Исключительно деловые отношения

Гермиона ненавидела корпоративные выезды Министерства. Нет, сама идея объединить враждующие отделы на нейтральной территории была неплоха. Но исполнение... Господи, за чей счёт этот выездной тимбилдинг? Загородный особняк, переоборудованный под конференц-залы и зоны отдыха. Открытый бар с шести вечера. Сотрудники, дорвавшиеся до халявной выпивки и мгновенно забывшие о деловом этикете. Она стояла у панорамного окна с бокалом красного — вторым за вечер, она считала — и смотрела, как за стеклом сгущаются декабрьские сумерки. Снег обещали к ночи. В гостиной позади неё гудела пьяная толпа: отдел международного сотрудничества и отдел магического правопорядка слились в единый организм, состоящий из неловких танцев, слишком громкого смеха и пара, которая уже целовалась в углу у камина. — Скучаешь, Грейнджер? Она не обернулась. Узнала этот голос мгновенно — с первой недели проекта, когда Малфой вошёл в переговорную, снял мантию небрежным жестом и заявил, что её расчёты по налоговым вычетам для магических существ никуда не годятся. Она тогда едва не запустила в него чернильницей. — Наслаждаюсь тишиной, Малфой, — сказала она, не поворачиваясь. — Была бы очень признательна, если бы ты к ней присоединился. Где-нибудь подальше. Он хмыкнул и встал рядом — плечо к плечу. От него пахло дорогим алкоголем и чем-то древесным, тёплым. Гермиона сжала челюсти. — Тишина с тобой несовместима, — заметил он. — Ты всегда находишь повод для спора. — Потому что ты всегда несёшь чушь. — Мои предложения по реструктуризации— — Твои предложения, — перебила она, наконец поворачиваясь, — пролоббировали бы интересы трёх чистокровных семей и обнулили бы квоты для маглорождённых предпринимателей. Я не знаю, зачем ты вообще в этом проекте, но если думаешь, что я позволю— — Грейнджер. — протащить это под видом «оптимизации», то ты глубоко— — Грейнджер, — повторил он, и что-то в его тоне заставило её замолчать. Она подняла взгляд. Он смотрел на неё не так, как обычно. Не было привычной насмешки, ленивого превосходства. Вместо этого — что-то острое, внимательное. Он скользнул взглядом по её лицу, задержался на губах, и Гермиона почувствовала, как вспыхнули щёки. — Что? — резко спросила она. — У тебя рот в помаде, — сказал он тихо. — Винной. И ты пялилась в окно с таким лицом, будто решаешь, не сбежать ли отсюда. — Может, и решаю. — И что держит? Она открыла рот — и закрыла. Потому что ответ был: «ничего». Рон прислал сову утром. «Задержусь у Джорджа, не жди». Третий раз за месяц. А когда она вчера упомянула повышение — она, блядь, получила повышение до главы отдела, — он сказал: «Круто, милая», и уткнулся в «Ежедневный пророк». — Ничего, — сказала она вслух. — Совершенно ничего. Малфой приподнял бровь. — Уизли не почтил нас присутствием? — Не твоё дело. — Значит, не почтил. — Он отпил из своего бокала — огневиски, судя по запаху. — И ты стоишь тут, злая на весь мир, потому что твой муж не удосужился приехать поддержать жену на мероприятии, которое она организовала. Любопытно. — Я не злая, — процедила она. — Ты в ярости, Грейнджер. Ты в ярости последние три недели, и я не знаю, что бесит тебя больше — то, что он мудак, или то, что ты позволяешь ему быть мудаком. Она резко поставила бокал на подоконник. Стекло звякнуло. — Ты ничего обо мне не знаешь. — Я знаю, что ты достойна большего. — Он произнёс это ровно, без намёка на шутку. — И это бесит уже меня. Потому что ты умнейшая ведьма своего поколения, а позволяешь какому-то посредственному рыжему придурку обращаться с тобой как с данностью. — Малфой... — Что? Правда глаза колет? Она смотрела на него, часто дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Он стоял слишком близко. Или это она шагнула ближе? — Ты не имеешь права, — сказала она тихо. — Имею, — ответил он так же тихо. — Я три недели смотрю, как ты приходишь на работу с кругами под глазами и срываешься на всех, кто несогласен. Я спорю с тобой по четыре часа в день, и это единственное время, когда ты выглядишь живой. — Заткнись. — Заставь. В комнате стало очень тихо. Или это у неё в ушах зашумело? Гермиона смотрела на него — на острые скулы, на бледную кожу, на губы, искажённые в лёгкой усмешке, которая почему-то больше не раздражала. Она ненавидела его. Ненавидела его самоуверенность, его манеру всегда говорить правду в лицо, его способность выбивать её из равновесия. И она ненавидела то, что он был прав. — Пошёл ты, — выдохнула она. И схватила его за ворот рубашки. Поцелуй получился жёстким, злым. Она не целовала — она атаковала. Он ответил мгновенно, с той же яростью. Его руки сжали её талию, впечатали в подоконник. Бокал полетел на пол — кажется, разбился. Или это был её бокал? Плевать. — Здесь, — выдохнула она ему в губы. — Не здесь. Служебки на втором этаже. Он отстранился ровно на секунду, глядя на неё потемневшими глазами. Потом кивнул — резко, почти зло — и они вышли из гостиной. Никто не заметил. Все были слишком пьяны или слишком заняты собой. Служебное помещение оказалось крошечной комнатой с диваном и шкафом для мантий. Дверь захлопнулась, заглушая звуки корпоратива. — Скажи мне остановиться, — сказал Малфой, снова прижимая её к стене. — Если передумаешь — сейчас. Вместо ответа она дёрнула его рубашку из брюк. — Вот и поговорили, — пробормотал он. А потом всё полетело к хуям. Он целовал её так, будто хотел наказать — за каждый спор, за каждое резкое слово, за три недели взаимной ненависти, которая оказалась чем-то совсем другим. Она отвечала тем же. Это была не нежность, нихуя не нежность. Это была битва, которую они оба стремились проиграть. Его пальцы нащупали молнию на её платье. — Ты хоть представляешь, — прошептал он, стягивая ткань с плеча и касаясь губами ключицы, — как меня бесит, что ты всегда права? — Представляю, — выдохнула она, откидывая голову и вцепляясь пальцами в его волосы. — Меня это тоже... ах, блядь... бесит. Он опустился ниже. Платье соскользнуло на пол. Его губы прошлись по её груди — горячо, влажно, — и Гермиона закусила губу, чтобы не застонать в голос. — Не сдерживайся, — сказал он, поднимая взгляд. — Здесь только я. — Именно поэтому. Он усмехнулся — той самой усмешкой, которую она ненавидела. Но теперь от неё подкашивались колени. — Потому что ты не хочешь доставить мне удовольствие слышать тебя? — Потому что ты самодовольный... Он прикусил сосок — легко, дразняще, — и она всхлипнула. — Продолжай, — сказал он, скользя губами по её животу, опускаясь всё ниже. — Излагай аргументы, Грейнджер. Ты же у нас любишь спорить. — Ты... сукин сын... — Уже ближе к конструктиву. Его пальцы зацепили край её трусиков. Он не стал их снимать — просто отодвинул ткань в сторону. И сделал то, от чего у неё подкосились колени и вырвался первый громкий стон. — Блядь, Малфой... Он работал языком — умело, ритмично, — и одной рукой держал её за бедро, не давая осесть на пол. Гермиона вцепилась в его плечи, чувствуя, как мир сужается до этой точки, до этого жара, до этого невыносимого ощущения чужого языка там, где она уже забыла, что вообще можно чувствовать. Сколько Рон не делал этого? Год? Больше? — Ты такая мокрая, — прошептал Малфой, отстраняясь на секунду, и его дыхание обожгло влажную кожу. — Давно никто не трахал тебя по-настоящему? — Заткнись. — Ответ неправильный. Он снова прильнул к ней, добавляя на этот раз пальцы — один, потом два, — и Гермиона закричала. Она больше не думала о том, услышат ли их. Она думала только о том, чтобы не развалиться на атомы прямо здесь. — Я хочу, чтобы ты кончила на мой язык, — сказал он, не прекращая движений. — А потом я трахну тебя на этом диване так, что ты забудешь, как зовут твоего мужа. — Я не... — Забудешь. И она кончила. Сильно, с криком, выгибаясь дугой. Волны удовольствия накрывали одна за другой, и где-то на задворках сознания мелькнула мысль: «Что я творю?» — но она немедленно утонула в следующей волне. Когда она открыла глаза, Малфой уже возвышался над ней — она не заметила, как оказалась на диване. Его член был в его руке, твёрдый и влажный на кончике. — Всё ещё хочешь, чтобы я заткнулся? — спросил он с усмешкой. — Хочу, чтобы ты трахнул меня. Сейчас. — О, на «ты» перешла. Прогресс. Он вошёл сразу, без лишних прелюдий, и Гермиона вскрикнула. Он был толще Рона, ощущался совершенно иначе — и то, что она вообще сравнивала их, было чудовищно, но блядь, это было правдой. — Смотри на меня, — велел он. Она посмотрела. Его глаза — серые, почти стальные — горели. Он двигался ритмично, глубоко, заполняя её до предела, и на каждое движение она отвечала стоном. — Вот так, — хрипел он, наращивая темп. — Вот так, Грейнджер. Принимай всё. — Да... да, блядь... — Кто тебя трахает? — Ты... — Громче. — Ты. Малфой. Драко... — Умница. Он вдруг вышел, перевернул её на живот — легко, как куклу, — и вошёл снова, теперь уже сзади. Она вцепилась в подлокотник дивана, чувствуя, как он заполняет её под новым углом, как его пальцы впиваются в бёдра, как его ритм становится рваным, жёстким, почти звериным. — Ты не представляешь, — прорычал он, вбиваясь в неё, — как давно я этого хотел. Каждый раз, когда ты открывала свой чёртов рот и спорила со мной, я думал только о том, чтобы заткнуть тебя. Вот так. В точности так. Он потянул её за волосы, вынуждая выгнуть спину, и Гермиона закричала снова. От боли, от наслаждения, от ощущения полной, абсолютной власти, которую она ему отдала — и которую он брал без колебаний. — Кончишь ещё раз, — приказал он. — Вместе со мной. И когда он взорвался внутри неё — горячо, с глухим стоном, — она снова разлетелась на куски. Перед глазами поплыли искры. Сердце колотилось так, будто готовилось вырваться из груди. Он рухнул на неё сверху, и несколько секунд они просто дышали — тяжело, как после драки. А потом накатила тишина. Вязкая, отрезвляющая, заполненная единственной мыслью: «Что мы, блядь, натворили». Малфой скатился с неё. Сел на краю дивана, натянул брюки. Достал сигарету. — Маглы травятся этой дрянью, — сказал он, прикуривая от кончика палочки. — Я взял привычку на стажировке в Париже. Гермиона молчала. Платье лежало на полу скомканной тряпкой. Трусики исчезли — кажется, он порвал их и бросил куда-то. — Я замужем, — сказала она наконец. — Я в курсе. — Он затянулся. — Ты упоминала. — Это... это не должно было случиться. — Но случилось. Она села, прикрываясь платьем. Тело саднило — приятно, сладко саднило, — и от этого ей было тошно. — Мы работаем вместе, — сказала она. — Мы в проекте ещё на два месяца. Как мы... — Будем профессионалами, — перебил он. — Как и раньше. Если захочешь — сделаем вид, что ничего не было. — А если нет? Он повернулся. Посмотрел на неё — долго, оценивающе. Потом протянул руку и заправил выбившуюся прядь ей за ухо. Жест был таким неожиданно нежным, что у неё перехватило дыхание. — Тогда завтра на обсуждении бюджета не смотри на меня так, как сейчас, — сказал он тихо. — Иначе я не отвечаю за последствия. Он встал. Затушил сигарету в горшке с каким-то несчастным фикусом. И ушёл, прежде чем она успела ответить. Гермиона осталась сидеть на диване. Платье пахло им. Кожа пахла им. Между ног всё ещё ощущалось его присутствие. И самое страшное, самое блядски неправильное заключалось в том, что она не чувствовала вины. Она чувствовала, что жива. Впервые за долгое, очень долгое время.