И мы увидим лики звезд

Белая алебастровая маска ясно выделялась на темном фоне кухни, придавая будничным декорациям оттенок театральной фантасмагории. Кристина затаила дыхание, не зная, чего ожидать от этого нового Призрака, который, казалось, принял какое-то необычное и чреватое серьезными последствиями решение. После того, как он отчасти поверил в историю девочки, в его тоне проявилось если не уважение к ней как к личности, то, по крайней мере, заинтересованность сведениями, которые она могла ему сообщить. Однако это вовсе не означало, что он внезапно проникся к своей гостье романтическими чувствами. И все же, возможно, наконец-то настал миг, когда он поделится с нею печальными раздумьями о своей участи и предложит выбор: уйти от него навсегда или разделить его одиночество, чтобы он мог подарить ей свою музыку и любовь? ...Вопросом, как именно будет выглядеть и воплощаться в реальности эта любовь, Кристина в своих мечтах никогда особенно не задавалась: ей было довольно самых общих фантазий о вечном поклонении ей, любовании ее красотой и талантом и... кажется, совместном музицировании и пении – разумеется, пении арий из мюзикла Уэббера. Она же вознаградила бы его своим постоянным участием в его жизни, поддержкой его великого гения, а главное – верностью и пониманием, которых ему так и не сумела дать каноническая мадемуазель Дайе. Однако в устремленном прямо на нее янтарном взгляде не читалось ни малейшего признака восторга или восхищения от ее присутствия. Более того, выражение его скорее будило тревогу, хотя она и убеждала себя, что дело в игре зыбкого мерцания газовых светильников, которые – как он уже объяснил ей – использовались во всех помещениях его дома. Наконец Призрак, по-прежнему стоявший перед устроившейся за кухонным столом Кристиной, заложил руки за спину и произнес сухим и формальным тоном: – Эрик долго думал о твоем рассказе и об обстоятельствах твоего появления в его подземельях, и пришел к выводу, что у него есть всего два варианта: счесть тебя патологической лгуньей или душевнобольной особой и избавиться от твоего общества, – последнее прозвучало так зловеще, что Кристина невольно вздрогнула, хотя он не уточнил, что имеет в виду, – или же безоговорочно поверить в твою версию происходящего. Он помолчал, как бы ожидая уточнений или возражений с ее стороны, но девочка лишь кивнула, в который раз ошеломленная его резкостью. – По зрелом размышлении Эрик склоняется ко второму варианту, ибо слишком многое в твоих рассказах и в самой манере поведения выдает существо, не относящееся ни к одной из известных Эрику цивилизаций (а он знаком, увы, не только с европейской) и знающее слишком много – и одновременно слишком мало – для ребенка нашего века. Кристина было возмущенно вскинулась, однако он усмирил ее порыв одним поднятием брови – глазницы маски позволяли видеть, как лесистые тропы его густых бровей высокомерно уходили вверх, теряясь в уже скрытой от взора чаще лба. – Тем не менее, – продолжал Призрак, – даже если принять за истину второй вариант, вопроса, что с тобой делать, он не снимает. Напротив: вопрос этот становится при таком раскладе еще более животрепещущим. Тут Эрик изменил своему бесстрастному виду и принялся нервно расхаживать по кухне, точно пытаясь справиться таким образом с обозначенной им дилеммой. – Несомненно, ты владеешь сведениями, за которые любой ученый нашего столетья продал бы душу быстрее, чем Фауст успел бы прогнать черного пуделя из своего кабинета. В то же время, эти сведения не являются твоими в полном смысле слова, но отражаются в твоем дремучем, непросвещенном сознании в форме смутных образов, гадательно, как бы в тусклом стекле. Ты упоминаешь величайшие открытия блестящих умов мимоходом, как нечто незначительное, с ленцой, пренебрежением и скукой. Тебе неведома формула звезды, которая в вашем веке упала на землю. И которая, упав, по странному стечению обстоятельств погасила свет дальних звезд, живущий в избранных душах. Ты, Кристина Дайе, пользовалась электрическим освещением, которое ясно проявляло для тебя все уголки окружающей действительности – но при этом сама оставалась внутри темной, как беззвездная и безлунная ночь! Кристина попыталась что-то сказать, но ее горло перехватило, а в глазах защипало. Эта реакция была вызвана далеко не только смыслом его речи, но и тоном, каким он ее произносил, холодными модуляциями его золотистого тембра, затрагивающими в ней самые болезненные струны. Сквозь внезапно нахлынувшие чувства обиды и острой жалости к себе Кристине невольно подумалось, что, если бы вот этот Эрик разгневался на публику его Театра, ему вовсе не нужно было бы обрушивать люстру – достаточно заговорить таким голосом, и весь зрительный зал был бы сразу раздавлен, по крайней мере, морально. – Я не узнаю от тебя ровно ничего, что могло бы помочь мне предвосхитить какие-либо из будущих свершений, да и, по правде говоря, уже не уверен, что это было бы на пользу, – на пользу кому или чему, он не уточнил, – и твое пребывание здесь мне поэтому совершенно без надобности. Более того, оно стало бы для меня исключительно раздражающим элементом, вносящим хаос и шум в распорядок жизни в моем доме. Если после предыдущего его монолога она ощутила себя, по ее собственному выражению, ниже плинтуса, то после последних фраз ей показалось, что ее действительно раздавили. Все надежды, грезы, все то время и силы, которые она потратила за последние годы, лелея и вынашивая его образ в своей душе, были обесценены одним этим высказыванием. Единственная константа ее жизни, единственное, что каким-то причудливым и, возможно, извращенным способом заменило в ее голове музыку, детскую веру, тоску по отцу – также рассыпалось в прах. Кристина обняла себя руками, не зная, как справиться с неожиданной болью, но Эрик не остановился на сказанном: – Я мог бы выставить тебя на улицы Парижа. Это было бы вполне в духе человека – любого человека, во все эпохи, как мы убедились недавно. Ты умерла бы там... – он прервался, очевидно, произведя в уме какие-то расчеты, и закончил: – примерно за месяц. При условии, что тебе бы повезло, и над тобой не надругались бы раньше, или тебя не переехал бы какой-нибудь... старинный омнибус. Вероятно, это было изящно-шутливым намеком на ее замечание о современных автобусах, но она сейчас не могла бы уловить иронию при всем желании. – Однако, на твое счастье, Эрик не относит себя к человеческому роду: ему чужды и благие, и дурные его побуждения. Все доброе и злое, что он совершает, он совершает, руководствуясь иными мотивами. Впрочем, если ты пожелаешь для себя подобной судьбы, Эрик не осмелится воспрепятствовать твоему решению. Выбор только за тобой. Призрак поклонился наигранно учтиво; Кристина по-прежнему молчала, но ее глаза предательски повлажнели, и она закусила губу. – Второй вариант – отвести тебя наверх, в мой Театр. Поскольку в твоем облике нет совершенно никаких внешних особенностей, которые позволили бы предположить в тебе способности к занятиям хореографией; и поскольку про твои представления о музыке, – он вновь поклонился, – Эрик имел честь услышать напрямую из твоих уст – то в Опере тебя будет ждать работа посудомойки или помощницы одной из горничных. Конечно, это лучше, чем погибнуть от голода, холода или зверств уличных бродяг, – как бы рассуждал он вслух сам с собою, – однако... Однако у Эрика есть для тебя и третий вариант. Девочка замерла, угадав, по резкому изменению в голосе Эрика, что именно ради последнего предложения он и затеял весь разговор – иначе даже не стал бы тратить времени, а просто выставил бы за дверь. Призрак прекратил свое хождение по кухне и остановился перед нею, чуть ли не пожирая внезапно загоревшимся взглядом. – Как я уже сказал ранее, Кристина Дайе, твое сознание пребывает во сне. Ты не только невежественна в том, что касается научных завоеваний твоего времени – это было бы еще полбеды – но тебе неведомо само понятие гармонии, во всех ее проявлениях. Ты ничего не знаешь о величайших мастерах прошлого, тебе неизвестны сочетания слов, звуков и образов, которые проявляют истину. Ты – дикое, уродливое, можно сказать, пещерное существо, и, если каким-то образом и представляешь из себя что-то в своей эпохе, то здесь ты лишь чистый лист, tabula rasa, лакуна, которую можно заполнить чем угодно или оставить пустой. Ты не имеешь ни своего имени, ни своего прошлого, ни своего места. Ты никто и ничто, во внешних жестах и словах ты подобна едва родившемуся младенцу. Ты не умеешь двигаться, не умеешь есть, не умеешь говорить. И поэтому именно ты можешь стать самым великолепным произведением из всех, какие Эрик когда-либо создавал. Янтарные глаза уже пылали так, что чудом не подожгли на ней волосы и одежду. – Я хочу сотворить тебя; я хочу написать на этом листе свою симфонию. Если ты выберешь третий вариант – стать моей ученицей – то я разберу тебя и соберу заново, уже в новой форме. Я разбужу твой дремлющий голос, и ты сможешь стать величайшей женщиной Франции, ее императрицей – разумеется, не в том смысле, что выйдешь замуж за императора; хотя и сам император не откажется быть с тобою рядом, если ты согласишься на мое предложение. Он замолчал, но его взор продолжал прожигать ее насквозь горячими лучами, сиявшими ярче любого электрического фонаря. И под их действием совершенно уничтоженная его прежними словами Кристина пережила странное ощущение: ей показалось, будто ее одновременно отталкивают и обнимают, ненавидят и умоляют остаться. А наиболее странным было то, что Кристина испытала в этот момент яростное отторжение по отношению к самой себе – и мучительную боязнь одиночества. Лучи из его глаз удерживали ее на месте, точно веревки, проникая в самое нутро, озаряя все ее потаенные кошмары, комплексы и страхи. Они как бы говорили: видишь, какие чудовища в тебе живут? Но если ты будешь с ним, то он защитит тебя от этих чудовищ. Не успев опомниться, не успев как следует подумать и усомниться, Кристина выпалила: – Да! Да, месье! Пожалуйста! Пожалуйста, возьмите меня в ученицы! Я согласна! И, едва она вымолвила эти слова, как Эрик отвернулся от нее, выпустив наконец из световых пут. В ту же секунду на девочку обрушилось огромное осознание того, на что она согласилась: наконец-то она воплотит свою мечту в жизнь, наконец-то займет место героини фильма и книг... У нее наконец-то будет свой собственный Ангел музыки! Между тем, упомянутый Ангел, уже не глядя на Кристину – она видела перед собой сейчас только его закованную в черное узкую спину – произнес совсем другим, глуховатым и мрачным тоном: – Судя по твоему неуместному и почти непристойному рвению, ты, верно, решила, что этот выбор подразумевает легкое и приятное времяпровождение, вроде того, какому ты, несомненно, предавалась в свою родную эпоху. Так вот, предупреждаю тебя: путь этот ничуть не легче, чем у героя «Божественной Комедии» – только, в отличие от него, ты пройдешь все муки Ада не как сторонний наблюдатель, а как их непосредственный и главный участник. И предупреждаю тебя, дитя: дороги назад не будет. Если ты попытаешься убежать, я найду тебя везде и всюду; если станешь отлынивать от работы, я спрошу с тебя втрое; если начнешь молить о снисхождении, отвечу тройным взысканием. Знай: если лист бумаги воспротивится перу, то попросту порвется. Но если подчинится... О, если подчинится, то результат превзойдет все ожидания. Ибо, на твое счастье, писать на тебе будет довольно неплохой автор. Суровый смысл его последнего предостережения отчего-то совсем не испугал Кристину. Возможно, дело было в том, что после всех – ничем, с ее точки зрения, не заслуженных – оскорблений, которые она услышала от Эрика сегодня, эта угроза воспринималась уже как что-то менее жестокое. Ведь, как бы он там ни отзывался о ее никчемности, получалось, что она по крайней мере все же чего-то стоит в его глазах, раз он, такой умный и талантливый, пожелал заняться ее образованием. А что до рисков... В конце концов, все учителя во все времена грозили своим подопечным страшными карами в случае невыполнения их заданий – и ничего, те как-то выживали. Возможно, ее настолько впечатлили нарисованные им картины насилия, гибели или тяжелого поденного труда, ожидавших ее наверху в случае отказа от этой перспективы, что она решила смириться с экстравагантной формой, в которой он излагал свои требования (муки Ада, подумать только! Ну и шуточки!). ...А возможно, ее все еще переполняла радость от сбывшейся сказки, хотя, учитывая все обстоятельства, сказка эта нисколько не напоминала адаптированную для современных чувствительных читателей «Золушку» Шарля Перро. Скорее уж она навевала ассоциации с мрачными мифами Севера, например, с историей о проклятом кладе дракона Фафнира, легендой о повешенном Одине или о покинутой Брунхильде. Но Кристина предпочла о них не вспоминать. ________________________________________ – Садись за стол,  – приказал Эрик. Они находились в его кабинете – большой круглой комнате, казавшейся инородным пространством в этом готическом лабиринте древних подземелий. В томах с темными корешками, бережно расставленных по резным полкам, а также в таинственного вида приборах, про которые Кристина могла сказать только то, что они нужны для измерения (а из всех предметов, аккуратно расположенных вдоль дальней стены, она, к своему стыду, узнала лишь весы, маятник и циркуль) – царил идеальный, почти безжизненный порядок. В другом, самом освещенном конце залы высилась огромная деревянная доска на ножках, к которой крепился широкий лист, заправленный в рамку. Кристина догадалась, что этот агрегат используется мрачным архитектором для создания чертежей, хотя и не представляла, что еще ему нужно чертить после того, как он уже построил и Оперу, и, наверное, шахский дворец в Мазендеране. Впрочем, лист на доске был девственно чист, как чист был и другой, гораздо меньшего размера листок бумаги, который Призрак пододвинул к ней, едва она устроилась на стуле с алой бархатной подушкой за старинным столом. Стол был обтянут зеленым сукном и имел множество выдвижных ящичков с полированными ручками, а на нем красовались тонкие белоснежные свечи в серебряных подсвечниках. Собственно, эти подсвечники и были здесь единственным, что хоть как-то напоминало о волшебстве, так очаровавшем маленькую Кристину в фильме Шумахера. Вся остальная обстановка имела скорее вид экспозиции в каком-нибудь литературном музее – и до ненормальности тщательно разложенные на серебряном подносе остро заточенные карандаши и кисточки разных размеров, и предметы, о назначении которых Кристина не подозревала: бронзовая лодочка, снизу обтянутая бумагой, а сверху увенчанная маленькой ручкой-лебедем, изящно изогнувшим шею; тяжелый стеклянный (или хрустальный?) шар с плавающими внутри пестрыми цветами; пузатая баночка, полная густой черной массы, и лежащая подле нее узкая палочка из черненого серебра с острым наконечником. Она осознала, что не пришла на школьную экскурсию в музей-квартиру Виктора Гюго, только в тот момент, когда Призрак произнес: – Напиши свое имя. Кристина уставилась на него, точно он свалился с Луны: – Что? – «Что, месье», – поправил он с абсолютно бесстрастным взглядом, но таким ледяным тоном, что она тут же покорно повторила: – Что, месье? – Я хочу, – пояснил он почти по слогам и так терпеливо, будто говорил с Франсуазой со второго этажа ее старого дома, – чтобы ты взяла вот это перо, – он указал на серебряную палочку, – и написала свое имя на листе, положенном перед тобою. Перо? Предложение опробовать музейный, не виданный ею доселе письменный прибор звучало заманчиво, но Кристина совершенно не понимала его смысла. Возможно, Эрик велит ей выполнить какое-то задание по нотной грамоте? В школе они, конечно, подписывали свои проверочные работы, но там их был целый класс, а здесь она одна – значит, и подписывать бумагу не требовалось. – Но... зачем? Вы ведь его уже знаете, месье. – Ты здесь не для того, чтобы задавать вопросы. Пиши, – произнес он уже с нотками раздражения. – Не буду, – заупрямилась Кристина, – пока вы не объясните мне, зачем это нужно. Эрик глубоко вздохнул, словно набираясь терпения: – Пока ты не начнешь, объяснять будет бесполезно. Советую тебе приступить, ибо времени у нас, разумеется, много, и все же оно не бесконечно. Кристина пожала плечами, но спорить больше не стала, а взяла причудливую ручку, оглядела ее со всех сторон, зачем-то понюхала, повертела в пальцах и наконец, не мудрствуя лукаво, заявила: – Знаете, месье, а ведь я держу это перо в руках впервые. В наше время существуют совсем другие способы письма. Можно, я пока быстренько напишу свое имя и все остальное, что понадобится, карандашом? – Нет, – был сухой ответ. Далее Эрик объяснил, как использовать чернильницу, а затем выжидающе уставился на девочку, ни на секунду не сводя своих желтых глаз с серебряного прибора в ее руке. Кристина нарочито громко выдохнула и попыталась последовать его наставлениям, показавшимся ей довольно простыми. Но первое же движение «ручкой» пронзило бумагу насквозь, а второе – уже на новом листе – посадило черное пятно, расползающееся своими щупальцами во все стороны, как гнусная жирная каракатица. – Дерьмо! – выругалась она яростно, на что Эрик спокойно заметил: – Употребишь бранное слово еще раз – и лишишься дара речи до следующего утра. Кристина не поняла, что он имеет в виду, но проверять не решилась – кто знает, не взбредет ли ему в голову и вправду запретить ей говорить на весь остаток дня? – а на всякий случай извинилась и продолжила бесплодные попытки борьбы с окаянным пером. Оно будто издевалось над нею: дерзкой блестящей змейкой скользило в ее пальцах, извиваясь так, что его никак было не ухватить правильно; жадно тянулось к густой черной влаге, а когда она погружала его туда, зачерпывая, как ей казалось, нужную меру, коварно проливало целый дождь на невспаханное поле нового листа. Эрик же все смотрел и смотрел на ее позор, никак его не комментируя; и вдруг одним быстрым движением преодолел дистанцию между ними и резко сказал: – Это никуда не годится. Твоя осанка отвратительна! Ты сидишь, как куль с мукой, а не как молодая барышня и уж точно не как разумное существо. Нечего и удивляться, если перо тебя не слушается. Ведь твоей воле не подчиняется даже твое собственное тело. Эрику придется немного ему помочь. В следующую минуту Кристину намертво примотали к жесткой спинке своего стула тем самым лассо, о котором она столько читала в книгах и предупреждения о котором слышала в фильме от мадам Жири. Шея девочки тоже оказалась привязана, так что голову можно было наклонить вперед, но не до конца, а еще Эрик скрутил Кристине пальцы, каким-то хитрым узлом притянув их к кисти. Надо сказать, что до сих пор Кристину – конечно, как читательницу или зрительницу – ни разу не смущало описание этого способа расправы над окружающими. Более того, в эпизодах с пенджабской веревкой ей виделось нечто романтическое, примерно в том же роде, что и в разбое Робин Гуда или в дуэлях месье д’Артаньяна. Но тут девочке отчего-то стало совсем не до романтики: проверять это умение Призрака на себе оказалось не весело, а жутко. Кристина задохнулась от возмущения и страха: – Ты что делаешь, гад?! И здесь произошла еще более жуткая вещь. Язык у нее во рту внезапно показался необычайно толстым и тяжелым, как целый окорок итальянской ветчины. Когда Кристина, встревожившись, попыталась им подвигать, он не стронулся с места. Поток слов, который ей хотелось обрушить на своего новоиспеченного учителя, так и не сумел перехлестнуть плотину из того, что должно было составлять само его русло. И вот у девочки возникло абсурдное ощущение, будто за зубами у нее плещется целое болото из той самой черной жижи, которой она только что пыталась писать. Ее охватил такой ужас, что, если бы она не была намертво прикована к своему бархатному сиденью, то вскочила бы и умчалась прочь, куда глаза глядят, пусть даже в чащу подземных коридоров – вдруг там бы она снова обрела способность говорить? Что это вообще за недомогание, так неожиданно и не вовремя вызывавшее у нее немоту? Неужели что-то наследственное, с тройничным нервом?! Густав часто страдал от боли в этом нерве, и Кристина помнила, что он может довести человека до самых неприятных состояний, влияя и на зрение, и на зубы; возможно, и на речевые органы тоже? Однако девочке не пришлось долго мучаться этой загадкой. Отойдя от Кристины, Эрик посмотрел на нее, прищурясь, а затем промолвил: – Я ведь предупреждал тебя, дитя, что, если ты употребишь хотя бы еще одно бранное слово, то останешься немой до завтрашнего утра. Впрочем, это лишь первое предупреждение – гипноз Эрика может длиться и дольше, в зависимости от того, сколько грязи ты посчитаешь нужным выплеснуть наружу. «Так это ты? Ты скрутил не только мое тело, но и мой голос?» – отчаянно возопили ее глаза, почти выскакивая из орбит, но при всех своих колдовских талантах мыслей он, похоже, читать не умел. – Тебе не стоит опасаться, – тем временем продолжал Призрак почти мягко, – это временное явление, и завтра на рассвете ты снова заговоришь. Но эта мера полезна в двух отношениях: во-первых, впредь ты будешь думать, как лучше распорядиться своим даром, не оскверняя ни моего дома, ни моего слуха, а во-вторых, поймешь, что перо – это тот же язык, сделавший из обезьян людей. Правда, не всех. Он внимательно посмотрел на Кристину, словно желая убедиться, что девочка усвоила его напутствие, а затем, как ни в чем ни бывало (точно она не сидела тут на положении... заключенной? Да нет, хуже, чем заключенной  – у тех все же оставалась хотя бы свобода кричать в камере, что они думают о своих тюремщиках!) скомандовал: – А теперь постарайся просто повторять линию за мной: Эрик будет писать на бумаге, а ты – в воздухе. Пальцы связаны, ибо таким образом ты скорее приучишься держать перо, как положено, не тратя на это месяцы лишнего труда. И, вложив ей в руку все ту же серебряную палочку, сам взял карандаш и начал выписывать им на свежем листе ее имя. Кристину переполняли странные чувства: она вся кипела от горячей злости, обиды и страха, она больше всего на свете мечтала накинуться на своего ментора с кулаками, потребовать объяснений и извинений – но, стоило ей увидеть, как плавно, грациозно и неторопливо движется остро заточенный карандаш в его руке; как нажим сменяется незаметным, почти трепетным прикосновеньем к листу; и, главное, как посреди белого ничто, пустоты, беспамятства, проявляется вдруг первая буква ее имени – «С», затем «h», затем «r»… все эти эмоции затопила совершенно другая, необъяснимая, бурная радость. Ей показалось, будто она сама, подобно воздушному шарику, взлетает высоко в воздух от детского восторга, хотя это составляло нелепейший контраст с ее действительным положением: ведь большей несвободы, чем сейчас, и представить было нельзя. А Кристине вдруг безумно, бесконечно захотелось повторить за ним каждую букву – в тот миг для нее не существовало ничего более важного на свете. Водя и водя пером по воздуху перед собой, как велел Эрик, она и была собой, была настоящей Кристиной Дайе – не школьницей, скрючившейся в углу над телефоном, подальше от насмешек одноклассников, не ребенком, который вызывал у приемных родителей только раздражение и скуку; не испуганной маленькой соседкой, пытавшейся притвориться хорошей девочкой ради помощи чужих людей... Нет, настоящей, настоящей... а какая она – настоящая? И тут ее снова охватил страх – уже совсем иной природы. Она боится. Она не хочет. Она не будет смотреть на его жесты; он, наверное, снова ее загипнотизировал: ведь если ему под силу сделать ее немой, то и внушить желание делать, что ему нужно, наверняка ничего не стоит. А что ему нужно? Нужно, чтобы она написала свое имя? Не его – свое... Чтобы она сама (что бы он там ни вещал вначале) стала не листом, а пером, пишущим на этом листе? Эти нелепые в ее положении мысли вели уже совсем в какие-то дебри, а Эрик между тем заметил, что она застыла, и одобрительно кивнул: – Хорошо, дитя, сейчас ты уже можешь попробовать на бумаге. И пододвинул к ней тот самый лист, по которому плясал его карандаш. Кристина не желала ему подчиняться; не после того, что он устроил! Она ведь все еще находилась в путах его знаменитой индийской веревки. Он сковал ее тело и волю, не коснувшись и пальцем: был настолько ловок, что скрепил свои узлы, сохраняя более чем целомудренную дистанцию от ее кожи. Но она же, в конце концов, не робот и не автомат, чтобы так слепо за ним идти! Да и для стокгольмского синдрома, пожалуй, еще рановато... Однако все решил один-единственный взгляд, который она имела неосторожность бросить на имя, сотворенное на этой бумаге его рукой. Нестерпимое стремление скопировать эти штрихи и изгибы, воспроизвести все то, что предначертал ей он, заставило Кристину – а собственно, какой у нее был бы выбор? – отправиться по его следам в этом путешествии за Граалем собственного имени. И перо на сей раз – невзирая на боль в кисти и костяшках, а быть может, и благодаря этой боли – покорилось нажиму Кристины и последовало за ее волей. Теперь под записью Эрика красовалась и ее собственная запись – как будто повторяющая его тонкий, вытянутый в длину почерк, где все буквы казались, соблюдали идеальные пропорции, как элементы античного храма. Девочка с надеждой глянула на ментора, ожидая его похвалы и – возможно – досрочной отмены «полезной меры», но он взирал на ее художество в высшей степени сурово и молчал. – Ты справилась с пером, это так, – произнес наконец Призрак после длинной паузы, – но это только начало. Перо не рвется больше на волю и не образует хаоса. Однако оно и не создает простоты и изящества. Твое имя сейчас... никакое. «Но ведь я повторяла за тобой!» – возмущались ее глаза, а рука уже вновь тянулась к серебряной палочке. – Что же важнее для пера – внутренняя или внешняя сила? – задумчиво пробормотал ее ментор вслух, точно рассуждая сам с собой. – Проникновение в белизну, ее познание – или танец на границе с мраком? Это, дитя мое, тебе еще только предстоит открыть. Одно Эрик может обещать точно: пока ты не узнаешь, что важнее для тебя самой, мы не продвинемся за барьер. «Он психически больной», колотилась в ее сознании тревожная мысль. «Клинический и очень опасный сумасшедший, а я, наверное, тоже сошла с ума, раз всерьез прислушиваюсь к его словам! И ведь он до сих пор так и не развязал меня!» – Продолжай, – прервал ее внутренний монолог очередной приказ. И она продолжала. Новые и новые листы. Новые и новые варианты, растущие в геометрической прогрессии. Нескончаемые «Кристины Дайе», помноженные на ломоту в спине, тягучий страх никогда не заговорить снова, немыслимое, неистребимое желание написать себя и показать написанное ее же мучителю. Она потеряла счет времени, его словно никогда и не существовало: а было только белое поле и черная борозда, которую она прокладывала на нем из раза в раз, ожидая благосклонного кивка, не имея возможности отдохнуть, не имея возможности взмолиться о снисхождении. Все закончилось внезапно, как и началось. Неощутимое скольжение тонких умелых пальцев над ее рубашкой – и вот она вновь почти свободна. Почти, ибо язык все так же тяжело лежит на верхнем небе, за затвором зубов. Кристина умоляюще посмотрела на него, сложив руки в жесте, который когда-то, в незапамятные времена, показал ей отец в церкви, и который она не использовала уже несколько лет. Но Эрик покачал головой: – Нет, дитя. Уговор есть уговор. «У уговора обычно бывает две стороны – я же ни на что не соглашалась», подумала она обреченно, но он прибавил: – Ты справилась с задачей, Кристина Дайе. И завтра тебя ждут новые открытия. А сейчас поешь и ложись спать. Тут ей подумалось, что ради того, чтобы снова услышать ее полное имя в его устах – точно теперь он очертил его уже не прибором, а своим голосом – возможно, и стоило перетерпеть все эти пытки. ...А когда она ежилась в своей каморке под тонким одеялом, ей вспомнились ее ссоры с Густавом. Сколько раз он, научивший дочь отвечать ему в тон, жаловался на ее острый и несдержанный язык! Что ж, теперь отец мог бы порадоваться: никакой остроты, одно вялое оцепенение. Неплохо было бы иметь рядом Эрика тогда, когда Густав был еще жив. От скольких лишних и неосторожных высказываний тогда - и, следовательно, от скольких сожалений сейчас! - она была бы избавлена... Кристина сама удивилась мрачной иронии этой мысли: в общем-то, это было неуместно, ведь в эту минуту ей отнюдь не до смеха... И все же – все же... Сцены ссор с отцом, когда она кричала ему горькие, злые и далеко не всегда справедливые слова, снова и снова вставали перед ее глазами, и она уснула в слезах, правда, вовсе не из-за жестокости Эрика. А потом ей приснился не отец – как бывало нередко, когда днем она испытывала стресс – а длинное и пышное перо, ало-золотое перо какой-то диковинной птицы. Перо танцевало перед нею прямо в воздухе и как будто звало в далекий и славный путь.