Реквием по свободе

38 от Завоевания Эйгона

Драконий Камень

Свеча отбрасывает дрожащие, причудливые тени на белый пергамент. Алисса Веларион уже около часа, ссутулившись над столом, старательно вырисовывает изящной рукой буквы — одну за другой, ровные и строгие. Это уже пятая, если не больше, попытка написать письмо отцу, лорду Эйтану Велариону, и, кажется, сейчас всё снова обернётся провалом. Слова у неё есть. Их много — столько, что хватило бы заполнить целое море. Но Алисса не привыкла жаловаться на жизнь. Её растили гордой, учили держать спину прямо и не выносить сор из замка. Но кроме жалоб из уст её сейчас ничего не выходит. Горькие, желчные слова теснятся в голове. Она откладывает перо, испачканное чернилами, и устало трёт переносицу. Такова женская доля, такова природа мужчин — твердят все вокруг, бросая на неё украдкой сочувственные, жалостливые взгляды, от которых хочется зажмуриться. И она бы стерпела. Она бы смирилась — с появлением этой безродной девицы в замке и с тем, как муж глядит на неё через весь зал, с его сбивчивыми, полными надежды речами о снах и знамениях. Она бы вынесла всё, если бы не шёпот придворных. Этот ядовитый, вездесущий, сочащийся сквозь каменные стены шёпот. Даже здесь, в тишине собственных покоев, она чувствует их взгляд — полный жалости, унизительной и липкой. Их с Эйнисом обвенчали по воле короля Эйгона, когда они ещё были детьми — застенчивыми, робкими, едва смевшими поднять друг на друга глаза. Она помнит его взгляд: пылкий, полный ничем не прикрытого, почти благоговейного восхищения, какой бывает лишь у мальчиков, впервые влюбившихся по-настоящему. Помнит их первую ночь — неловкую, трепетную — и то, как его пальцы дрожали, касаясь её лица. Помнит, как впервые ощутила внутри себя жизнь и как прижала к груди новорождённую Рейну. Теперь эти воспоминания жгут. Алисса комкает исписанную бумагу — яростно, до хруста — и швыряет на пол, туда, где уже белеет с десяток таких же скомканных, отвергнутых посланий. Сейчас она не может смотреть на мужа иначе, чем с неприязнью и ледяной, холодной обидой. Она подарила ему шестерых детей. Шестерых. Её тело, её здоровье, её молодость — всё пошло на то, чтобы укрепить его династию. А он прилюдно унизил её, приведя в дом эту девчонку и усадив за семейный стол. Рейна и Эйгон спорят. Голоса их, звонкие и резкие, разносятся по покоям, сталкиваются, бьются друг о друга, и у Алиссы от этого шума уже начинает ломить виски. Рукава тёмного шёлкового платья взлетают вверх, точно крылья птицы, очерчивают в воздухе невидимые фигуры, а затем палец её, дрожащий от негодования, упирается в грудь абсолютно равнодушного брата. — Рейна, — голос Алиссы звучит тихо, — вы разбудите Алисанну. Но та и не думает замолкать. Напротив, она втягивает грудью воздух, готовясь к новой гневной тираде. — Он, — отчеканивает принцесса, — разговаривал с ней, мама. С ней! — Руки её сцепляются в замок на животе, а лицо принимает театрально-оскорблённое выражение. — Она наша сестра, — пожимает плечами Эйгон. — Она бастард, Эйгон. Бастард. Или ты забыл? Алисса прикрывает глаза. Усталость наваливается свинцовой тяжестью. Как бы ни старалась она презирать эту девочку, как бы ни желала всей душой ненавидеть её, вытравить из памяти её бледное лицо — не выходит. Лицо девчонки, выловленной из моря, напоминает лицо её собственных детей. Тот же разрез глаз. Та же линия скул. И от этого сходства, необъяснимого и жуткого, внутри всё переворачивается. Она кажется жалкой. Несмотря на высокий рост и стройное, почти изящное телосложение, держится так, будто постоянно ждёт удара. Ходит ссутулившись, вжимая голову в плечи, и при любой возможности старается слиться со стеной, раствориться в тенях, лишь бы не привлекать внимания, лишь бы не быть замеченной. Алисса видит её такой в коридорах — серой тенью, скользящей вдоль каменной кладки — и что-то в этом зрелище вызывает не презрение, а странную, тянущую боль под сердцем. Джейхейрис, ещё в ночной рубашке до пят, стоит поодаль и молча переводит взгляд с брата на сестру и обратно — две крошечные ладони прижаты к груди, словно он пытается унять биение собственного сердечка. Он ещё босой, сонный, со спутанными после постели светлыми кудрями, что торчат во все стороны пушистым ореолом. Никто не замечает, как он вошёл, — просто вдруг оказывается здесь, маленький и безмолвный, и смотрит на старших огромными, всё понимающими глазами. Голоса детей разом стихают. Алисса, не мигая, смотрит на лицо младшего сына — на эти большие, тёмно-лиловые, влажные от сочувствия глаза — и чувствует, как на собственных ресницах собирается предательская влага. Такое поразительное, немыслимое сходство. Словно насмешка судьбы — не иначе. Словно боги, жестокие в своём остроумии, решили наказать её за что-то, о чём она даже не ведает. Что она сделала этому миру? Чем заслужила этот ежедневный, молчаливый укор в лице безродной девчонки, которая смотрит на неё глазами её собственных детей? — Рейна, — снова пытается успокоить дочь Алисса, на этот раз слегка морщась и отводя взгляд от младшего сына. Смотреть на Джейхейриса невыносимо — всё равно что смотреть на копию собственного мужа. — Отец, наверное, сошёл с ума, — шепчет Рейна, наконец оставив брата в покое. Она тяжело опускается на стул напротив матери и роняет руки на колени. — Как он мог так поступить? — Не стоит так говорить о короле, — с усилием, но твёрдо возражает Алисса. — Ни при мне, ни при посторонних. Ты поняла меня? Рейна резко подаётся вперёд, опершись ладонями о стол, и наклоняется к самому лицу матери. Глаза её горят обидой. — Но мама... — Это приказ королевы, — отрезает Алисса, а потом медленно, с той особой, тяжёлой грацией, что появляется у неё в минуты крайнего раздражения, поворачивается к старшему сыну. — А тебе я говорила: не подходить к этой девчонке, Эйгон. Мальчик напрягается. Плечи его чуть дрожат, взгляд мечется по сторонам, выискивая пути к отступлению, но бежать некуда. Алисса медленно поднимается, поправляет складки винно-красного платья, и длинные серебряные волосы её, точно живые змеи, скользят по спине. Васильковые глаза прищуриваются, впиваясь в нерадивого отпрыска. Да, Эйгон уже совсем отбился от рук, и ему нужна твёрдая, стальная мужская рука. Но Эйнис относится к наследнику слишком мягко — с той непозволительной нежностью, что граничит с безволием. К человеку, которому суждено стать королём, которому суждено взять бремя власти и нести ответственность за государство, выстроенное на крови и огне. Эйнис обязан воспитать его как должно, ибо одной женской руки здесь недостаточно. И легкомысленное, вечно кокетливое поведение сына — прямое тому доказательство. — Ну что я такого сделал? — театрально, растягивая слова, тянет Эйгон. — Не строй из себя глупца, — правая рука её предостерегающе поднимается в воздух, но лишь для угрозы, не для удара. — Я просто не вижу в этом проблемы, матушка. — Ты не видишь проблемы лишь потому, что не видишь ничего дальше собственного носа, — не выдерживает Рейна за его спиной, и Эйгон от её слов хищно сводит брови. Джейхейрис часто моргает и отступает на шаг, прижимаясь спиной к холодной стене. Его крошечная, сжавшаяся фигурка остаётся незамеченной — никто из троих не обращает на него внимания. — Следи за языком, сестра, — цедит сквозь зубы принц, и от грубости, впервые прорезавшейся в его голосе, Рейна на мгновение теряется. — Ты многое себе позволяешь в последнее время. Он движется вперёд — не угрожающе, но достаточно резко, чтобы Алисса успела перехватить его за запястье. Сил её, женских, явно недостаточно, чтобы удержать взрослеющего сына, но Эйгон всё же останавливается и остаётся стоять на месте, тяжело дыша. Только ссоры в семье им сейчас и не хватало. — Зато ты, — губы Рейны растягиваются в кривой, недоброй усмешке, — ни в чём себя не утруждаешь, брат. Совсем ни в чём. Всё это время спавшая на огромном ложе, застеленном белоснежными простынями, Алисанна слегка шевелится. Детское личико её хмурится, правая рука вздрагивает, и тонкие пальчики сжимаются в кулачок. — Надо же, а ты, Рейна, слишком много на себя берёшь, — цедит Эйгон, одним резким движением вырываясь из хватки матери. Подбородок его опускается, пряди серебряных волос в тусклом свете свечей падают на глаза, и тени ложатся на лицо, делая черты почти неузнаваемыми. — Беру, потому что могу, — не отступает сестра. Алисса не успевает даже рта раскрыть. Эйгон дёргается к сестре — и та вскрикивает с такой силой, с таким пронзительным, режущим ужасом, что Алисанна вскакивает с постели. Джейхейрис судорожно зажмуривается и прижимает ладони к ушам, силясь заглушить плач. Алисанна, ещё толком не проснувшаяся, тоже заливается слезами вслед за братом. — Эйгон! — голос Алиссы взлетает до крика, когда сын движется на сестру, а Рейна вжимается спиной в холодный камень стены. — Немедленно прекрати! Она вцепляется обеими руками в плотную ткань его камзола и с силой, какой сама от себя не ожидает, оттаскивает разъярённого отпрыска прочь от дочери. Ноги её скользят по каменным плитам, но она удерживается, продолжая сжимать сына, чувствуя, как напряжены все мышцы его тела, как он всё ещё рвётся вперёд, словно спущенный с привязи пёс. — Ты пугаешь детей! — выдыхает она ему в лицо, не разжимая пальцев. — Своего брата, свою сестру! Опомнись! Ей не хочется выяснять сейчас ни с кем отношений, особенно с собственными детьми, что едва не вцепились друг другу в глотки. Убедившись, что Эйгон остыл и напряжение постепенно покинуло его плечи, она торопливо подхватывает Джейхейриса на руки и несёт его к кровати, где, вцепившись пальчиками в простыни, плачет Алисанна. Алисса опускается на край ложа и свободной рукой прижимает к себе дочь — так крепко, словно та может в любой миг растаять. Она уже подумывает на некоторое время уехать в отчий дом, на Дрифтмарк — к тишине и покою, которых явно не сулит этот замок и которые не может обеспечить её муж. К солёному ветру и шуму волн. Там, среди родных стен, она сможет наконец подумать о своей судьбе, о бремени, что давит на плечи, и, быть может, её ярость и боль утихнут. Рейна подходит неслышно. Склоняется, целует младшего брата в затылок, а потом прижимается к матери сбоку, уткнувшись лицом в её плечо. Алисса чувствует, как по её коже, сквозь тонкий шёлк платья, растекается влага со щеки дочери. А следом приходит стыд. Быть может, не стоило показывать при детях свои эмоции. Не стоило позволять им видеть её боль, её тоску, её обиду. Ибо Рейна, её милая, пылкая Рейна, словно губка впитывает всё, что видит. Каждую слезу, каждый гневный вздох, каждое горькое слово. И для такой невинной, маленькой девочки это слишком раннее бремя — носить в себе материнские раны. Она лишь крепче прижимает дочь. Эйгон замирает в углу покоев, уже взявшись за ручку двери. Он оборачивается через плечо, и взгляд его, тяжёлый и непривычно серьёзный, упирается в скрученные фигуры на кровати — мать, сестру, младших. В этом взгляде, задумчивом и странно-отстранённом, читается мучительная борьба: не то раскаяние рвётся наружу, не то протест. Губы его чуть приоткрываются, но так и не исторгают ни звука. Горло дёргается, и он сглатывает, точно слова застряли поперёк. Алисса замечает эту заминку и рада ей. Уж лучше пусть стоит там, в углу, и молча переваривает собственное поведение, чем дальше испытывает её терпение. — Иди к себе, Эйгон, — голос её звучит устало. — Мы поговорим позже. Он не шелохнётся. Кажется, он не мигает вовсе — только смотрит, и в этом неподвижном, стеклянном взгляде она не может разобрать ничего. Но Алисса уже не потерпит возражений. Не сегодня. Она опускает лицо вниз, к белым простыням, к спутанным детским кудрям и застывает в ожидании. Королева просто ждёт, чувствуя, как плечи дочери всё ещё вздрагивают под её ладонью, как маленькие пальчики Джейхейриса цепляются за её платье, как горячая влага со щеки Рейны остывает на её коже. И где-то на границе слышимости, за всей этой тишиной, скрипит дверная ручка, а потом раздаются шаги — медленные, неохотные, удаляющиеся прочь. Эйгон уходит. Не сказав ни слова. И Алисса наконец прикрывает глаза, позволяя себе выдохнуть.

***

Септа Драконьего Камня располагается в той части замка, где, согласно преданию, сам Эйгон Завоеватель преклонил колени в молитве перед тем, как отправиться покорять Вестерос. Статуи Семерых, изваянные из мачт тех самых кораблей, что привезли первых Таргариенов из гибнущей Валирии, покрыты золотом, серебром и драгоценными каменьями, и теперь они мерцают в полумраке, точно живые. Статуя Матери — в уже потускневших, выцветших от времени одеждах, с руками, распростёртыми в благословляющем жесте, — возвышается в самом центре зала, так что всякий входящий немедленно натыкается взглядом на её каменный, всевидящий лик. Слуги бесшумно, с привычной сноровкой подрезают оплывшие фитили, и робкое пламя вспыхивает на свечах вновь, разгоняя сумрак. Изумрудная вуаль, закрывающая лицо, едва заметно колышется от сквозняка. Женская фигура в зелёном платье стоит на коленях у алтаря, и губы её, скрытые тонкой тканью, не шевелятся — хотя разобрать это почти невозможно, Алисса знает: Сериса не молится вслух. Она вообще редко говорит. Что-то пугающее, почти потустороннее чудится королеве в этом неподвижном, скорбном образе, и она на мгновение задерживается у входа, не решаясь подойти ближе. С Серисой она старается особенно не общаться — просто не видит в том смысла, да и не понимает этого странного, исступлённого рвения ходить сюда каждое утро. Чтобы что? Чтобы стоять на коленях перед безмолвными богами и надеяться, что они услышат? Чтобы вымаливать то, чего всё равно никогда не получишь? Алисса не находит ответа. Но вот она сама здесь, в этой же септе, и какая-то необъяснимая потребность быть услышанной привела её сюда. Привела против воли, против доводов рассудка, против всей той гордости, что не позволяла ей прежде переступить этот порог. Хайтауэр замечает её сразу — плечи её едва заметно вздрагивают, и она торопливо, чуть суетливо поднимается с колен. Тонкие пальцы откидывают изумрудную ткань с лица, являя миру усталое лицо. — Ваше Величество, — улыбка на губах получается натянутой. Она молча опускается на колени рядом с Серисой, чувствуя, как холод камня проникает сквозь ткань платья. Алтарь мерцает в дрожащем свете сотен свечей, и она наблюдает, как пламя медленно плавит воск, как тяжёлая, густая капля срывается вниз и падает на нагретый камень. В последнее время её собственная жизнь слишком походит на этот воск — с каждым днём тлеет на глазах, истекает по капле, не оставляя после себя ничего, кроме бесформенной, застывшей лужицы. Алисса замечает дрожь в туго сцепленных между собой руках Серисы. Замечает синяки на запястьях, когда ткань платья чуть задирается, обнажая бледную, в кровоподтёках кожу. И конечно, раны у изгрызенных, искусанных в кровь ногтей — след того, о чём эта женщина никогда не говорит вслух. — О чём вы молитесь? Сериса открывает глаза. — О милосердии. — К кому? Та поворачивает голову и смотрит на неё. — Ко всем. Слова эти звучат одновременно глупо и горько, но Сериса, кажется, совершенно серьезна. Алисса не находит, что ответить. Она тоже опускает ладони на холодный камень алтаря, сплетает пальцы в замок и прикрывает глаза. Но слова не идут — молитва рассыпается, ускользает, а вместо неё перед внутренним взором встают лица детей. Рейна. Эйгон. Визерис. Джейхейрис. Алисанна. Одно за другим, испуганные, сердитые, заплаканные. Она резко открывает глаза и вновь смотрит на Серису. — И даже о милосердии к Мейгору? Алисса не хочет задавать этот вопрос. Видят Боги, не хочет. Но язык оказывается быстрее разума. Говорить о брате мужа в этом замке не любит никто — уже в двадцать шесть лет принц имеет такую дурную славу, что одно его имя, произнесённое вслух, заставляет людей умолкать и озираться. Даже сейчас, в святом месте, от этого имени по коже пробегают мурашки. А Серисе приходится делить с этим человеком жизнь. Каждую ночь. Каждый день. — Он будет просить развода, — произносит Сериса ровно, даже не подняв взгляда. Глаза Алиссы расширяются так, словно она впервые слышит об этом, хотя подобные слухи ходят уже давно. — Верховный септон этого не допустит. — Но ваш муж может допустить, Ваше Величество. Карие глаза наконец смотрят на неё в упор. В голосе Серисы нет ни злости, ни обиды, ни ревности — лишь смирение. Безмолвное, всеобъемлющее принятие того, чего нельзя изменить. Алисса криво усмехается и медленно качает головой. В другое время, при других обстоятельствах она бы возразила. Сказала бы, что Эйнис слишком честен, слишком почитает законы Богов и людей, чтобы пойти на такое. Но не теперь. Теперь, когда он сам привёл в их дом собственного бастарда и усадил за семейный стол. Теперь она уже ни в чём не уверена. Но как бы то ни было, существуют причины, по которым этот развод невозможен. Септа, лорды, Хайтауэры — слишком многие будут против. И лишь одно может разорвать узы этого брака наверняка. Только смерть разлучит их. Мысль эта проносится в голове Алиссы и не приносит ни облегчения, ни утешения. Лишь пустоту где-то под сердцем. — Мне жаль, Сериса. — Очевидно, я не та жена, о которой можно мечтать, Ваше Величество. Алисса молчит. Перед глазами её встаёт давняя картина: Мейгор на собственной свадьбе — юный, счастливый, с тем особенным, хищным торжеством во взгляде, какое бывает у человека, получившего наконец то, чего он желал. Она помнит, как он хвастался двору, что его жена понесла, как расправлял плечи и улыбался с гордостью. А потом — как с каждым месяцем лицо его делалось всё мрачнее, как улыбка гасла, сменяясь сперва недоумением, а затем глухой, застарелой яростью. Особенно когда Алисса так часто дарила Эйнису детей — одного за другим, год за годом — а чрево Серисы оставалось пустым. — Мужчинам всегда всего будет мало, — ладонь проходит над пламенем свечи, и кожа ощущает слабое тепло. — Роди ты им шестерых детей, или не роди ни одного — им всё равно будет недостаточно. Ты и сама убедилась за тем злосчастным завтраком. Ты отдаёшь им свою молодость, свою любовь, всё, что вообще можно отдать, а они вытаптывают эти жертвы в грязь. Как будто так и должно быть. Сериса молчит. Алисса и не замечает, как голос её поднимается — от шёпота до стальных, громких, звенящих нот — как пальцы с силой сжимают свечу, так что маленькое пламя гаснет, пустив в воздух тонкую струйку чёрного дыма. Раскалённая капля воска падает на нежную кожу руки, и та в тот же миг краснеет, вздувается крошечным ожогом. Но боль эта столь ничтожна в сравнении с тем, что творится в груди, что Алисса даже бровью не ведёт. Она лишь смотрит, как воск застывает на коже белой, мутной кляксой, и думает о том, что ожоги заживают. А предательство — нет. — Это всего лишь девочка, Ваше Величество. Она уже не понимает, кто произносит эти слова — Боги, Сериса или её собственное сердце, её совесть, из раза в раз напоминающая ей о том, кто на самом деле виноват во всём случившемся. Королева поднимает глаза на величественную статую Матери и искажает лицо в мучениях. Ей становится физически дурно от этого каменного взгляда — в нём читаются одновременно нежность и строгость, милосердие и суд. — Все мы в одном положении. Сериса горько усмехается, расцепляет наконец руки с тугого замка и подаётся ближе к королеве. Глаза её, карие и воспалённые, блестят в свете свечей чем-то опасным. — Не питай лишних иллюзий, Алисса. Мы никогда не были и никогда не будем в одном положении. — Простите? — королева в недоумении приподнимает бровь, намеренно пропустив грубость мимо ушей. — Вам не понять, Ваше Величество. Сериса отворачивается обратно к алтарю, и в этом движении, плавном и окончательном, ясно читается: больше она не намерена беседовать. Алисса резко поднимается, делает несколько шагов назад и оглядывает каменные своды зала, набросив на лицо бесстрастие. — Я закрою глаза на эту дерзость, леди Сериса Хайтауэр, если это хоть как-то облегчит ваше бремя. Она разворачивается, не дожидаясь ответа, и спиной, всем своим существом ощущает, как Сериса оборачивается ей вслед. Алисса пытается проявить сочувствие, но эта женщина упорно отвергает любую милость, любое участие с её стороны, предпочитая захлебнуться в собственной горечи, но не принять протянутой руки. Физическое облегчение настигает её, едва она выходит из удушающего зала в коридор. Запах благовоний сменяется простым, влажным воздухом, и она вдыхает его полной грудью, точно выныривает из толщи воды. В коридорах царит сумрак — при каждом повороте из шести факелов, вбитых вдоль стены, горят от силы два, а то и вовсе один. Местами тьма сгущается до полной черноты, и Алиссе приходится щуриться и невольно замедлять судорожные, торопливые шаги в сторону собственных покоев. Мысли, что приходят ей в голову, одна отчаяннее другой. Обида, гнев, стыд, бессилие — всё это клокочет в груди, ища выхода. Она гонит их прочь, из последних сил заставляя себя думать о чём-то ином — о детях, о завтрашнем дне, о чём угодно — но тени в углах коридора нашёптывают ей совсем другие слова. За очередным поворотом она резко останавливается. Инстинкт срабатывает быстрее разума — спина сама вжимается в холодный камень стены, пальцы вцепляются в шершавую кладку. В глазах темнеет, и на один мучительный, бесконечный миг ей кажется, что она сейчас лишится чувств и рухнет замертво на каменный пол, как подкошенная. Но зрение медленно, неохотно возвращается. Зрачки впиваются в алое пятно посреди сада — в камзол мужа-короля. Эйнис стоит внизу, среди благоухающих, тронутых сумерками роз и держит на руках их младшего сына. А рядом, почти касаясь его локтя, стоит эта девчонка. В полумраке трудно разглядеть лица, но Алисса отчего-то уверена: Эйнис улыбается и что-то оживлённо, сбивчиво рассказывает. А она слушает — внимательно, с необычайной, даже пугающей заинтересованностью, чуть склонив серебряную голову набок. Пекло. Алисса начинает медленно считать про себя до десяти, но цифры путаются, разбегаются, как вспугнутые птицы. Джейхейрис звонко, заливисто смеётся и хлопает в ладоши. Первая слеза, горячая и предательская, скатывается по её бледной щеке. Её сын. Её мальчик. Он доверчиво, без тени страха или сомнения протягивает пухлые ручонки и касается девичьей щеки, а потом улыбается — широко, радостно — словно знает эту незнакомку всю свою короткую детскую жизнь. Даже к Рейне, своей родной сестре, он никогда так не тянулся. Пекло. — Кто же ты такая? — шепчет она в пустоту. — Откуда ты взялась, девочка? Неужто и впрямь из тех самых снов, о которых, как одержимый, твердит Эйнис? Неужто все его бредовые видения — правда? Оправдание это звучит ничуть не лучше прочих, и Алисса отсекает их сразу. Её, кажется, зовут Эймма — или как-то похоже. Забавно, не так ли. Какой высокомерной, какой немыслимо дерзкой должна была быть мать этой девочки, чтобы дать бастарду валирийское имя, обучить манерам и грамоте, точно она — законная дочь, а не приблудный плод случайной связи. Всё это выглядит более чем подозрительно, и это лишь вопрос времени, когда люди оправятся от первого потрясения и начнут задавать вопросы. Те самые, на которые либо не найдётся ответов, либо ответы окажутся настолько неудобными, что произносить их вслух не захочется никому. Эйнис вдруг передаёт Джейхейриса в руки девчонки — легко, непринуждённо, будто они проделывали это сотни раз. Та принимает ребёнка слегка растерянно, неуверенно, но почти тотчас искренне улыбается ему и поправляет растрёпанные ветром кудри на его лбу. Смотреть на это Алисса больше не может — ни морально, ни физически. Она отворачивается, пряча лицо в спасительной тени коридора, и уходит прочь, всё ускоряя шаг. В покоях уже хозяйничают служанки: зажигают свечи, взбивают подушки, готовят постель к ночи. Самая высокая из троих, с зелёными, точно мох, глазами, отделяется от двух остальных и подходит к королеве, почтительно опуская взгляд к полу и кланяясь — она явно ожидает распоряжений. — Найдите Джейхейриса, — произносит Алисса. — Моему сыну пора готовиться ко сну. — Да, Ваше Величество. Служанка выскальзывает за дверь, а королева остаётся стоять посреди покоев, обхватив себя руками за плечи.

***

Белые руки служанки неторопливо развязывают шёлковый бант. Ткань разворачивается, и на свет показывается длинное платье цвета морской волны — золотистое кружево бежит по краю подола и рукавов тонкой, искусной нитью, а рядом с платьем, на синем бархате, лежит ожерелье из тёмного металла, тускло поблёскивающее в свете свечей. Брови Эйммы сходятся на переносице. Пальцы её в тревожном напряжении принимаются заламывать друг друга, и она не может остановить этого судорожного, нервного движения. В горле внезапно пересыхает, и она сглатывает, но легче не становится. Она медленно переводит взгляд на Розу — та стоит рядом, непривычно застывшая, молчаливая, и лицо её, обычно такое живое и болтливое, сейчас выражает лишь глубокую, чуждую ей задумчивость. Потом взгляд Эйммы вновь возвращается к платью. — Его Величество, несомненно, щедр... — начинает было Эймма, пытаясь заполнить тишину. — Это подарки от принца, миледи, — произносит светловолосая, не поднимая взгляда. Роза издаёт странный, сдавленный звук — нечто среднее между икотой и всхлипом, — и в тот же миг зажимает рот ладонью. Голубые глаза её мечутся по комнате, от платья к ожерелью, от ожерелья к застывшему лицу госпожи. Эймма перестаёт дышать. Руки её, только что терзавшие друг друга, разжимаются и безвольно повисают вдоль тела. С чего бы такая милость? Такие люди, как Мейгор, ничего не делают из простой душевной доброты — такого слова для них и вовсе не существует. Отдавая нечто, они всегда надеются получить взамен больше. Но что она, теперь уже без роду и племени, без имени и положения, может дать ему? Об этом даже думать страшно. А говорить — и подавно. Особенно теперь, когда этот несчастный свёрток оказался лишь одним из нескольких подарков, присланных ей утром по приказу принца. Стоит только остаться им двоим, как Роза бросается к ней, больно вцепляется пальцами в предплечье и обращает на неё свои большие, лихорадочно блестящие, словно у безумца, глаза. — Он подарил вам это, — шепчет она, и шёпот этот звучит так, будто их и впрямь может кто-то подслушать. Эймма не знает, что пугает её больше: сами дары или те страшные, немыслимые выводы, что уже успела сделать Роза — и которые непременно разнесёт по всему замку. Ладонь бросается вперёд и плотно зажимает служанке рот, не давая вырваться ни звуку. — Молчи, Роза. Молчи. Та пищит, округлив глаза, и часто-часто кивает. — Вы ему нравитесь, — шепчет Роза, и голос её, против обыкновения, лишён всякого девичьего восхищения. В нём звенит тревога. Предостережение. Пальцы служанки проходятся по шёлку, и она разворачивает платье во всю длину, прижимая ткань к груди Эйммы. — Вам следует это надеть. Сегодня же. — Нет. Точно нет. — Эймма отшатывается, выставив перед собой ладонь, словно ткань может обжечь её. Если она явится в этом наряде — в цветах, что он сам избрал для неё, — одни Семеро знают, как воспримет это Мейгор. Какой скрытый, опасный намёк прочтёт в её согласии? Она не хочет давать ему этот повод. Не хочет играть в эту игру. — Но почему? — Роза надувает губы, прижимая платье к груди. — Вы будете выглядеть в нём как принцесса. — Я не принцесса. Слова вырываются резче, чем она намеревается, но сил на учтивость не остаётся. Роза осекается, и в наступившей тишине Эймма отворачивается, подходит к высокому резному окну и устремляет взгляд на утреннее небо Драконьего Камня. Волны внизу, у подножия скал, мерно, неустанно точат камень, и даже здесь, за толщей стен, в воздухе стоит солёный запах моря. Каким же одновременно родным и чужим было это место. Бродя по коридорам замка, она часто останавливается, вглядывается в тёмные гобелены, в каменные изваяния драконов на стенах и невольно сравнивает с тем, к чему привыкла с детства. Здесь всё иначе — строже, суровее, лишённое материнской руки, что прежде наполняла замок цветами и светом. И всё же она чувствует с ним странное родство. Серебристые крылья рассекают густой туман, стелющийся над морем, и Ртуть выныривает из белой пелены, открывает пасть и исторгает из глотки оглушительный вопль, а следом — бледный сноп пламени. Драконица в четыре раза меньше Балериона и размерами походит на Утреннюю Зарю. О Заре Эймма вспоминает часто — особенно по ночам, когда бессонница железной хваткой сжимает тело, а в разуме начинают тесниться мучительные, неотвязные мысли. В последний раз, когда они виделись, драконица была ранена, крыло её висело лохмотьями, и она едва могла держаться в воздухе. Особой надежды Эймма не питает. Они родились с разницей в несколько дней. Росли вместе. В первые дни даже делили постель — крошечный дракончик сворачивался клубком у неё под боком и тихо, утробно курлыкал во сне. Осознать, что Зари больше нет, мучительно. Эта боль сидит где-то глубже слов, глубже слёз — в костях, в крови, в той части души, что принадлежала драконице безраздельно. И если она умирала там, в ледяной воде, раненая и испуганная, Эймма надеется лишь об одном: что смерть её была быстрой. Без мучений. Без страха. На краткий миг мерещится, что это она. Серебро чешуи обращается в знакомое золото, бледный огонь делается ярко-оранжевым, и сердце пропускает удар. Эймма зажмуривается, прогоняя навернувшиеся слёзы, и вздрагивает, когда чьи-то пальцы осторожно смахивают влагу с её щеки. Роза ничего не говорит. Рот её приоткрывается, но она впервые на памяти Эйммы проявляет тактичность, сдержав рвущиеся наружу слова. Вместо этого она устало опускается на резной стул у зеркала и устремляет взгляд в пол. — Вы всё время плачете, особенно ночью. Так люди обычно плачут от сильного горя. Я же знаю, миледи. Так маменька плакала, когда умер отец и братья. Эймма переводит на неё нечитаемый, долгий взгляд. За легкомысленным поведением Розы, за её сплетнями, глупыми мечтами о принцах и неуёмной болтовнёй вдруг открывается нечто иное — живое, настоящее, в каком-то смысле душераздирающее. Роза не поднимает глаз, продолжая рассматривать каменные плиты под ногами. — Будет война с Дорном, — говорит она почти неслышно. — Откуда ты это услышала? — Лорд Орис Баратеон с десницей короля говорили об этом. Я слышала. Они думали, что никто не слушает, но я слышала. И снова война. Она всегда была здесь — неотъемлемая часть их существования, старая, как сам мир, привычная, как смена времён года. Эймма помнит тот день — день, когда узнала о смерти деда-короля. Визерис угасал долго, и все понимали: это лишь вопрос времени. Но когда весть наконец пришла, они всё равно оказались совершенно не готовы. Особенно мать. Её милая матушка стояла посреди покоев в роскошном тёмном платье, сжимая руку в кулак у груди, и в глазах её плескался такой страх, какого Эймма прежде никогда не видела. Хайтауэры не дали им даже времени на траур. Всё свершилось стремительно, вероломно, в те несколько дней, пока Рейнира, обессиленная и раздавленная, не могла подняться с постели. Эйгона короновали, узурпировав трон прежде, чем остыло тело Визериса. Роды, вызванные потрясением, начались преждевременно. Крики матери до сих пор стоят у Эйммы в ушах — долгие, рвущиеся, нечеловеческие. А потом появилась Висенья. Скрученная, крошечная, с непропорционально большой головой и закрытыми глазами — она походила на что угодно, но не на ту маленькую девочку, о которой они с матерью мечтали долгими вечерами. Рейнира держала её на руках и плакала, а Эймма стояла рядом и не могла отвести глаз от этого сморщенного личика, от этих невесомых пальчиков, что так и не сжались в кулачок. Эймма открывает глаза, возвращаясь в настоящее. Раздаётся стук, и, не дожидаясь позволения войти, в дверном проёме возникает девушка лет двадцати. Простенькое платье, рыжие волосы, собранные в косы на затылке, карие глаза, которые она так и не поднимает. Голос её звучит ровно, без единой ноты чувства: — Его Величество ожидает вас, миледи. Эймма мысленно закатывает глаза. Идти куда-то, а тем более видеться с королём, ей не хочется совершенно. Но отказать она не имеет права. Она лишь слегка выпрямляет спину, приподнимает подбородок и приглаживает складки лилового платья. Роза резко поднимается со стула, пальцы её нервно заламывают друг друга, а глаза лихорадочно мечутся по комнате. Но она молчит — лишь губы её чуть подрагивают, не решаясь произнести ни слова. Эймма бросает на неё короткий взгляд и направляется вслед за служанкой. Несмотря на раннее утро, коридоры Драконьего Камня уже кипят жизнью. Слуги с серебряными подносами, до краёв заполненными яствами, торопливо мелькают перед глазами. Встречается и знать: хромой, вечно хмурый лорд Орис Баратеон, тяжело опирающийся на трость, шагает плечом к плечу с десницей короля Алином Стоквортом. Оба выглядят недовольными и встревоженными, оба не обращают на её фигуру ни малейшего внимания и оба, судя по всему, только что вышли из королевских покоев. Эймма слышит, как Орис ругается сквозь зубы, вытирает белоснежным платком испарину со лба и движется прочь, не сказав ни слова. Алин лишь несколько мгновений хмуро смотрит ему вслед, а затем следует в том же направлении. Эймма оборачивается им вслед, но служанка уже мягко, настойчиво подталкивает её войти внутрь. Она уже не впервые бывает в этих покоях — одних из самых просторных в замке, и, по горькой иронии судьбы, тех самых, что когда-то принадлежали ей. Или будут принадлежать. Она помнит, с каким удивлением впервые разглядывала столь чуждое глазу убранство и как Эйнис тогда улыбнулся, очевидно думая, что её поразило богатство обстановки. Теперь король сидит у резного стола, опрокинув голову на руки и зарывшись пальцами в светлые, спутанные волосы. Даже на расстоянии Эймма видит, как часто, неровно вздымается его грудь. Что-то явно тяготит его — возможно, то самое бремя и положение, от которого он не может избавиться. — Ваше Величество, — негромко произносит она, прерывая его думы. Эйнис поднимает покрасневшие глаза, и Эймма понимает: король не сомкнул глаз всю ночь. А может, и несколько ночей подряд. Выглядит он скверно — цвет лица нездоровый, зеленовато-бледный, почти как у мертвеца, а под глазами залегли глубокие, сизые тени. Рядом с ним стоит мейстер, перебирающий небольшой поднос с сушёными травами. Он берёт несколько сморщенных зелёных листьев, растирает их в пальцах и бросает в небольшое глиняное блюдце с тёплой водой. По комнате плывёт горьковатый запах. Именно так пахли покои Визериса. Он ударяет в ноздри, едва она переступает порог, и на мгновение перед глазами встаёт другая комната, другое ложе, другой король — её дед, угасавший долго и мучительно, и этот самый запах, пропитавший всё вокруг. Она переводит взгляд на стол, где среди глиняных блюдец и склянок стоит маковое молоко — верный спутник боли, последнее прибежище тех, кого терзает недуг. Улыбка на лице Эйниса расцветает медленно — вопреки той боли, что он, несомненно, испытывает в этот самый миг. Но даже такая, вымученная, она остаётся искренней. Открытой. Даже детской. В глазах его, обведённых тёмными кругами, светится что-то тёплое и совершенно беззащитное, и от этого у Эйммы щемит в груди. Эйнис улавливает в её взгляде немой вопрос — тот, что она не осмеливается произнести вслух, но что читается в изгибе бровей и в том, как она взглянула на маковое молоко. Он усмехается. — Годы берут своё. Ему тридцать. Может, чуть больше. Мужчина в полном расцвете сил не должен выглядеть так. Но жизнь всегда несправедлива — будь ты простолюдин или король. Слуги бесшумно скользят в покои, расставляют на столе подносы с ягодами и фруктами, наполняют кубок Эйммы пряным вином. — Как ты? — спрашивает Эйнис, подавшись вперёд и опершись локтями о стол. Голос его звучит искренне, участливо. — Есть ли у тебя нужда в чём-то? Ты только скажи. Всё, что в моих силах... Она качает головой и опускается на стул напротив. Взгляд её пробегается по столу: письма, многие уже прочитанные не раз, с надорванными сургучными печатями. На нескольких она замечает печать Староместа. Вперемешку с запахом трав от короля исходит ещё и запах дракона: должно быть, утренний полёт обернулся не самым приятным образом. Мейстер тем временем склоняется к уху Эйниса, что-то едва слышно шепчет, нахмурив кустистые брови, и, получив короткий, нетерпеливый кивок, молча удаляется прочь. Эйнис кивает на её платье — то самое, лиловое, что она носит уже больше недели, — и в глазах его мелькает недоумение. — Тебе не нравятся наряды, которые я тебе дарю? Мне казалось, леди твоего возраста только и думают что об этом. Платья, украшения, балы... — Простите, Ваше Величество, я вовсе не хотела вас оскорбить... Он лишь качает головой и придвигает к ней поднос с фруктами — спелыми ягодами, нарезанными дольками яблоками, янтарным виноградом, — коротким кивком приказав приниматься за еду. Эймма послушно берёт дольку зелёного яблока. — Это не оскорбляет меня, Эймма. Но я хотел бы, чтобы ты чувствовала себя хорошо. Здесь. В этом замке. Чтобы он стал тебе домом. Она опускает глаза на собственные руки, всё ещё сжимавшие хрупкую яблочную дольку. Тишина повисает между ними. Потом Эйнис заговаривает вновь — осторожно и робко: — Ты вспомнила что-нибудь? Хоть что-то? Хоть обрывок? Эймма морщится от кислого вкуса, с трудом сглатывает и наконец поднимает глаза на короля. Врать не хочется. Стыд тяжёлым комом стоит в груди от этой вынужденной, мерзкой лжи. Но другого выхода она не видит. — Нет, Ваше Величество. Я не помню ничего... определённого. Лишь какие-то сны. — Сны? — глаза Эйниса тотчас загораются, а лицо, ещё мгновение назад искажённое гримасой боли, вдруг вытягивается и оживает. Он подаётся вперёд, почти придвинувшись к ней через стол. — Что за сны? Расскажи мне. Всё до мельчайших подробностей. Зря она вообще это сказала. Если король и вправду надеется, что она видит какое-то пророчество, нечто, что подтвердит его собственные видения, — ей не хочется его разочаровывать. Но что она может рассказать? Ей снится прошлое. Кровь и огонь, крики умирающих, лица тех, кого она любила больше всех на свете. Ей снится Люцерис, исчезающий в пасти Вхагар. — Это лишь бессвязные обрывки, Ваше Величество, — произносит она, придав голосу столько твёрдости, сколько сумела. Эйнис вздыхает — глубоко, разочарованно, — и плечи его, до того напряжённо приподнятые, опускаются. Он явно рассчитывал на иной ответ. Эймма медлит и, сама не зная зачем, спрашивает: — А вам? Какие сны снятся вам, Ваше Величество? Эйнис, кажется, только этого и ждал — словно во всём огромном замке ему больше не с кем было об этом поговорить. Имея жену, детей, брата, сейчас он кажется ей до странности одиноким — человеком, вынужденным хранить пожирающие душу мысли глубоко внутри. Он отрывает от неё взгляд, и Эймма чувствует физическое облегчение. Король тянется к кубку с вином, но к губам так и не подносит, лишь рассеянно крутит его в пальцах. — Если бы я мог знать, что это за сны, жизнь была бы легче, — произносит он наконец, и рубиновая капля срывается с края кубка, падает на белую скатерть и расплывается алым пятнышком. Он вертит кубок в правой руке, не замечая этого. — Они всегда приходят внезапно. Всегда ночью. Некоторые повторяются так часто, что я помню их наизусть. Временами граница между явью и сном стирается — я просыпаюсь и не сразу понимаю, что всё кончилось, что я в своей постели, а не... Он осекается. Проводит ладонью по лицу, стирая испарину со лба. Их прерывает громкий, бесцеремонный стук в дверь — очевидно, стоящий за ней даже не пытается соблюсти приличия. Дверь резко отворяется, и человек, возникший на пороге, широко и вызывающе улыбается. На Мейгоре дорожный многослойный тёмный плащ. На талии, перекинутые через ремни, висят тяжёлые кожаные перчатки, и там же покоится валирийский меч. Принц театрально раскидывает руки в стороны, но в этом жесте нет и намёка на теплоту. Эймма резко вскакивает со стула. Тело реагирует быстрее, чем разум, и она застывает, вытянувшись, точно солдат на смотре. Эйнис, однако, кажется, готовился к визиту брата — лицо его озаряется улыбкой до ушей, он поднимается, шагает навстречу и заключает Мейгора в короткие, но крепкие объятия. Принц, разумеется, никак на эти любезности не отвечает. — Я тебя прервал, брат, — произносит он, наконец заметив её неловкую, застывшую фигуру, и, не дожидаясь приглашения, усаживается рядом с королём. Спина его вальяжно откидывается на резную спинку стула, и сам он выглядит необычайно расслабленным. — Нет, мы всего лишь беседовали, — спокойно, почти примирительно отвечает Эйнис, опускаясь на своё место. — О чём? — грубо перебивает его Мейгор, а затем переводит взгляд на Эймму, и губы его вздрагивают в усмешке. — Я польщён твоей учтивостью, голубка, но можешь уже сесть. Она вздрагивает, и на щеках её проступает румянец. Эймма торопливо опускается обратно на стул, чувствуя, как горят уши. Едва она садится, как Эйнис с радостной, мальчишеской непосредственностью объявляет: — О снах. Мейгор переводит взгляд на короля, потом на неё, потом снова на короля. Пауза затягивается ровно настолько, чтобы Эймма успевает ощутить всю её неловкость, а затем принц смеётся — негромко, но, кажется, вполне искренне, или по крайней мере так ей кажется. — Ты никогда не умел вести беседу с дамами, Эйнис. Улыбка на лице Его Величества гаснет. Он демонстративно, преувеличенно тяжело вздыхает и закатывает глаза, но всё же улыбается — хоть и выходит эта улыбка какой-то странной. — Кажется, леди этот разговор пришёлся вполне по душе, Мейгор. — Твоя правда, — равнодушно бросает тот, потянувшись к графину с вином и наполняя себе кубок до краёв. Он подносит кубок к губам, но прежде чем сделать глоток, задерживает взгляд на Эймме — долгий, изучающий, от которого у неё перехватывает дыхание. Затем, не прерывая зрительной связи, тянется к винограду, отламывает несколько штук от грозди и небрежно закидывает в рот, проглотив почти не жуя. Эйнис что-то говорит — голос его звучит размеренно, спокойно, — но его слова проносятся мимо ушей Эйммы, не оставляя и следа. Она, кажется, и вовсе не мигает. Зрачки её упорно, почти заворожённо смотрят на расслабленное лицо принца, пока он делает вид, что полностью увлечён разговором брата. Эйнис же то ли ничего не замечает, то ли так же искусно притворяется. Эймма наконец, хоть и с огромным трудом, опускает взгляд вниз — на цветочные узоры собственного платья, на собственные пальцы, что судорожно комкают ткань на коленях. Как же сильно порой Эйнис походит на Визериса, а Мейгор — на Деймона. Та же дерзость, та же незыблемая убеждённость, что весь мир лежит у его ног и подчиняется его воле. И сходство это отдаётся в груди странным, болезненным эхом. Она любила отца — любила так сильно, что в слепоте своей не замечала его недостатков. Видеть в ком-то знакомые черты мучительно. Та её жизнь исчезла навсегда, и строгий голос Деймона больше никогда её не защитит, они никогда не будут вместе бороздить на драконах небосвод, она не прижмётся к нему, ища утешения, не почувствует тяжесть его ладони на своём плече. — Мои дары не пришлись тебе по вкусу? Слова доходят не сразу, а когда доходят, Эйнис с резким, металлическим стуком опускает кубок на стол. — Какие дары? Эймма поднимает глаза на короля и натянуто, неестественно улыбается, но Эйнис мгновенно улавливает фальшь. Его тёмно-фиолетовые глаза сужаются, а на лбу прорезается морщина. — Его Высочество был щедр, прислав платья… — начинает она, но король уже не слушает. — Надо же, — впервые на её памяти голос Эйниса делается жёстким, холодным, — с чего бы такая милость? Мейгор даже в лице не меняется. Он лишь переводит на брата скучающий взгляд, слышно вздыхает и принимается постукивать пальцами правой руки по деревянной столешнице. Звук выходит мерный, монотонный, и от каждого такого удара веко короля дёргается всё сильнее. Будь на месте Мейгора кто-то другой, Эйнис не напрягся бы так. Но выводы, что рождаются сейчас в его голове, ничем хорошим обычно не заканчиваются. Ни для кого. Ногти Эйммы до боли вонзаются в ладони, но ничто не может отрезвить. Что-то страшное, тёмное и невысказанное проносится между взглядами братьев, и воздух в покоях сгущается до предела. — Мы на суде, Эйнис? — наконец заговаривает Мейгор, и голос его сочится насмешкой. — Это всего лишь дары. Не более. Ты сам ищешь в них скрытый смысл, а его нет. Жест вежливости — только и всего. — Ищешь, значит? — хмыкает король, медленно, тяжело поднимаясь. Лицо его бледнеет ещё сильнее, и каждое движение даётся с трудом. — Будь осторожен, Мейгор. Ты разговариваешь со своим королём. Принц поднимается следом. — Неужели? — тянет он. — Как я мог позабыть. Эйнис вдруг резко морщится, хватается за живот и сгибается пополам, глухо, сдавленно застонав. Вросшая в стул Эймма бросается к нему, но король жёстко отсекает протянутую руку. Он скручивается лишь на миг — чтобы переждать волну боли, — а потом, невзирая ни на что, выпрямляется. Лицо его сереет, но голос, когда он заговаривает, твёрд. — Ступай к себе, Эймма. Немедленно. Спорить она не смеет. Но и сразу выполнить приказ не может — ноги словно прирастают к каменному полу, а взгляд мечется между двумя братьями, застывшими друг напротив друга, точно драконы перед схваткой. Её присутствие здесь бессмысленно, она понимает это с мучительной ясностью. Ссора уже витает в воздухе. Эйнис, всегда такой мягкий, такой терпеливый, сейчас смотрит на неё с жёстким, чужим выражением лица. В его потемневших глазах нет и следа прежней теплоты. Он резким кивком указывает на дверь. Ватные ноги наконец повинуются. Они разворачивают её к выходу. Она не оборачивается. Не может. Лишь толкает тяжёлую дверь, выскальзывает в коридор и прижимается спиной к холодному камню стены, переводя дыхание.

***

121 год от Завоевания Эйгона

Дрифтмарк

Она с трудом засыпает в этом чужом замке, в чужой постели, среди чужих людей. Дрифтмарк — сырой, продуваемый всеми ветрами, пахнущий солью и водорослями — не нравится ей ни одной частичкой души. Но Лейне, умершей на родильном ложе, должны отдать все полагающиеся почести. Так продолжается уже семь дней. Стоит ей наконец забыться тревожным, неглубоким сном, как дверь отворяется и в покои поспешно входят слуги. Эймму выдёргивает из остатков дрёмы резко, грубо, точно рыбёшку из воды. Она моргает, силясь понять, что происходит, и в этот миг фрейлина её матери, милая Элинда, склоняется над нею и мягко, почти невесомо касается её щеки. Глаза женщины красные, воспалённые, веки припухли — она явно плакала. И Эймма, как ужаленная, приподнимается на локтях. Первая мысль ударяет под дых. Кто-то умер. Или, быть может, умирает прямо сейчас, пока она лежит здесь, ничего не знающая. Неужели дед? Сердце заколачивается где-то в горле, язык прилипает к нёбу, отказываясь задать этот страшный вопрос. Глаза слезятся сами собой, и первые горячие капли катятся по щекам. Элинда тихо ахает, и в следующий миг её крепкие, материнские руки уже обхватывают Эймму, притягивают к себе, прижимают к груди. — Леди Элинда, — пищит она, уткнувшись носом в пропахшее мылом плечо женщины, — кто-то умер, да? — Что? — выдыхает фрейлина, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо. Ладони её ложатся на мокрые щёки Эйммы. — Никто не умер, моя принцесса. Никто. Но мне велено вас собрать. Все уже ждут. — Но что случилось? Элинда на мгновение заминается, потом выпускает её из объятий и направляется к сундуку, рывком поднимая крышку. — Ваши братья попали в неприятности, — устало, с какой-то обречённостью произносит она, вынимая первое попавшееся платье. Элинда быстро, сноровисто затягивает шнуровку на спине в тугой узел, приглаживает ладонями растрепавшиеся серебряные волосы, берёт её за руку и ведёт по коридорам замка. Идут они быстро, почти бегут, и с каждым шагом, с каждым поворотом Эймма всё отчётливее различает доносящиеся из глубины замка звуки: крики, ругань, разъярённый, срывающийся на визг голос Алисенты Хайтауэр и чей-то жалобный, захлёбывающийся плач. Зал, в который они входят, утопает в полумраке, рассеиваемом лишь дрожащим светом нескольких свечей. Плавниковый Трон, мерцающий в их отблесках, кажется выкованным из чистого золота. Её Величество стоит подле мейстера, в изумрудном платье с высоким шлейфом и распущенной копной медных волос, и лихорадочно, до побелевших костяшек, перебирает собственные пальцы. Лицо её залито слезами, глаза покраснели, но в них горит не только страх — в них горит ярость. — Глаз не спасти, Ваше Величество, — скорбно изрекает великий мейстер, отступая на шаг. Алисента ахает и покачивается, и только теперь Эймма разглядывает скрюченную на стуле фигуру Эймонда. Лицо его залито кровью — алой, тёмной, запёкшейся, — и он не плачет, лишь дрожит всем телом, мелко и непрерывно, словно от нестерпимого холода. Люцерис зарывается лицом в ткань её платья, и Эймма, с трудом оторвав взгляд от ужасающего зрелища, опускает глаза на брата. Выглядит он ничуть не лучше: нос распух и, судя по неестественному изгибу, сломан. Но страшнее всего другое — Люцерис плачет. Почти беззвучно, одними губами, но плачет, и плечи его вздрагивают под её ладонями. — Я не хотел, Эмми, не хотел... — шепчет он, вцепившись дрожащей рукой в плечо застывшего в ужасе Джекейриса. Король стоит рядом с женой и выглядит странно отстранённым, равнодушным к участи собственного сына. Кажется, его куда больше волнуют боль и плач внука — он подходит к ним, тяжело, устало ступая, и приглаживает волосы Люцериса широкой ладонью. Все трое качают головами в знак неведения. Визерис обречённо вздыхает и на мгновение прикрывает глаза. Алисента резко поворачивает голову в их сторону, и взгляд её, полный ярости и невыплаканных слёз, сужается до щелочек. Губы её дрожат, и она едва сдерживает брань, что рвётся наружу. — Эти дети... — выдыхает она. При этих словах сир Кристон Коль, стоящий за её спиной, сжимает рукоять меча. Пальцы его смыкаются на эфесе с той особой медлительностью, что предшествует броску. Эймма вздрагивает всем телом, и холодок пробегает по спине — ей вдруг представляется, как он выхватывает клинок и направляет остриё прямо на них. Но король не позволит этого. Он не может позволить. Эймма повторяет это про себя, как молитву, пока Визерис, шумно выдохнув, не поднимает руку, призывая всех к молчанию, и не смотрит на жену долгим, тяжёлым взглядом. — Они пытались убить моего сына! — возмущённо вскрикивает Алисента. Она мечется взглядом по залу, находит старшего сына и яростно, не разбирая дороги, направляется к нему. Раздаётся звук пощёчины — хлёсткий, звонкий, — и Эймма вздрагивает всем телом, словно удар приходится по ней самой. Джейс прижимается к ней, обдавая щёку горячим дыханием. Алисента что-то злобно, яростно цедит сквозь зубы принцу, хватает его за подбородок — грубо, без капли материнской нежности. Эйгон больно морщится, но не отвечает, не возражает, лишь смиренно опускает голову, принимая материнский гнев как должное. — Он назвал нас бастардами, — произносит Джекейрис. Голос его звучит ровно, почти бесстрастно, и лишь пальцы, сжимающие плечо сестры, выдают напряжение. Из всех троих он один ещё сохраняет невозмутимое выражение лица. Их прерывают новые крики. Королева вновь срывается на гневный, захлёбывающийся слезами вопль, и все попытки Визериса успокоить жену разбиваются об этот шквал, как волны о скалы. Он поднимает руку — вяло, устало, — и Алисента на миг умолкает, лишь на краткий миг, чтобы снова набрать воздуха. — Твои внуки... — голос её срывается на хрип. — Ты всегда их защищаешь! Всегда! А на моих детей тебе всё равно! Они для тебя — ничто! Тяжёлые двери зала отворяются, и Рейнира Таргариен появляется на пороге как раз вовремя. Она ахает, охватывает взглядом окровавленного Люцериса, перекошенное лицо Алисенты — и бросается к своим детям. От Эйммы не ускользает её слегка растрёпанный вид: волосы убраны наспех, платье застёгнуто небрежно, словно она одевалась второпях, услышав дурные вести. Следом за ней, медленно и невозмутимо, идёт Деймон. Он не спешит, не выказывает тревоги, но, поравнявшись с ними, встаёт рядом и кладёт руки на плечи Эйммы — хотя его родные дочери, Бейла и Рейна, стоят неподалёку, у дальней стены. «Ты тоже его дочь», — мысленно поправляет она себя. — «Так мама сказала». Когда Рейнира наконец мягко, но настойчиво высвобождает Люцериса из её объятий и склоняется над лицом сына, Эймма не медлит. У всех на глазах она прижимается к отцу, уткнувшись лбом в его живот, и все крики, весь шум, весь хаос этой проклятой ночи на один краткий, блаженный миг затихают. Деймон не отстраняется. Его ладонь ложится на её затылок — тяжело, уверенно, защищающе. — Что случилось? — Что случилось?! — взвивается Алисента, резко оборачиваясь к Рейнире. — Твои дикие дети покушались на жизнь моего сына! Они искалечили его! Он навсегда останется калекой — из-за них! Деймон слегка поворачивает голову, и на губах его заигрывает усмешка. — Это лишь случайность, Ваше Величество, — произносит принцесса ровно. Она видит, как дрогнуло лицо короля, когда Алисента, задыхаясь от ярости, процедила каждое слово отдельно: — Мой. Сын. Потерял. Глаз. — Мой сын искалечен ничуть не меньше, — голос Рейниры звенит сталью, и она шагает вперёд, прикрывая собственных детей спиной. Эймма, наблюдающая за всем этим из-за плеча Деймона, приподнимает голову. Взгляд её скользит по залу: знать и слуги, что собрались вокруг, точно стервятники в ожидании падали, и сама вражда — древняя, непримиримая — между дочерью короля и его второй женой, достигшая своего апогея. — Я требую мести! — королева вскидывает руку к мужу, а затем резко, обличающе указывает на Эймонда. Визерис игнорирует её. Он смотрит не на жену, не на искалеченного сына — он смотрит на Кристона Коля. — Я хочу знать, что случилось. — Принцы напали на принцев, Ваше Величество, — пожимает плечами тот. — Это не ответ... Договорить ему не дают. Зал взрывается криками, тонет в хаосе детских голосов: — Он украл моего дракона! — Они пытались убить меня! — Он первый толкнул Люка! — Он напал на Рейну и Бейлу! — Он оскорбил мою мать! — Он назвал нас бастардами! И лишь последнее слово заставляет Визериса замереть. Он резко вскидывает руку, призывая всех к молчанию, и переводит тяжёлый, ничего хорошего не сулящий взгляд на жену. Лицо Алисенты меняется в одно мгновение — ярость исчезает, уступая место страху. — Почему из уст принца вышла эта ложь?! — Визерис... — с мольбой роняет она. — Я, видимо, не получу сегодня ответов, — король сжимает тёмную трость и медленно обводит взглядом зал. Затем его взгляд останавливается на любимой внучке, и суровые черты его смягчаются. — Эймма, подойди ко мне, моя милая девочка. Деймон мягко проводит рукой по её спине. Она нехотя разжимает объятия, отстраняется от отца и ватными, непослушными ногами движется к королю. Зал следит за каждым её шагом. Визерис, превозмогая боль, наклоняется, берёт её лицо в свои дрожащие ладони и расцеловывает в обе щёки, потом с трудом приседает, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Ты же не будешь лгать своему королю, моя девочка? Она отрицательно качает головой, и Визерис улыбается. — Тогда расскажи мне, что там произошло. Эймма вдруг осознаёт: король не знает, что всё это время она была в собственных покоях, борясь с бессонницей. Ибо если бы знал, не стал бы задавать этот вопрос. Она поднимает взгляд за плечо короля — туда, где стоит мейстер, где сидит Эймонд, прижимающий к лицу окровавленную тряпицу, и Алисента. Принц смотрит на неё в ответ — с какой-то странной, отчаянной мольбой, словно она, маленькая и хрупкая, должна вынести ему приговор. Но Эймма не судья. Ни ему, ни кому-либо ещё. Жаль, что Визерис этого не понимает. Чего он хочет от неё услышать? Чего он ждёт? Он знает, что его жена распускает слухи — или не слухи, сути это не меняет, — и ничего принципиально нового она ему сказать не может. — Всё произошло так быстро... — начинает она, но Эймонд вдруг вытягивается, мотает головой в неверии, и голос его, сорванный и отчаянный, разносится по залу: — Её там не было, отец! Она не могла... Визерис одним только взглядом заставляет мальчика умолкнуть, и тот осекается, вцепившись дрожащими руками в материнский подол, что-то беззвучно шепча. — Ну же, Эймма, не бойся. Никто тебя не обидит. Мне нужна только правда. — Эймма... — жалобно всхлипывает Люцерис где-то позади, и голос его, полный страха и надежды, ударяет её в самое сердце. Она стоит перед королём — меж двух огней, меж двух правд, — и чувствует, как со всех сторон на неё давят чужие ожидания. Чего хочет Визерис? Подтверждения того, что его сына оклеветали, или признания, что его внуки — бастарды? Чего хочет мать? Чего хочет Люк? — Я не была там, дедушка, — тихо, но отчётливо произносит она. — Но я знаю своих братьев. Они никогда не напали бы первыми. Они защищались. Визерис долго, очень долго смотрит на неё, и в его выцветших глазах читается странная смесь облегчения и горечи. Затем он кивает и, опираясь на трость, с трудом выпрямляется. — Довольно, — произносит он жёстко. — Этот вопрос закрыт. Никакого наказания не будет! Но если я ещё хоть раз услышу, что кто-то из вас, — он обводит взглядом всех детей, — обвиняет другого в незаконном рождении, я прикажу вырвать язык. Всем. Без исключений. Десница короля, всё это время безмолвно наблюдавший за дочерью и внуками со скрещёнными на груди руками, наконец подаёт голос: — Ваше Величество… — Я ничего не хочу слушать, Отто, — Визерис поднимает руку, и жест этот выходит столь непреклонным, что десница зло сдвигает брови, но осекается и отступает на шаг. Лишь ноздри его гневно раздуваются да пальцы сжимаются в кулаки, спрятанные в складках мантии. Зато королева не отступает. Она оставляет Эймонда сидеть в одиночестве и шагает к мужу. Глаза её, мокрые от слёз, горят. — Он твой сын, твоя плоть и кровь. Неужели ты не видишь? Они искалечили его, а ты… — Молчи, Алисента! — Нет! — она выкрикивает это, как безумная. — Я требую суда! Суда! — Суда для ребёнка?! — с негодованием выкрикивает Рейнира. И разгорается новый спор. — Око за око, глаз за глаз… — Ты не посмеешь, Алисента! Слышишь? Не посмеешь! — Успокойся, жена! — Визерис хватает её за предплечье, но королева с силой вырывается. Ярость в ней побеждает здравый смысл. Покрасневшие от слёз глаза устремляются вниз, туда, где на поясе короля тускло мерцает валирийский кинжал. Эймма следит за этим взглядом, и холод ужаса сковывает её внутренности. Она открывает рот, чтобы вскрикнуть, предупредить, но уже поздно. Клинок уже сверкает в руках Её Величества. Люцерис орёт на весь зал, когда Алисента, точно разъярённая гарпия, бросается вперёд — не на взрослого, не на воина, а на ребёнка. Рейнира перехватывает её в последний миг, вцепляется обеими руками в занесённую руку, и кинжал застывает в воздухе, дрожа в сантиметре от её лица. Эймма зажмуривается. Смотреть на это невыносимо. Кто-то — она не видит кто — притягивает её дрожащую фигуру к себе, и она утыкается лицом в знакомую, пахнущую мылом ткань. Элинда. Женщина прижимает её к себе молча, крепко, закрывая собой от хаоса. Снова раздаётся вопль Люцериса, и Эймма, опасаясь самого худшего, открывает глаза. Перед ней предстаёт сцена, застывшая в напряжении: королева и принцесса, сцепившиеся в смертельной близости, и клинок между ними, отражающий свет сотен свечей. — Лживая, — выдыхает Алисента, и голос её разносится по залу. — Ты всегда была лживой. Что в юности, что сейчас. Вся твоя жизнь — ложь. — Хочешь увидеть пороки в человеке, начни с себя, Алисента. Я помню огонь в Харренхоле. Рука королевы вздрагивает. Пальцы, сжимающие кинжал, слабеют, и Рейнира, воспользовавшись этим, рвётся назад, падая прямо в объятия подоспевшего Деймона. Алые капли крови падают на каменный пол — одна за другой. Все замолкают. А потом раздаётся стук — это кинжал, выскользнув из обессиленных пальцев, катится по плитам. Кто-то выкрикивает имя королевы, кто-то — её собственное, но в суматохе и гаме она едва может разобрать, что происходит вокруг. Тот день остаётся в памяти, как в тумане, — быть может, детский разум из милосердия решает не хранить весь этот ужас. Лишь обрывки: плач, кровь на полу, побелевшие лица и взгляд деда, полный бессильной ярости. Ночью она спит в покоях матери, прижавшись к ней всем своим существом, и периодически всхлипывает во сне, вздрагивая от каждого шороха. Рейнира гладит её по голове, шепчет что-то успокаивающее и не спит до самого рассвета. А утром они узнают: король наказал Эймонда за мерзкую ложь. Досталось и Эйгону — хотя Эймма не помнит, чтобы тот хоть как-то участвовал в произошедшем. Но разбираться никто не стал — менее всего сам король. Его искалеченный сын, судя по слухам, не удостоился даже утреннего визита. Они думают, что Эймма спит. Та и лежит, свернувшись калачиком под одеялом, уткнувшись носом в подушку и смежив веки. Дыхание её ровное, глубокое, но сознание, утомлённое, но цепкое, всё ещё цепляется за обрывки реальности. Сквозь толщу полусна она слышит, как знакомые, тяжёлые шаги приближаются к ложу, как мать, сидевшая у изголовья, поднимается навстречу. — Она не солгала, дочка. Рейнира отрывает взгляд от личика дочери и поднимает глаза на отца. — Что? — Она не солгала, — повторяет Визерис, тяжело опираясь на трость, и кивает в сторону Эйммы. — Хотя могла. Я поверил бы каждому её слову, ты знаешь. Но она сказала правду. Моя маленькая девочка сказала правду, когда весь этот проклятый зал только и делал, что лгал. Они говорят долго. Голоса их то взлетают, то опускаются до шёпота, и Эймма, цепляясь за обрывки фраз, почти ничего не понимает. До неё доносятся слова о долге и наследстве, о Штормовом Пределе и Дрифтмарке, о том, что союзы должны быть скреплены кровью, а не обещаниями. А потом король произносит имя, от которого у неё внутри всё сжимается: — ...её помолвка с принцем Эйгоном, с которой тебе давно пора смириться, дочка. Я не вечен. Ты знаешь это. И когда меня не станет, лишь этот брак удержит наш дом. Рейнира ничего не отвечает. Эймма чувствует, как пальцы матери на мгновение замирают в её волосах, а потом возобновляют своё мерное, успокаивающее движение. Король уходит, когда свеча уже догорает. Она открывает глаза, лишь когда дверь за ним закрывается. Мать всё ещё сидит рядом, и Эймма разглядывает её профиль в свете умирающего огня свечей. А через неделю они, к величайшему облегчению, покидают Дрифтмарк.