Somebody!

Камешки вылетают из-под подошвы с тихим шершавым звуком. Раз, два, три — и падают на асфальт дороги, отскакивая дальше. Слабый ветер проникает за шиворот мятой школьной рубашки и заставляет поёжиться. В окнах соседних домов загорается свет. Ёнджун в десятый раз смотрит на пустой поворот улицы и вздыхает. Он уже испинал все камни и измерил шагами все трещинки на неровном асфальте остановки, а автобуса всё нет и нет. Ну где его носит? Ёнджун вздыхает снова и достаёт телефон. Потому что, может, формально он уже пару часов как не школьник, но он всё ещё хороший сын. Нельзя заставлять маму волноваться. не жди меня, — заботливо пишет Ёнджун. — я умру на остановке заберёшь моё тело когда поедешь на работу

Сын, живо Домой! ,

как Погуляли с мальчиками? Всё хорошо?!

Ёнджун улыбается. Всё просто отлично. Его горло до сих пор хрипит от смеха, а в голове всё ещё легко и весело от пары бутылок шампанского, протащенного на выпускной тайком. Только маме об этом знать не обязательно. Ёнджун лыбится в телефон, разглядывая фотографии с сегодняшнего вручения и их гулянки после, и хихикает вслух. Он не перестает хихикать вслух, даже когда на пустынную остановку подходит кто-то ещё. Чужая фигура маячит тенью, беспокойно мелькает где-то на фоне, но Ёнджун не обращает внимания — он занят тем, что удаляет пятьдесят размытых снимков с кривляющейся рожей Бомгю. Когда он успел умыкнуть его телефон? Ёнджун качает головой и ставит щелбан ему в лоб — ровно посерединке. Трещинки на стекле привычно царапают палец. Внезапно абстрактный кто-то ещё оказывается в поле его зрения. Сначала Ёнджун видит пару чёрных кожаных ботинок. Затем — наглаженные тёмно-синие школьные брюки и нервные пальцы, сжимающие телефон последней модели с блестящим серебристым корпусом. Ёнджун переводит взгляд выше и мысленно фыркает при виде расшитой эмблемы, выглядывающей из-под толстовки. Ну ещё бы. Чунан. — Привет, — говорит кто-то ещё. — Не дашь позвонить? Его голос звучит тихо и осторожно, и сам парень кажется безобидным. Но, чтобы заглянуть ему в лицо, Ёнджуну приходится задрать голову, и вот это уже раздражает. — Зачем? — спрашивает он и тут же понимает, как глупо звучит. Зачем ещё нужны телефоны? Он хотел спросить, зачем, если у тебя есть свой? — Мой сел, — отвечает парень, как будто это что-то очевидное. Вообще-то, он говорит без претензии, просто Ёнджун всё ещё чувствует себя немного глупо. Он фыркает, сжимая свой телефон в руке. — Не-а. Чунановцу хватает наглости выглядеть расстроенным. — Почему? — Я тебя в первый раз вижу, — заявляет Ёнджун, категорично складывая руки на груди. — Сопрёшь ещё. — Не сопру, — парень поджимает губы в упрямую линию и делает шаг вперёд. Пыльный асфальт шоркает под его ботинками, начищенными до блеска. А сейчас, на минуточку, конец года. Ёнджун едва ли сдерживается, чтобы не закатить глаза. — Нет уж, — отрезает он и отходит на пару шагов подальше от этого чудака. Тоже мне, мажоры. Обойдутся и без его телефона в трещинах. И где вообще этот чёртов автобус? Ёнджун удивленно оборачивается, когда его ладонь обхватывает чужая рука. — Пожалуйста, — говорит парень с именем Субин на значке. Ёнджун может разглядеть, потому что тот вдруг оказывается так близко. — Я не убегу, вот, держи меня, если не веришь, — он сжимает пальцы Ёнджуна чуть сильнее. — Мне очень надо, — добавляет он почти шёпотом, стыдливо опуская взгляд в искрошенный асфальт остановки. Может, Ёнджун заворожен его большой и тёплой ладонью, обхватывающей его кулак целиком, может, разоружен подозрительным блеском в его глазах, а может, отуплён всей этой ситуацией в целом. Кто вообще подходит к людям на остановках, просит чужие телефоны и даёт держать себя за руку, чтобы доказать, что он не вор? В любом случае, Ёнджун неуверенно передает свой покоцанный телефон парню. И стискивает его ладонь чуть крепче. Не слишком заметно, из приличия. Но и чтобы без телефона не остаться. А ну как подождёт, пока он расслабится, и рванёт? Кто их знает, этих чунановцев. Ёнджун ещё раз окидывает взглядом синюю форму парня и приходит к выводу, что ему вряд ли нужен побитый телефон шестилетней давности. Но мало ли. Гудки звучат в тишине вечера мерно, ровно. Первый, второй. Третий, четвёртый. Пятый, шестой. Седьмой, восьмой. — Не берёт, — крошечно выдыхает парень. Ёнджун не уверен, говорит он сам с собой или пытается оправдаться перед ним. С каждым гудком ладонь парня из тёплой становится холодной и влажной, и Ёнджун чувствует, как его ладонь потеет тоже. Неприятно, но что он может поделать? Его телефон всё ещё у чунановца. — Какого… — бормочет тот в трубку телефона. Ветер треплет их макушки и гонит по тротуару на той стороне банку из-под газировки. Ёнджун старается слушать грохот алюминия, чтобы не слушать, как дыхание парня рядом с ним становится всё тяжелее. Шум проезжающей машины. Тихий гудок автоответчика. Дрожащий выдох. — Знаешь, что? — Ёнджун вздрагивает, когда парень вдруг начинает говорить. — Ты обещал. Ты клялся, что придёшь, — тот неосознанно стискивает его руку — ещё чуть-чуть и станет больно. Ёнджун морщит нос, пытаясь сдавить ладонь в ответ, но парню всё равно. — Ты обещал, и я ждал тебя до последнего, сволочь, а ты даже трубку не берёшь! Раз тебе настолько на меня плевать, больше ко мне не подходи! Видеть тебя не хочу… Н-ненавижу! Несмотря на резкие слова, обида в его голосе звучит уязвимо, совсем по-детски. Ёнджун неловко прикусывает губу, притворяясь, что его здесь нет. Особенно после того, как парень отнимает телефон от уха и принимается яростно тыкать в экран, шмыгая носом. — Ч-чёрт, как тут сбросить… Там трещина, нужно нажимать под особым углом, но он об этом, конечно, не знает. Ёнджун неохотно выключает режим невидимости, осторожно вытягивает телефон у парня из рук и сбрасывает звонок. Парень не двигается с места — он дрожит. Не в прямом смысле, но Ёнджун чувствует, как заново нагревается его ладонь и как сбивается его дыхание. — Спасибо, — выдавливает он и снова шмыгает носом. — К-козлина. Почему-то Ёнджун сразу понимает, что последнее слово адресовано не ему. — Пожалуйста, — кивает он. И, хоть и не знает, о ком парень говорит, добавляет: — Согласен. Чунановец бросает на него затравленный взгляд, разжимает пальцы и уходит под козырёк остановки. Он устраивается на лавке в самом углу, накидывает капюшон и горбится, будто пытается слиться со стеной. У него неплохо получается. Ёнджун кусает щёку изнутри. Заходит в галерею и тут же выходит. Теребит обёртку лимонной конфеты, которую всунул ему напоследок Уён. Измеряет трещины на асфальте снова (всё так же — шесть шагов от края до края остановки). И разворачивается к скамейке. — Эй. У тебя всё нормально? Пауза. Шмыг. — Да, — из темноты в углу слышен лишь заложенный голос. — Точно? Ещё одна пауза. Ещё один шмыг. — …Да. Ёнджун хмурится, глядя на сгорбленную фигуру в паре метров от него. Можно бы и подойти, но ему немного неловко. Вдруг он и правда плачет? — Ты… с кем-то поссорился? Вообще-то, Ёнджун догадывается, что да. Он даже догадывается, с кем. Но всё же. — Слушай, — глухо бормочет парень, не поднимая головы. — Забудь, что я к тебе подходил. Мне и так… стыдно. Я тебя даже не знаю. Ёнджун кривится. Это правда, он сам ему так сказал, но что Ёнджун может поделать с этим противным липким чувством в груди? Чунановец сам виноват, что попросил у него телефон и заставил всё услышать. Ёнджун хочет ему об этом сказать, но его перебивает пыхтение старого автобуса, который наконец показывается за углом. Ну и ладно. Из-под кед на проезжую часть вылетают камешки. Шипение открывающихся дверей пугает кошку у мусорки неподалёку. Автобус-призрак издает прощальный скрип подвеской и уезжает, разгоняя синеву ночи тёплым светом салона. Парень с именем Субин на значке испуганно вскидывает голову, когда Ёнджун протягивает ему руку. — Я Ёнджун. Хочешь конфетку?

***

Субин идёт не с той стороны, с которой удобно Ёнджуну, и не подпинывает в ответ камешки, которые подпинывает он, и наступает на трещинки, на которые категорически нельзя наступать, но это можно перетерпеть, думает Ёнджун. Они ведь друг друга не знают. Они шагают по островкам фонарного света и обсуждают выпускные экзамены. Они переходят дорогу под спящим оранжевым светофором, и Ёнджун не забывает остановиться в середине пустой дороги, чтобы испытать это украденное короткое ощущение свободы. Он хихикает, когда Субин испуганно тянет его за руку, хотя вокруг нет ни одной машины. Когда пустырь остановки остаётся позади, на улицах становится оживлённее. Навстречу им попадаются шумные компании выпускников в формах других школ, и они нарушают тишину ночи громкими раскатами смеха и выкриками поздравлений. (Ёнджун вопит всякие глупости, потому что Субин из тех, кто стыдится за других, когда они выставляют себя дураками, и его смущённый румянец выглядит мило). Они идут в дешёвое караоке, и Субин начинает реветь на первой же балладе. Ёнджун не может перестать смеяться, пока вытирает его красные щёки от слёз. Закапать форму Чунана из-за какого-то мудака? Им семнадцать, ради всего святого. И у них впереди целое лето. Ёнджун ведёт Субина в круглосуточный магазин и заставляет сначала пропотеть, съев острый рамён, а затем охладиться, съев мороженое. — И будет тебе счастье, — обещает он Субину, пока тот послушно плетётся к холодильнику и достаёт первое попавшееся мороженое. — Оно стоит пять тысяч вон, — машинально замечает Ёнджун. — Ладно, — пожимает плечами Субин. Ладно так ладно. — Ну как? — спрашивает Ёнджун после того, как парень отодвигает ведёрко из-под лапши и съедает мороженое в пять гигантских укусов. У Субина розовые щёки, красный от жгучей лапши рот и беспорядок из влажных тёмных прядей на голове. — Хорошо, — скромно улыбается он. Ёнджуну правда нравится его улыбка, так что в попытках реабилитироваться он запрещает ему платить за двоих. Кто мог знать, что дуется Субин ещё милее. — Тогда я заплачу в следующий раз, — решительно говорит он на улице, складывая руки на груди. Ёнджун лукаво ухмыляется. — Следующий? Субин краснеет. В воздухе пахнет лимонными леденцами и приближающимся цветением. Один шнурок на толстовке Субина длиннее, чем другой. Ёнджун рывком накидывает капюшон ему на голову, дёргает за оба шнурка, скрывая лицо парня за присборенной тканью, и смеётся над его обиженными возгласами, взмахивая рукой на прощание.

***

— Ты пришёл, — выдыхает Субин, когда Ёнджун наконец находит его среди толпы в холле кинотеатра. Ёнджун жадно глотает кондиционированный воздух, потому что шёл пешком и немного опоздал. И потому что из-за вязаной бини чёлка прикрывает глаза Субина чуть сильнее, и в очках он выглядит совсем по-другому, и его худи кажется таким мягким наощупь, что Ёнджуну приходится спрятать руки за спиной, чтобы не потянуться и не потрогать. Он не сразу замечает, что Субин смотрит на него… с удивлением. Как будто не верит, что Ёнджун действительно пришёл. Вообще-то, Ёнджун и правда не фанат орущих динамиков и душных тёмных залов, но он не говорил об этом Субину. Ему хочется пожать плечами и небрежно отмахнуться, мол, ну да, мы же договаривались. Но потом он вспоминает дрожащее «ты обещал», адресованное кому-то другому, и кивает: — Конечно, — на лице Субина появляется облегчение. Ёнджун мысленно выдыхает, утягивая его в сторону бара. — Предупреждаю сразу: мы не берём солёный попкорн. Субин возмущённо ахает. — Почему?! Я люблю солёный! — Он на вкус как пенопласт! — Ты пробовал? Ёнджун шлёпает его по плечу и смеётся, потому что Субин тоже смеётся и потому что зудящее желание потрогать плюшевое худи наконец сбывается, и его мозг успокаивается. В зале немного людей, но Субин всё равно уступает Ёнджуну место, которое ближе к середине экрана. Гаснет свет и начинает играть реклама, и, если честно, Ёнджуну хочется зажать уши, чтобы не оглохнуть, но он видит, как Субин поворачивается и наклоняется к нему. — Не верится, что мы правда пришли, — говорит он Ёнджуну на ухо. — Я так хотел его посмотреть. Несмотря на слепящие отсветы экрана и оглушительный звук динамиков, его улыбка выглядит стеснительно, доверчиво. Будто он делится с Ёнджуном маленькой тайной. Реклама затихает, давая одну секунду на передышку. Субин отстраняется и, всё так же улыбаясь, с предвкушением устраивается в кресле. На экране начинается фильм, но Ёнджун продолжает глупо пялиться в щёку Субина. «Правда пришли». — Кто это был? — спрашивает Ёнджун, не понижая голос. Субин смотрит на него, растерянно вертит головой, оглядываясь по сторонам, после чего снова склоняется ближе. — Где? — шепчет он, прикрывая рот ладонью. — Кому ты звонил, — говорит Ёнджун, — когда ревел на остановке. Секунда — и глаза Субина округляются, а брови скрываются под чёлкой. — Я не ревел! — громко возражает он, забывая про шёпот. На них шикают сзади, и они умолкают, послушно уставившись на экран. Хотя Ёнджун всё равно видит краем глаза, как краснеют щёки Субина. Тот долго теребит рукава худи, прежде чем отвести взгляд от мелькающей картинки фильма. — Он всегда обещал. И никогда не делал, — Субин говорит так тихо, что Ёнджун практически читает по губам. На щеках Субина появляются грустные ямочки, когда он робко косится на него. — Только ты… никому не говори. Ёнджуну хочется фыркнуть. Как будто его нужно просить о таких очевидных вещах. И как будто он не догадывался обо всём сам. Он ведь стоял рядом, пока Субин расставался с этим мудаком по его телефону на остановке неделю назад. — Я не скажу, — шепчет Ёнджун, глядя Субину в глаза, и торжественно поднимает мизинец. В шутку, но Субин правда обхватывает его палец своим, укладывает их руки на подлокотник и не отпускает до конца фильма. Ёнджун почти не расстраивается, что не может поесть попкорн с карамелью, потому что теперь ямочки Субина выглядят довольно, а не печально. Когда они выходят из кинотеатра, на улице уже почти темно. У Ёнджуна слегка звенит в ушах, а его рука всё ещё чувствует тепло Субина. В воздухе пахнет сладким тёплым попкорном, а может, Ёнджуну просто кажется. Ему приходится обойти Субина, чтобы встать слева, но зато Субин наконец понимает правила игры в камешки, и они хихикают на ходу, пиная мелкую щебёнку друг другу и петляя по тротуару из стороны в сторону.

***

Ёнджун сжимает лямку рюкзака на плече, хмуро сверля взглядом вход в игровое кафе. Лямка отрывалась много раз, и он каждый раз искалывал пальцы дурацкой иглой, пришивая её обратно. Ему стоит оставить рюкзак в покое, чтобы не пришлось мучиться с шитьём снова, но Ёнджун не перестаёт теребить ткань до тех пор, пока из кафе не выходит Субин. — Идём? — он улыбается и машет рукой своим друзьям на прощание, и Ёнджун молча кивает, отворачиваясь в другую сторону. Они не то чтобы договаривались встретиться. Ёнджун вообще не планировал никуда идти. Он вспотел как свинья, пока дотащил учебники до школьной библиотеки, и уже направлялся домой, мечтая о душе, когда заметил на другой стороне улицы Субина. В компании друзей. Все в выглаженной форме, с уложенными волосами и кожаными портфелями, которые на вид стоят дороже, чем весь гардероб Ёнджуна. Чунановцы, что тут скажешь. Поначалу Ёнджуну захотелось натянуть капюшон, чтобы спрятать свою взмокшую шевелюру, отвернуться и утопать прочь. Но потом Субин заметил его и засиял, как витрина соседнего 7-eleven, и сжимал его локоть, пока представлял своей тёмно-синей лощёной кучке друзей. Которые, как выяснилось, на самом деле вовсе не лощёные, а вполне обычные парни, и им всё равно на причёску и растянутую толстовку Ёнджуна. Кожаные портфели и рваный рюкзак уже скоро были свалены в одну кучу в углу, а Тэхён и Кай оказались настолько шебутными, что Ёнджун пожалел, что рядом нет Бомгю и Уёна. Хотя, по его мнению, день всё равно прошёл идеально. Потому что Субин выбирал его в команду во всех играх, где можно играть вдвоём. И потому что, оказывается, если страдать целый год, то дуракаваляние потом ощущается вдвойне приятнее. Ёнджун не знает, почему теперь, когда вечер закончился, у него в груди вдруг становится противно. Просто у него на плечах снова оказывается заплатанный рюкзак, а у Субина — кожаная сумка. Всё возвращается на свои места, как бы долго они ни прятались за игровыми автоматами. Ёнджун сжимает неиспользованные билетики в кармане. Субин был так взволнован, когда принёс шесть длинных полосок и не задумываясь отдал ему половину, что Ёнджун тут же вспомнил, что о деньгах здесь думает только он. Обычно ему плевать на свою бедность — он не замечает её, как человек не замечает свой нос, когда смотрит вперёд. Но бывают дни, когда в глазу появляется соринка, и Ёнджун не может её сморгнуть, как бы ни пытался. — Субин, — зовёт он. Дожидается, пока тот взглянет на него, и протягивает смятые билетики. — Забери. Субин смотрит на него удивлённо, потому что, ну ещё бы. И замедляет шаг, наступая на трещинки в асфальте. Ёнджун вздыхает. Если переставлять людей на другую сторону во время прогулок он ещё может, то свои советы о том, куда нельзя наступать, Ёнджун обычно держит при себе. Пару раз, когда он не сдерживался, над ним просто смеялись. Или крутили у виска. Или делали это потом назло. Ёнджун знает, что Субин не будет делать так назло, но он всё равно слегка раздражён. — За остальное я верну, — буркает он, хоть и не знает, как скоро сможет это сделать. — Зачем? Не надо! — Субин округляет глаза так, будто Ёнджун сказал что-то оскорбительное, или назвал себя тупым, или пообещал выпить уксуса вместо колы. Ёнджун фыркает. Богатые всегда воспринимают бедность как трагедию. Или комедию. — Надо. — Ёнджун, мне правда… Ёнджун вздыхает снова, уже нарочно громко. — Субин. Если ты не считаешь свои деньги, это не значит, что их не считаю я, — говорит Ёнджун, наверное, слишком резко, потому что Субин вдруг начинает выглядеть виновато. Но он же не виноват. Субин не виноват, что родился в богатой семье, и что ходит в Чунан, и что у Ёнджуна побитый телефон и рваный рюкзак. Субин смотрит под ноги и сжимает рукав пиджака, сминая ровную ткань. Ёнджун проглатывает дурацкий ком в горле и тянется к пальцам Субина, разжимая его кулак. — Я не могу быть как ты, но я не люблю быть должным, — говорит он уже мягче, надеясь, что Субин поймёт. И Субин понимает. Ёнджун всовывает ему свёрнутые купюры на следующей встрече, упорно делая вид, что его щёки не горят. Субин делает вид тоже, роняет торопливое «спасибо» и тут же начинает лепетать о погоде, чтобы перевести тему, и Ёнджун совершенно его не слушает. — Ч-что? — растерянно моргает он, наконец отрывая взгляд от смущённых ямочек Субина, когда тот заезжает ему локтем в бок. — Я говорю, ты пахнешь пиццей, — говорит Субин, краснея чуть сильнее. Ёнджун усмехается. — Да. Потому что я подрабатываю в пиццерии. Он отводит взгляд на майскую зелень деревьев, ожидая ответа Субина. Субин не говорит «Тебе пришлось подрабатывать, чтобы вернуть мне две тысячи вон?» Субин не говорит «Ужасно, это ведь такая неблагодарная работа». Субин не говорит «Ёнджун, тебе правда не стоило этого делать». Субин порывисто хватает его за руку и говорит: — Круто! И ты можешь есть столько пиццы, сколько захочешь? И смотрит на Ёнджуна с таким детским восторгом, будто сам не может выкупить их старую пиццерию вместе со зданием и участком. (Ладно, может, и не может. Ёнджун не знает, насколько он богат). Он качает головой и смеётся, толкая Субина в бок, и думает, что с каждым днём этот парень нравится ему всё больше и больше.

***

Ёнджун чихает в очередной раз и устало прислоняет ватную голову к плечу Субина. Автобус не спеша, покачиваясь, катит по тёмным улицам. Обычно Ёнджун предпочитает ходить пешком, вместо того чтобы платить за проезд, но Субин к такому не привык, да и забрели они в этот раз слишком далеко. Уже поздно. Ёнджун не хочет снова волновать маму, как тогда. В день, когда Субин расстался со своим парнем по его телефону, а Ёнджун водил его по городу до часу ночи и лечил разбитое сердце рамёном и мороженым. — Ты простудился? — спрашивает Субин, когда Ёнджун чихает снова. Ёнджун шмыгает носом и косится на букетик сирени в своих руках. Субин сказал, что нашёл ветку с пятилистным цветком специально для него. На удачу. Насколько Ёнджун знает, такое работает только с четырёхлистным клевером. Но разве это важно? — Да, — кивает он, потирая глаза кулаком. — Но я несильно. Не бойся. — Я и не боюсь, — тихо отвечает Субин, прислоняясь щекой к его макушке. Ёнджун задерживает дыхание, слушая свое ускоряющееся сердце, сжимает букетик в руках и мысленно просит, чтобы автобус перестал насмешливо кряхтеть и ухать над кавардаком в его голове на каждом повороте. В его комнате пахнет сиренью, и он чихает всю ночь, но Ёнджуну всё равно. В конце концов, удача стоит пары таблеток от аллергии.

***

В воздухе плывёт запах печёного теста. Тихая музыка из динамиков приглушает неспешные разговоры посетителей. Где-то в цехе едва слышно гудят холодильники. Ёнджун обмахивается старым ламинированным меню, пытаясь прогнать жар печи, идущий с кухни. — И что ты решил? — спрашивает Бомгю у него за спиной и тут же включает миксер. Ёнджун вздрагивает от громкого тарахтения. Кажется, завершать каждый вопрос приготовлением молочного коктейля — это какой-то изощрённый метод пытки и вытягивания информации, и последние полчаса Бомгю его на нём испытывает. Потому что, когда оглушительный звон металлических венчиков прекращается, Ёнджун готов рассказать что угодно. Ему уже всё равно, как и его барабанным перепонкам. — Он мне нравится, — вздыхает Ёнджун, бросая меню на стойку и проводя по деревянной поверхности рукой. — Но я не знаю. Понимаешь, он из Чунана! И все его друзья тоже… — Ты видел его друзей?! — Бомгю выскакивает из-за его плеча, как чёрт из табакерки, заставляя вздрогнуть снова. Ёнджун отпихивает его, чтобы не лип, повседневно отвечая: — Один раз. Вообще-то, уже два или три, но для Бомгю будет один. А то ещё обидится. Тот многозначительно мычит. — И как они? Ёнджун вспоминает Тэхёна и Кая и сдерживает улыбку. — Ну… нормальные. Бомгю цокает, берёт его под локоть и уводит вглубь помещения, подальше от стойки и лишних ушей. — Тогда в чём проблема? — непонимающе кричит он шёпотом, склоняясь к Ёнджуну, словно они сообщники в каком-то преступлении. Ёнджун мнётся, водя мыском кед по границе белой плитки, на которой он остановился — осторожно, чтобы не заступить на чёрную. Он никогда не любил полы в их пиццерии. Зачем выкладывать на полу узор с линиями, через которые потом придётся перешагивать? Бомгю прочищает горло, напоминая, что задал вопрос, и Ёнджун торопливо отрывает взгляд от шахматной плитки пола. — Я… не знаю, — признаётся он, слабо пожимая плечами. — Иногда мы гуляем и всё хорошо, а потом он такой: «О, смотри, ттокпокки, давай возьмём?» На фудкорте! Кто вообще берёт ттокпокки на фудкорте?! Они там в десять раз дороже, чем на улице! И я уже не говорю о вкусе… Он снова опускает глаза в пол. В зоне напитков кто-то включает адский миксер. Бомгю дожидается, когда металлический лязг стихнет, после чего тыкает его в плечо. — Бро. Может, у него больше карманных денег и он не трёт полы в пиццерии по выходным. Но он не сын президента, а ты не нищий, — Ёнджун закатывает глаза, но Бомгю не даёт перебить. — Нет, серьёзно, вы же, типа, не в дораме какой-нибудь. К тебе не придёт злая тёща и не предложит миллион вон взамен на то, чтобы вы не виделись… — он задумчиво поднимает взгляд к потолку, что-то взвешивает и добавляет: — Хотя если предложит — не вздумай отказываться. Мне отдашь. Ёнджун фыркает, шлёпая Бомгю по плечу, и открывает рот, чтобы возразить. Всё это — полный абсурд. Во-первых, они с Субином не женятся, чтобы называть его маму тёщей. Во-вторых, по рассказам Субина она кажется доброй и хорошей, и Ёнджун вовсе не прочь с ней познакомиться, и познакомить Субина со своей мамой тоже, и… и… И в-третьих, может быть, Бомгю прав, думает Ёнджун, и закрывает рот.

***

Субин встречает его после смены. На улице загораются фонари. По асфальту мимо проносятся дети на самокатах. Тёплый майский ветер кажется таким приятным после духоты пиццерии. Субин шагает справа, и говорит о новом фильме, который хочет посмотреть вместе, и не наступает на трещинки в асфальте, и это глупо, но Ёнджун чувствует себя таким счастливым. — Сегодня ровно месяц, — говорит Субин, даже не оборачиваясь, когда они минуют очередную остановку. Кажется, он успел привыкнуть ходить пешком. — С чего? — спрашивает Ёнджун, хотя знает, о чём речь. Он тоже считал. Субин косится на него и тихо фыркает, толкая руку Ёнджуна своей. — С того дня, когда я ревел на остановке. Ёнджун прикусывает губу, пытаясь сдержать улыбку, но перед лукавыми ямочками Субина невозможно устоять. Когда они останавливаются на перекрёстке неподалёку от его дома, уже больше одиннадцати. Волосы Субина взъерошил ветер, а его губы красные от ттокпокки — настоящих, из ларька на соседней улице, потому что, ну серьёзно, какой ещё фудкорт? Субин смотрит на Ёнджуна так, будто он купил для него целый мир, а не уличную еду за тысячу вон. Ёнджун прикрывает глаза и делает глубокий вдох. В воздухе пахнет лимонными леденцами и поздним маем. В воздухе пахнет сиренью и каплями от аллергии. В воздухе пахнет влюблённостью. Ёнджун открывает глаза. Шнурки на толстовке Субина одинаковой длины. Ёнджун тянется к Субину, рывком накидывает ему на голову капюшон, притягивает за шнурки к себе и целует его. — Ёнджун… — выдыхает Субин так робко. Его тёплые ладони пускают по шее Ёнджуна мурашки. Его мягкие губы заставляют забыть обо всём. Ёнджун жмурится и тянется к нему снова, и не сердится из-за того, что ему приходится вставать на носочки, и думает, что это щекотное чувство в животе — это и есть юность. И что, сколько бы ещё раз ему ни пришлось уколоться, залатывая дыры, всё будет хорошо. Им семнадцать, ради всего святого. И у них впереди целое лето.