Позволь

      Рассвет прокрался в гостиную Гриффиндора серыми, несмелыми лучами, высвечивая пылинки, танцующие в холодном воздухе. Камин почти погас, оставив после себя лишь алые точки углей и уютный запах остывшей золы.       Драко открыл глаза. Первое мгновение он не понимал, где находится, и по привычке ждал, что сейчас в грудь ударит привычный страх — липкий, парализующий. Но вместо страха он почувствовал тяжесть пледа и... тепло. Гарри всё ещё был рядом. Он спал, прислонившись головой к сиденью кресла Драко, его очки съехали набок, а лицо во сне казалось удивительно юным и беззащитным.       Малфой замер, боясь пошевелиться. В этом утреннем безмолвии всё казалось нереальным: и его собственные ноги в чужих шерстяных носках, и рука Поттера, которая во сне соскользнула на пол, но всё равно была близко, почти касаясь пальцев Драко.       «Уходи, — шептал внутренний голос. — Пока никто не видел. Пока ты не привык окончательно. Пока это не стало по-настоящему больно».       Драко осторожно потянулся, чтобы сбросить плед, но Гарри тут же шевельнулся. Он открыл глаза и мгновенно, с пугающей чёткостью человека, привыкшего ждать нападения даже во сне, сфокусировал взгляд на Драко.       — Ты как? — голос Гарри был хриплым от сна.       — Я должен идти, — Драко попытался встать, его голос сорвался. — Скоро все проснутся. Если Уизли увидит меня здесь… или Грейнджер… Поттер, это безумие.       Гарри выпрямился, разминая затёкшую шею, но не дал Драко подняться, мягко положив ладонь ему на колено.       — Пусть смотрят, — спокойно ответил он. — Драко, посмотри на меня.       Малфой нехотя подчинился. В сером свете утра лицо Гарри казалось высеченным из камня, но глаза светились той самой невыносимой нежностью, которая выжигала в Драко все остатки защитных барьеров.       — Я не могу просто… принять это, — прошептал Драко, и его губы задрожали. — Каждое твоё доброе слово — как удар. Ты лечишь меня, а я чувствую себя преступником. Зачем ты тратишь свет на того, кто привык жить в тени? Я ведь испорчен, Гарри. Метка не смывается. Мои поступки не стираются. Зачем тебе это?       Гарри медленно поднялся с пола и сел на край кресла Драко, сокращая расстояние до минимума. Он взял бледную руку Малфоя — ту самую, с клеймом, — и, вопреки всем ожиданиям Драко, не отстранился, а бережно коснулся пальцами изуродованной кожи.       — Потому что я не вижу здесь Пожирателя, — тихо сказал Гарри. — Я вижу того, кому не дали выбора. И я вижу того, кто сейчас выбирает быть здесь, со мной. Это требует большего мужества, чем любая битва, Драко.       Он поднял руку Драко и прижал её к своей груди, туда, где под тонкой тканью футболки ровно и сильно билось сердце.       — Слышишь? Оно бьётся одинаково для героев и для тех, кого называют злодеями. Мы оба выжили, чтобы просто жить. Не для того, чтобы ты гнил в своих подземельях от ненависти к самому себе.       Драко всхлипнул, закрывая глаза. Тепло чужого сердца под его ладонью казалось самым запретным и самым желанным знанием в мире.       — Я не достоин тебя, — снова повторил он, как заведённый, но теперь это звучало как мольба о спасении.       — Тогда позволь мне решать, кого я достоин, — Гарри подался вперёд и почти невесомо прикоснулся лбом ко лбу Драко. — Позволь мне просто заботиться о тебе. Не потому, что ты «хороший», а потому, что ты — это ты. И потому, что без тебя этот замок для меня пуст.       Драко наконец сдался. Он приник к Гарри, пряча лицо у него на плече, и его пальцы судорожно вцепились в его спину. Он плакал — беззвучно, горько, выплакивая годы страха, одиночества и вины. А Гарри просто держал его, баюкал, перебирая светлые пряди волос, и шептал что-то бессмысленное и успокаивающее, пока солнце окончательно не залило гостиную золотом, объявляя о начале нового дня.       Дня, в котором Драко Малфой больше не был один.