики» наизусть. Благо, к зубрежке в коллеже ее как раз приучили, хотя предлагаемые там тексты по содержанию и были куда скромнее, чем то, чем потчевал ее Эрик. Затем он уходил работать в свою библиотеку или в еще более дальние, неприступные для нее помещения, надолго оставляя ее наедине с теми же книгами, и она читала отмеченные его закладками места, а после кропотливо переписывала их на листы бумаги. Первые попытки были просто ужасны, Кристина пролила над чернилами немало слез, но вслед за именем появилась и фамилия, а из словосочетаний родились целые фразы. Поневоле ей стало любопытно наблюдать за развитием собственного почерка: он оказался косым и довольно крупным – «самоуверенным», как прокомментировал это ментор, впрочем, не пытаясь ее исправлять. Клякс она больше почти не сажала, сидела прямо, и к стулу ее не привязывали, за что она была искренне благодарна Призраку. Обедала она поздно, но сытно: на столе регулярно появлялись и мясо, и рыба, и овощи, причем таких сочных, настоящих продуктов она не пробовала даже на ферме, куда ездила когда-то с отцом, а ведь Эрик явно покупал их на городском рынке. К тому же готовил он просто изумительно, на зависть любому шеф-повару, как и было описано у Леру. Но Кристине не хватало той вредной, но оттого не менее любимой пищи, к которой она так привыкла у себя дома: сникерсов, чипсов, бургеров... Разумеется, здесь ничего этого не существовало и существовать не могло, но от осознания этого факта вкуснятины хотелось не меньше, а даже больше. В семье Мартенов девочке ничего особо не запрещали (хотя ни в чем и не поощряли), и Кристина регулярно жевала сухарики, орешки или энергетические батончики в перерывах между домашними делами, пока смотрела кино или делала домашнее задание. Тут же никаких сухариков не было, а если бы и были, то она сильно сомневалась, что Эрик позволил бы ей брать хоть что-то из кладовой между приемами пищи, которые для него являлись целой церемонией. Ей пришлось выучиться идеально пользоваться приборами – в частности, ужасным ножом для рыбы – повторяя за Эриком жесты точно так же, как до этого повторяла слова, ибо, стоило ей сделать хотя бы одно неверное движение во время еды, как она автоматически лишалась ужина. И, хотя обед был достаточно плотным для того, чтобы не голодать, этого обидного стимула вполне хватило, чтобы научиться довольно быстро. Сам он при ней не ел никогда, и хотя – опять же по книге Леру – она помнила об этой его особенности, вызванной необходимостью носить маску, но видеть воочию, как он сервирует стол, точно для придворного приема, а затем аккуратно садится на противоположном его конце, чтобы наблюдать за ее неловкими попытками подражать его изысканной манере держать вилку и нож, оказалось очень странно и неприятно. Да что там: Кристину это попросту нервировало, даже не потому, что он следил за ней, как ястреб за крольчонком, а потому, что слишком уж неестественны были царившая за столом тишина и белоснежная маска, под которой будто таился черный провал в пустоту. А красиво расставленные блюда, бокалы и вазы лишь маскировали этот провал, создавая поверхностную иллюзию нормы. Еще одной пыткой была одежда – те самые платья, которые Эрик откуда-то ей добыл (вероятнее всего, заказав в знакомом ему ателье), сшитые из гладкой коричневой материи, что Кристине была, конечно, незнакома, так как до этого она имела дело только с синтетикой. Узкая юбка расходилась от талии колокольчиком; сзади следовало повязывать огромный бант, банты полагались и на груди, и на талии, шею обжигал тесный плоеный воротничок. Но самым ужасным были не наряды, а то, что надевалось под них: грудную клетку немилосердно сдавливал твердый корсет, застегивающийся, к счастью, спереди, так что Кристине удавалось справиться самой, не прибегая к помощи своего единственного знакомого в этой эпохе. Когда она попробовала закрепить корсет в первый раз, позвоночник, годами приучавшийся к сутулому положению, огненной змеей впился в мышцы спины. Ребра заломило так, точно ее избили, и она поклялась себе, что уговорит мучителя уступить ей хотя бы в этом, вернув ей старую одежду или позволив не надевать корсет. Однако, как и следовало ожидать, Эрик был неумолим. – Тебе следует носить корсет даже дольше, чем другим девушкам, ибо только это и исправит твою чудовищную осанку. А непристойные тряпки из будущего я убрал в самый дальний чулан, чтобы у тебя и мысли не было снова их использовать. И довольно жалоб, – заявил он металлическим тоном, положив конец разговору. И разговорам в принципе настал конец. Она молчала – или твердила Аристотеля, как мантру, вслед за Призраком; она не могла больше болтать, как делала это в школе с некоторыми девочками, которые соглашались ее слушать, и не могла писать посты в соцсетях, где иногда под вымышленным ником выплескивала накопившиеся мысли и чувства. После обеда она была всякий раз предоставлена сама себе – и книгам, к которым он наконец разрешил и даже приказал прикасаться без его неусыпного надзора, но которые были неимоверно сложны и убийственно тоскливы. Так что между обязательным чтением и абсолютным бездельем Кристина иногда выбирала последнее, за что ее запирали в комнате на весь следующий день, уже без Аристотеля и без малейших источников развлечения, а затем количество текста для усвоения увеличивалось вдвое без всякой магии. Таким образом, она жила одновременно в окружении слов и в то же время – при постоянном их отсутствии. Но главная проблема заключалась все-таки в отсутствии света. Нет, свечей в доме было как раз в избытке, да и газовых ламп тоже хватало. Вполне возможно даже, что жилище Призрака Оперы освещалось куда лучше, чем многие крестьянские дома этого века, вроде тех хуторов, что примерещились Кристине, когда Эрик рассказывал ей о Швеции. Однако неверное, зыбкое, слабое свечение не могло заменить ни электрического сияния, ни тем более естественного света дня. Да, из окон квартиры Мартенов девочка также не наблюдала рассветов и закатов, но по крайней мере ей был виден кусочек неба. Да и на улице она бывала каждый день, хотя в ту пору совершенно этого не ценила. Теперь же она проводила целые недели под темными сводами, точно замурованная заживо опасная преступница или жрица, принесшая вечные обеты подземному божеству. Читать и писать при этом освещении было больно для глаз, приученных к слепящему солнцу и ярким лампам. Когда в прошлой жизни Кристина упивалась мечтами о царстве Призрака, она почему-то вовсе не придавала значения тому, что царство это располагалось под землей. Собственно, она тогда вообще не представляла, каково это – постоянно находиться в пещере под толщей породы и многоуровневым фундаментом. Или же воображала, что Эрик выведет ее оттуда, как только она признается ему в любви. Но, во-первых, он, как выяснилось, вовсе не горел стремлением услышать от нее подобное признание (ибо, кажется, вообще не воспринимал ее как существо женского пола), а во-вторых, дал ясно понять, что в ближайшее время не собирается провожать ее наверх. И заставить его изменить принятое решение было ничуть не легче, чем вручную разобрать каменные глыбы над головой. А глыбы эти с каждым днем давили на нее сверху все сильнее. Вокруг был камень, внутри – навязанное им молчание, и в одно прекрасное утро Кристина проснулась и с ужасом поняла, что почти не помнит, как обращаться к самой себе. Дело в том, что за эти дни она неосознанно выработала две модели поведения – одну для Эрика, другую для себя. Вернее, выработала внешние манеры, которых требовал он, и превращалась по необходимости в мадемуазель Кристину-Шарлотту Дайе, примерную ученицу, скромную и тихую барышню с вечно потупленным взглядом. Она говорила: «Bonjour, Monsieur» и «Bonne nuit, Monsieur»; прилежно затверживала на зубок все, что он хотел, но главное – воспроизводила в кратких монологах по делу старинные речевые формулы, которые слышала на их занятиях. Больше у нее не вырывалось ни «merde», ни «je m’en fous», ни молодежных арабизмов, которых не понимала даже мадам Мартен. В тех редких случаях, когда ей это позволялось, она выдавала фразы без сучка и без задоринки, и ментор снисходительно кивал, а янтарные глаза загорались тем самым блеском, которого Кристина уже приучилась опасаться. Как-то раз, выслушав ее ответ на очередной их встрече, он усмехнулся: – Очень хорошо. Я как будто обучаю идеальный инструмент, который умеет мыслить, но мысли эти зарождаются на основе предоставленных ему слов. Эта фраза прозвучала как гром среди ясного неба. Она не была для него ни девушкой, ни ученицей. Она была инструментом, средством, машиной, в которую закачивают тонны информации, чтобы получить на выходе некий, пока неведомый ей, результат. И открытие это оказалось чрезвычайно болезненным. Поэтому, оставшись наедине с собой в своей комнатушке, девочка часами разговаривала вслух, пытаясь вести себя естественно, как в своей спальне у Мартенов. Она болтала сама с собой на подростковом сленге, воображая диалоги с одноклассницами – пусть они почти не дружили, но все же общения в школе было больше, чем у нее сейчас! – обсуждала кино, разбирала по косточкам любимых актеров и певцов. Она рассказывала себе самой про U2 и Боба Дилана, Жана Дюжардена и Марион Котийяр. Она тихонько напевала арии из «Notre Dame de Paris» Ришара Коччанте и из «Маленького Принца» с любимым Даниэлем Лавуа в роли летчика. В то утро, когда Кристина проснулась, поняв, что ее вторая личность отказывается просыпаться вместе с ней, она ощутила себя таким же летчиком, посадившим самолет посреди выжженной пустыни, где, увы, не было Маленького Принца. И она поняла, что, если не хочет исчезнуть совсем, то должна его найти.