Позволь

      Драко не отстранился. Не отодвинулся, не вырвал руку. Он просто позволил Гарри сидеть рядом, чувствуя тяжесть его головы на своём плече. Впервые за очень долгое время он ощутил не холодный ужас или отупляющую боль, а что-то... мягкое. И это «мягкое» пугало его едва ли не больше.       — Мне… мне не по себе, — прошептал Драко, и его голос звучал так, будто он выдавливал каждое слово из самой глубины души. — От этого… тепла. Я не привык к нему. Оно… обжигает.       Гарри поднял голову, посмотрел на него. Его зелёные глаза, обычно такие яркие, сейчас казались чуть потемневшими, полными какой-то старой, мудрой усталости.       — Привыкнешь, — сказал Гарри. Он отпустил руку Драко, но тут же мягко погладил его по предплечью, где под мантией угадывались острые косточки. — Мы все привыкаем к тому, что нам дают. И я не дам тебе повода от него отвыкать.       Драко резко поднял взгляд.       — Что ты… что ты имеешь в виду?       — То, что это не временное явление, — Гарри пожал плечами, его взгляд стал серьёзным. — Ты думаешь, я прихожу сюда только потому, что тебе плохо? Нет. Мне… мне важно, чтобы ты был рядом. Целый. Пусть даже сломанный, но здесь.       Эта откровенность заставила Драко почувствовать, как его сердце пропустило удар. Он никогда не слышал такого от Поттера. От любого другого человека он воспринял бы это как издевательство или ложь. Но не от Гарри. В его глазах не было ни грамма лжи. Только… странная, непонятная ему самому привязанность.       — Но… почему? — Драко не мог понять, не мог принять. Его разум, привыкший к чётким категориям «враг-друг», «зло-добро», отчаянно сопротивлялся.       Гарри тихо вздохнул. Он взял пустой термос и начал наводить порядок. Его движения были спокойными, размеренными.       — Потому что после всего, что было, — начал Гарри, его голос был низким, почти интимным, — ты… единственное, что кажется мне по-настоящему реальным. Все эти годы мы были друг для друга точкой опоры. Пускай болезненной, пускай ненавистной, но постоянной. Когда всё рушилось вокруг, мы были. Наши ссоры были понятны. Наше противостояние было… моей личной войной, которая держала меня на плаву.       Он повернулся к Драко, и в его глазах читалась та боль, которую Малфой только что назвал «осколками».       — Теперь войны нет. Нет Лорда. Нет Дамблдора, который смотрел бы на меня как на героя, а на тебя — как на ошибку. Мы… остались. Одни. И мне не хочется, чтобы ты исчез. Не когда я, наконец, могу просто быть рядом.       Драко смотрел на него, его губы чуть приоткрылись. Его мозг силился переварить эти слова. Поттер… видел в нём опору? Когда Драко чувствовал себя лишь помехой, позором, тяжким грузом?       — Ты… ты говоришь так, будто… будто тебе это нужно, — неуверенно произнёс Драко.       — Мне это нужно, Драко, — твёрдо подтвердил Гарри. Он поднялся, протянул руку и помог Малфою встать с холодного пола. — Не только тебе одному. Тепло не бывает односторонним.       Драко встал, его колени слегка подогнулись. Гарри продолжал держать его за руку, не давая ему снова опереться на стену.       — Мы пойдём в гостиную, — сказал Гарри. — Там всегда горит камин, и никто не будет тебя тревожить. И ты наконец поешь.       — Я… я не могу. Там все.       — Там сейчас никого нет. Поздний час. А если и есть, то они не посмеют сказать тебе ни слова, — Гарри посмотрел Драко прямо в глаза, и в его взгляде мелькнул холодный блеск. — Они знают, что это не останется без ответа.       Драко сглотнул. В нём боролись два чувства: страх перед чужим взглядом и странное, почти приятное ощущение защищенности, которое исходило от Гарри. Это была та защита, которую он никогда не получал от отца, слишком занятого собственной лояльностью и страхом.       — Хорошо, — тихо сказал Драко, и это было первое «хорошо», которое он произнёс по-настоящему искренне за долгие месяцы.       Гарри улыбнулся — уже не грустно, а чуть заметно, но с настоящим теплом. Он не отпустил руку Драко, когда они вышли из холодного подземелья, ведя его за собой по тёмным коридорам Хогвартса, навстречу свету и теплу гриффиндорского камина. Впервые Драко не чувствовал себя ведущим. И это было почти… облегчением.