Исключительно деловые отношения

К концу октября они прожили вместе три недели. За это время Гермиона выяснила, что Драко Малфой: а) храпит — не громко, скорее, тихо посвистывает, но она всё равно грозилась записать это на магловский диктофон и использовать как компромат; б) пьёт чай с молоком, что она находила отвратительным; в) чистит зубы ровно три минуты, засекая время по магловским часам; г) раскладывает носки по цветам, а её носки (с котиками, подарок Джинни на Рождество) однажды убрал в отдельный ящик с выражением лица человека, который нашёл в своём саду инопланетный артефакт. Драко, в свою очередь, выяснил, что Гермиона Грейнджер: а) поёт в душе — ужасно фальшиво, но с огромным энтузиазмом; б) оставляет кружки по всей квартире, как хлебные крошки в сказке, чтобы найти дорогу обратно; в) разговаривает во сне — однажды она отчётливо произнесла: «Нет, профессор, это не мой кролик», и он проржался в подушку; г) имеет привычку зарываться в его свитера, потому что «они пахнут тобой и лесом», и он не мог на это злиться, даже когда обнаружил, что его кашемировый джемпер растянут на её коленях. В общем, быт притирался. Трудно, со скрипом, но — притирался. А вот первая настоящая ссора случилась не из-за быта. Она случилась из-за Рона. Всё началось с совы. Гермиона получила её утром, за завтраком: официальный пергамент из адвокатской конторы «Уизли и Боунс» с гербовой печатью. Заявление о расторжении брака. Всё по закону, сухо, формально. И — никакой личной записки. Ни строчки от самого Рона. Гермиона прочитала. Отложила. Сделала глоток чаю. — Всё в порядке? — спросил Драко, не отрываясь от «Ежедневного пророка». — Да. Просто бумаги о разводе. — Хорошо. — Он перевернул страницу. Гермиона подождала. Тишина. — Хорошо? — переспросила она. Драко наконец поднял глаза. — А что ты хочешь услышать? «О нет, какой ужас, твой брак официально расторгается»? Прости, я не буду лицемерить. Я рад, что этот цирк наконец заканчивается. — Это не цирк, — сказала она резче, чем собиралась. — Это мой брак. Десять лет моей жизни. Ты мог бы проявить немного... участия. — Участия? — Он отложил газету. — Гермиона, я участвовал всё то время, что ты приходила на работу с глазами, полными слёз, и говорила, что Рон забыл о вашей годовщине. Я участвовал, когда ты рассказывала мне в отеле про выкидыш и про то, как он даже не заметил, что ты поставила спираль. Всё моё участие сводится к одному: я считаю, что ты должна была уйти от него раньше. Гораздо раньше. — Я не прошу тебя жалеть его! — Она встала из-за стола. — Я прошу тебя не быть таким... равнодушным. Это важный момент. Для меня. — Я не равнодушен, — он тоже поднялся, опираясь ладонями о стол. — Я зол. Я зол на этого придурка, который десять лет имел сокровище и не удосужился его беречь. Я зол, что он заставил тебя чувствовать себя недостаточной. И я зол, что ты всё ещё переживаешь из-за бумажки с его фамилией. — Это не просто бумажка! Это моя жизнь! И я имею право переживать! — Она почти кричала, чего с ней не случалось со времён их первых министерских перепалок. — Я не могу просто выключить десять лет как заклинание Люмос. — Я не прошу выключать! Я прошу... — Что?! — Я не знаю! — Он вскинул руки. — Просто... посмотри на меня. Посмотри, Гермиона. Я здесь. Я выбрал тебя. Ты выбрала меня. А ты сидишь и чуть не плачешь из-за документов от человека, который тебя не ценил. И я не понимаю. Честно, не понимаю. — Потому что ты никогда не был в браке! — выпалила она. Повисла тишина. Злая. Звенящая. — Да, — сказал он медленно, и его голос стал ледяным. — Я никогда не был в браке. Я провёл последние десять лет в одиночестве, пытаясь отмыться от фамилии и не сдохнуть от самоненависти. Спасибо, что напомнила. — Я не это имела в виду... — Ты сказала ровно то, что сказала. — Он выпрямился, и на неё смотрел уже не Драко, который гладит по голове перед сном и готовит суп. На неё смотрел Драко Малфой, наследник древнего рода, холодный и колючий, как в первые дни их знакомства. — Я пойду на работу. Увидимся в офисе. — Драко... Но он уже вышел, и дверь закрылась за ним с тихим, но оттого не менее оглушительным щелчком. Гермиона осталась стоять посреди кухни. В одной руке — пергамент о разводе. В другой — кружка с недопитым чаем, который остыл. И внутри — отвратительное, липкое чувство, что она только что всё испортила. Впервые за месяц она не знала, увидит ли его вечером. В Министерстве было невыносимо. Они работали на разных этажах, но совещание в одиннадцать никто не отменял. Гермиона опоздала на две минуты — она никогда не опаздывала, — и когда вошла в переговорную, Драко уже сидел во главе стола, листая документы. Он не поднял глаз. Никто, кроме Падмы, не заметил, как что-то изменилось. — Гермиона, ты в порядке? — прошептала Падма, когда обсуждение перешло к скучным пунктам бюджета. — Да. Просто не выспалась. Падма покосилась на Малфоя, который в этот момент ледяным тоном разносил предложения Говарда из бухгалтерии, и понимающе кивнула. Совещание длилось час. Целый час они сидели в трёх метрах друг от друга и ни разу не встретились взглядами. Целый час Драко обращался ко всем, кроме неё. И когда в конце Гермиона сказала: «Я думаю, нам стоит перенести пункт четыре на следующую неделю», — он ответил: «Мисс Грейнджер, ваше мнение будет учтено», — таким тоном, будто она была посторонней. Мисс Грейнджер. Не Грейнджер — фамильярное, с вызовом, как раньше. Не Гермиона — тёплое, интимное, как в постели. А «мисс Грейнджер», как чужая. После совещания она поймала его в коридоре. — Нам нужно поговорить. — Я занят. — Драко! Он остановился. Обернулся. Лицо — маска. — Я не хочу разговаривать в Министерстве, — сказал он тихо. — Дома. Вечером. Если ты, конечно, захочешь туда вернуться. — Это мой дом, — сказала она. Он ничего не ответил. Просто кивнул и ушёл. Домой она вернулась первой. Сидела в гостиной, глядя на камин, и прокручивала в голове их разговор. Снова и снова. Она не плакала — не из гордости, просто слёзы не приходили. Приходило что-то другое: холодное осознание, что она облажалась. Дверь открылась в семь. Драко вошёл без пальто — значит, аппарировал прямо в прихожую. Увидел её на диване. Остановился. — Я думала, — сказала она, не оборачиваясь. — Весь день думала. — И что надумала? — Что я была неправа. Тишина. Потом его шаги — медленные, через всю гостиную. Диван прогнулся рядом с ней. — Неправа в чём? — спросил он тихо. — Во всём. В том, что накричала на тебя. В том, что сказала ту фразу про брак. В том, что... — она сглотнула. — Я защищалась. От того, что ты говорил правильные вещи. Ты говорил, что я должна была уйти раньше, и это правда. Я знаю. Просто мне больно это слышать. Потому что тогда получается, что я потратила десять лет зря. — Ты не потратила их зря. — Он не касался её, просто сидел рядом. — Эти десять лет сделали тебя той, кем ты стала. Женщиной, которая способна спорить с Визенгамотом и выигрывать. Женщиной, которая заставила меня пересмотреть всё, во что я верил. Если бы не эти десять лет — может, ты не стала бы главой отдела. Может, не смогла бы пробить свою реформу. Может, не заметила бы меня. — Я заметила тебя не поэтому, — прошептала она. — А почему? — Потому что ты был единственным, кто спорил со мной как с равной. И готовил кофе. И писал записки. И смотрел... так. — Как? — Будто я важна. Он протянул руку и взял её ладонь. Просто взял — и всё. Но этот жест был весомее любых слов. — Ты не важна, — сказал он. — Ты — самое важное. И я сорвался утром не потому, что мне плевать на твой развод. Я сорвался, потому что мне не плевать. Я сорвался, потому что ненавижу видеть тебя расстроенной из-за того, кто не заслуживает твоих слёз. Это не рационально. Это несправедливо по отношению к тебе. Но я не идеальный, Гермиона. Я ревнивый. Я злой. Иногда я веду себя как мудак. — Я знаю, — сказала она, и это прозвучало как что-то среднее между «я прощаю» и «я тоже». — Я не умею быть в отношениях, — продолжил он. — У меня не было практики. До тебя у меня были только связи, а не отношения. Но я учусь. Я правда учусь. И если ты дашь мне шанс... — Драко. — Она наконец повернулась к нему и взяла его лицо в ладони. — Ты не просто получил шанс. Ты меня уже получил. Всю. Целиком. И да, иногда ты мудак. Я тоже бываю стервой. Это нормально. Мы спорим. Это наша суперсила, забыл? — Помню, — уголок его губ дрогнул. — Просто... когда мы ссоримся, не уходи так. Не называй меня «мисс Грейнджер». Это разбивает мне сердце. — Я не знал. — Теперь знаешь. Он притянул её к себе — резко, крепко, будто пытаясь вжать в грудную клетку, где грохотало сердце. Она уткнулась носом в его плечо и вдохнула знакомый запах. — Прости меня, — прошептал он в её макушку. — И ты меня. — Я подумал... когда ушёл утром... что ты, может быть, пожалеешь. О нас. О том, что выбрала меня. Что, может, это всё было ошибкой. — Никогда, — сказала она яростно. — Никогда. Слышишь? Он поцеловал её в висок. Потом в щёку. Потом в уголок губ — осторожно, как в первый раз. — Я люблю тебя, — сказал он. — Даже когда ты бесишь меня. Даже когда я веду себя как ледяной ублюдок. Я всегда тебя люблю. Это не выключается. — У меня тоже, — прошептала она. — Тоже не выключается. Они просидели на диване до темноты. Не зажигали свет, не разогревали ужин. Просто говорили — о том, что накипело, о том, что было страшно сказать, о том, что «мисс Грейнджер» в его исполнении это худшее наказание, а «мистер Малфой» в её — его личный ад. — Кстати, — сказала она, когда за окном совсем стемнело, — я аннулировала бумаги. — Какие? — О разводе. Я подписала. Отправила. Теперь всё официально. Я больше не миссис Уизли. — И как ты себя чувствуешь? — Странно. Легко. Грустно, но легко. Будто закрыла книгу, которую читала слишком долго. — Она повернулась к нему. — И будто начала новую. — Интересную? — Безумно. Там главный герой — самоуверенный слизеринец с кучей проблемного багажа. — Звучит как сомнительное чтиво. — Ничего, — она улыбнулась, — мне нравится. Он усмехнулся и, прежде чем поцеловать её, добавил: — Только не называй меня «сомнительным чтивом» при Поттерах. — Не буду. Ты же «приемлемый». С большой буквы «П». — О, заткнись. И она заткнулась — самым приятным способом.