Там, где кончается кожа

Саундтрек: 1. Cigarettes After Sex — «Apocalypse» 2. Beach House — «Space Song» 3. London Grammar — «Strong» 4. Banks — «Drowning»

***

– Ты вообще слышишь себя? Голос Джихуна звенит — на высокой ноте, на грани срыва. Сынчоль чувствует этот звук под кожей — как вибрацию, как предупреждение, как первый толчок перед землетрясением. В ушах закладывает. – Слышу. Я просто говорю, что… – Что ты говоришь? Что я безответственный? Что я не способен запомнить, что купить в магазине? Что я… – Я не это сказал. – Ты сказал «Джихун, ты мог бы хоть раз подумать головой». Это было буквально минуту назад. Джихун стоит посреди кухни. Руки сжаты в кулаки, костяшки побелели. Волосы спутаны — он взъерошил их в начале разговора, нервно, несколько раз. Сынчоль заметил — и запомнил, как всегда. Кухня маленькая. Между ними — два метра разделяющего пространства, которые сейчас чувствуются как два километра. Холодильник гудит — ровно, монотонно, раздражающе. На столе — пакет с молоком, которое Джихун всё-таки купил, но не то. Не то, которое Сынчоль просил. С обезжиренного на обычное. Мелочь, которая стала последней каплей. Сынчоль сжимает челюсть так, что зубы ноют. Пальцы на спинке стула белеют — дерево скрипит под нажимом. В груди — тяжесть, будто ребра сдавили изнутри. – Я сказал это про молоко. Которое ты забыл не один раз и не два, а трижды за последнюю неделю. Я не имел в виду… – А что ты имел в виду? — Джихун делает шаг вперёд. Половицы скрипят под его босыми ступнями. Лицо красное — от гнева, от стыда, от чего-то ещё, что Сынчоль не может прочитать. Глаза горят — природный магнетизм расходится волнами, от которых у Сынчоля немеют кончики пальцев, а в затылке возникает давящая пустота. Джихун никогда не использовал магию против него. Сейчас — использует. Не специально. Не контролируемо. Просто не может сдержать. – Ты всегда так говоришь. «Джихун, не так». «Джихун, не сюда». «Джихун, ты мог бы подумать». Как будто я ребёнок. Как будто я тупой. Как будто я… Голос срывается. Сынчоль видит, как дрожит нижняя губа. Как расширяются ноздри. Как кадык двигается — часто, судорожно, когда Джихун пытается сглотнуть ком, который застрял в горле. – Я никогда так не думал, — говорит Сынчоль. Голос ровный. Слишком ровный. Он ненавидит свой голос в такие моменты — спокойный, почти мёртвый. Наследие вампирской крови. Той самой, что делает его неживым. – А как ты думал? — Джихун усмехается — криво, зло, с горечью, которая чувствуется за километр. — Скажи мне. Три года. Три года мы живём вместе, и ты смотришь на меня как на соседа. Как на обузу. Как на того, кто занимает лишнее место в твоей холодильнике. – Это не… – Что? Не правда? — Джихун делает ещё шаг. Теперь их разделяет полметра. Сынчоль чувствует его жар — нимфы горячие, живые, их тела излучают тепло даже в спокойном состоянии, а сейчас Джихун пышет, как печь. — А что тогда правда? Что ты вообще чувствуешь? Или ты вообще ничего не чувствуешь, дампир? Слово ударяет. Дампир. Полукровка. Ни человек, ни вампир. Ни живой, ни мёртвый. Ни там, ни здесь. Сынчоль слышал это слово всю жизнь — от однокурсников в академии, от прохожих в городе, от себя самого в три часа ночи, когда не мог уснуть и смотрел в потолок, считая трещины. От Джихуна — никогда. До сегодня. Сынчоль чувствует, как в груди взрывается. Кровь вампира — холодная, тяжёлая, вязкая — вскипает, закипает, поднимается к горлу. Кулаки сжимаются сами — пальцы впиваются в ладони, ногти оставляют полумесяцы. Горло перехватывает — спазм, который не проглотить. – Не называй меня так. Голос низкий. Чужой. Сынчоль почти не узнаёт его. – Как? Дампиром? — Джихун не останавливается. Не может остановиться. Слова текут рекой — горькой, мутной, неудержимой. — А кто ты? Сидишь в своей комнате, выходишь только за едой. Ни слова лишнего. Ни взгляда. Как стена. Как пустота. Как… – А ты хотел, чтобы я смотрел? Сынчоль встаёт. Стул отлетает назад, ударяется о стену — глухо, тяжело. Холодильник замолкает — будто даже техника чувствует, что сейчас что-то случится. – Да! — Джихун кричит — в голос, в лицо, так, что Сынчоль чувствует его дыхание на своих губах. Горячее, прерывистое, пахнущее мятой и злостью. — Я хотел, чтобы ты смотрел! Каждый день. Каждую минуту. Каждый раз, когда я проходил мимо твоей чёртовой комнаты. Я хотел, чтобы ты видел меня. Я думал, если буду достаточно громким, достаточно заметным, достаточно раздражающим, ты наконец посмотришь по-настоящему. А не как на соседа. Не как на того, кто просто есть. Джихун замолкает. Тишина накрывает — густая, тяжёлая, почти осязаемая. Сынчоль слышит, как бьётся сердце Джихуна — быстро, громко, как испуганная птица в клетке рёбер. Слышит своё — глубже, реже, тяжелее. И видит. Слёзы, которые уже текут по щекам Джихуна, но он их не замечает. Красные веки — белки покраснели, лопнули капилляры. Сжатые кулаки — ногти впиваются в ладони, наверное, до крови. Дрожащие губы — обветренные, с заедой в уголке. Нимфа. Божество природы. Лесная магия. Неземная красота, от которой в академии у всех перехватывало дыхание. Стоит перед ним — красный, опухший, злой, заплаканный. Самый красивый из всех, кого Сынчоль видел. И самый желанный. – Я смотрел, — говорит Сынчоль. Голос сел. Вышел хриплым, чужим. Сынчоль чувствует, как дрожит подбородок — он сжимает зубы, чтобы остановить. – Когда? – Всегда. — Сынчоль делает шаг вперёд. Пол под ногами холодный — он забыл надеть тапочки. — Я смотрел всегда. Каждый раз, когда ты выходил из душа и забывал закрыть дверь. Каждый раз, когда ты смеялся над своими дурацкими видео на телефоне. Каждый раз, когда ты проходил мимо моей комнаты, и твои бёдра качались, и я хотел… – Что? — шепчет Джихун. – Хотел выйти. Взять тебя за руку. Сказать. – Что сказать? – Что ты красивsq. Что я больше не могу. Что если ты не уйдёшь сейчас, я сделаю что-то, о чём пожалею. Джихун сглатывает. Кадык двигается — резко, судорожно. Пальцы разжимаются — на ладонях Сынчоль видит красные полумесяцы от ногтей. Кровь. Совсем чуть-чуть. Капельки выступили на поверхности. – И почему не сделал? — шепчет Джихун. – Потому что я дампир. — Сынчоль сглатывает. Во рту пересохло — язык шершавый, как наждак. Горло саднит. — Потому что во мне течёт мёртвая кровь. Потому что мой пульс — пятьдесят ударов в минуту. Потому что я думал, что для тебя я буду недостаточно живым. Джихун замирает. Смотрит — в упор, не отводя взгляда. Слёзы текут по щекам — Сынчоль видит, как капли собираются на подбородке, как падают на футболку, оставляя тёмные пятна. – Дурак, — шепчет он. – Знаю. – Три года, Сынчоль. Три года я не спал ночами, потому что думал, что ты меня ненавидишь. Три года я представлял, как ты войдёшь в мою комнату. Три года я… – А я ждал, когда я стану достоин. Джихун делает шаг. Теперь между ними нет пространства. Сынчоль чувствует его жар — весь, от макушки до пяток. Влажное тепло разгорячённой кожи. Дрожь — мелкую, частую, неконтролируемую. Запах — лес, мята, пот, что-то сладкое, неуловимое, что Сынчоль вдыхал три года и не мог выдыхать. – Ты достоин, — говорит Джихун. Голос твёрдый, с хрипотцой, без тени сомнения. – Откуда знаешь? – Потому что я здесь. Потому что я не ушёл. Потому что я ждал три года — и не ушёл. Пальцы Джихуна ложатся на грудь Сынчоля — выше сердца. Тёплые, сухие, немного шершавые. – Бьётся, — шепчет Джихун. — Значит, живой. Достаточно живой.

***

Сынчоль не знает, кто двигается первым. Может быть, он. Может быть, Джихун. Время останавливается, сжимается, пропадает. В следующий момент их губы сталкиваются — больно, грубо, не попадая. Зубы царапают губы — Сынчоль чувствует вкус крови, своей или чужой, неважно. Джихун вцепляется в ворот его рубашки — дёргает, притягивает ближе, так, что пуговица впивается в шею. Сынчоль отвечает — прижимает его к стене так, что картина позади Джихуна падает. Стекло разбивается — звонко, резко, осколки разлетаются по полу. Никто не слышит. Джихун стонет в поцелуй — глухо, сдавленно. Этот звук отдаёт в позвоночник Сынчоля — вибрацией, жаром, чем-то первобытным. Пальцы Джихуна скользят под его футболку — холодные, дрожащие, отчаянные. Впиваются в поясницу, царапают кожу — Сынчоль чувствует, как по позвоночнику бегут мурашки. – Ты как? — выдыхает Сынчоль в губы, на секунду отрываясь. – Заткнись, — шепчет Джихун. — Не говори ни слова. Пожалуйста. Просто… не останавливайся. Сынчоль толкает его на диван. Джихун падает на спину — подушка взлетает, приземляется на пол. Он смеётся — отрывисто, зло, с истерическими нотками. Глаза блестят — слёзы, злость, желание. Всё вместе. – Смейся, — Сынчоль нависает сверху. — Смейся. Ты хотел, чтобы я смотрел? Джихун перестаёт смеяться. Смотрит — в глаза, не отводя. – Смотри. Сынчоль хватает его за запястья — одно, второе. Смыкает пальцы — до хруста, до того, что Джихун морщится. Прижимает их к подушке — сверху, так, что Джихун не может двинуть руками. – Теперь не уйдёшь, — говорит Сынчоль. – А я и не собирался. Сынчоль разрывает его футболку. Пуговицы разлетаются по полу — Сынчоль слышит, как одна отскакивает от стены, вторая падает на паркет. Трещит ткань. Открывается грудь — бледная, с розовыми сосками, сжавшимися от воздуха и напряжения. Ключицы острые, с ямочками, куда хочется целовать. Ниже пупка — дорожка тёмных волос. – Красивый, — выдыхает Сынчоль. – Я… – Не перебивай. Красивый. Самый красивый, которого я видел. Три года. Каждый день. Джихун прикусывает губу — так, что из ранки выступает капля крови. Сынчоль наклоняется. Проводит языком по ключице — от середины к плечу. Соль. Пот. Что-то сладкое, как лесные ягоды. Джихун выгибается — грудью вперёд, спиной в подушки. Сынчоль чувствует, как его бёдра приподнимаются, прижимаются к нему. – Ещё, — шепчет Джихун. – Спроси вежливо. – Пожалуйста. Пожалуйста, Сынчоль. Если ты сейчас остановишься, я… – Что? – Умру. Честно. Сынчоль кусает ключицу — не больно, почти щекотно. Джихун выгибается всем телом. Пальцы, которые Сынчоль держит за запястья, сжимаются в кулаки — ногти впиваются в чужие ладони. – Я тоже умру, — шепчет Сынчоль в его шею. — От тебя. Каждый день. По чуть-чуть. Он спускается ниже. Целует грудь — между рёбрами, где сердце бьётся так часто, что Сынчоль чувствует этот ритм губами. Левый сосок — обводит языком, надавливает, отпускает. Правый — зубами, слегка, до того момента, когда Джихун начинает всхлипывать. – Ты плачешь? — шепчет Сынчоль. – Нет. – Врёшь. – Вру. Сынчоль целует слезу — на щеке, у уголка глаза. Солёную. Горячую. – Не плачь, — просит он. – Тогда кончай меня мучить. Сынчоль стягивает с Джихуна штаны. Ткань трещит — молния заела, и он просто рвёт. Джихун помогает — дёргает бёдрами, выскальзывает. Брюки летят на пол. Трусы — следом. Джихун остаётся голый. Сынчоль смотрит — медленно, с головы до ног. Тонкие лодыжки, икры с чёткими мышцами, колени с острыми чашечками. Бёдра — полные, с внутренней стороны кожа бледная, почти прозрачная, видны вены. Член твёрдый, прижат к животу, на головке — прозрачная капля, которая уже собирается потечь. – Смотришь, — шепчет Джихун. – Обещал. – Долго? – Всю жизнь, если разрешишь. Джихун проводит рукой по волосам Сынчоля — от лба к затылку. Пальцы путаются в прядях, застревают. – Разрешаю. Сынчоль берёт его член в рот. Резко, без подготовки — до того, как Джихун успевает вздохнуть. Глубоко — до горла, до того, что срабатывает рвотный рефлекс, но Сынчоль подавляет его. Джихун кричит. Не стонет — кричит. Выгибается, пальцы вцепляются в волосы Сынчоля — дёргают, давят, не дают отстраниться. Сынчоль работает языком — быстро, грязно, почти грубо. Втягивает щёки, давит на головку, заглатывает снова. – Сынчоль, — выдыхает Джихун. — Сынчоль, я сейчас. Я… Сынчоль останавливается. Джихун стонет — жалобно, потерянно, почти плача. Смотрит сверху вниз — глаза влажные, зрачки расширены так, что радужки почти не видно. – Зачем остановился? – Не заслужил. – Чего? – Кончить. Ещё не заслужил. – Что мне сделать? – Потерпеть. Я скажу, когда будет можно. Джихун кусает губу — уже разодранную, уже кровоточащую. Кивает. Сынчоль достаёт смазку из кармана джинсов. Маленький тюбик, который он купил две недели назад. Вдруг. На всякий случай. Надеялся. Пальцы дрожат, когда он открывает колпачок. Выдавливает гель — прозрачный, холодный. Растирает, согревая. Джихун смотрит на его пальцы. На то, как Сынчоль сжимает и разжимает ладонь, распределяя смазку. На лицо — сосредоточенное, почти болезненное. – Иди сюда, — шепчет Джихун. Сынчоль входит одним пальцем. Джихун вздрагивает — не от боли, от неожиданности. Сынчоль чувствует, как сжимаются мышцы, как принимают, пускают. – Хорошо? — шепчет он. – Да. Ещё. Сынчоль двигается медленно — растягивает, готовит. Добавляет второй палец — ждёт, пока Джихун выдохнет, расслабится. Пальцы внутри — горячие, пульсирующие. Сынчоль чувствует каждый удар сердца Джихуна. – Больше, — шепчет Джихун. — Давай больше. – Не торопись. – Я три года ждал. Я больше не могу торопиться. Сынчоль добавляет третий палец. Джихун стонет — глухо, сдавленно. Голова откинулась назад, ударилась о подлокотник дивана — не сильно, но Сынчоль слышит глухой стук. – Смотри на меня, — командует он. Джихун не слушается. Глаза закрыты, ресницы дрожат. Сынчоль убирает пальцы. Джихун открывает глаза. В них — паника, обида, желание. Всё вместе. – Что ты… – Я сказал — смотри на меня. Или я не продолжу. Ты хотел, чтобы я смотрел на тебя? Я смотрел три года. Теперь твоя очередь. Джихун смотрит. Взгляд тяжёлый, влажный, полный того, что они не говорили три года. Сынчоль чувствует этот взгляд кожей — от лица до паха, мурашками, жаром. – Ты ненавидишь меня, — говорит Джихун. — Сейчас. В этот момент. – Нет, — Сынчоль наклоняется, целует уголок его рта. Губами — сухими, горячими. — Я просто хочу, чтобы ты видел, кто тебя берёт. Чтобы не перепутал с кем-то другим. – Нет других. – Теперь нет. Сынчоль второй раз за ночь снимает рубашку — пуговицы не расстёгивает, рвёт. Ткань трещит по швам. Джихун смотрит на его тело — бледное, с тонкими венами под кожей, с тёмными сосками, с дорожкой волос, уходящей за пояс джинсов. – Красивый, — шепчет Джихун. – Врёшь. – Не вру. Сынчоль стягивает джинсы — вместе с трусами. Член выскакивает — твёрдый, набухший, пульсирующий. Головка влажная. Джихун смотрит. Не отводит взгляд. – Иди сюда, — шепчет он. Сынчоль входит.

***

Джихун чувствует каждое движение. Член твёрдый, горячий — наполняет, растягивает, пульсирует внутри в такт сердцу. Входит глубоко, до упора, на секунду замирает — давая привыкнуть к жаркой тугости. – Больно? — шепчет Сынчоль. – Нет. Чёрт, нет. – Хорошо? – Да. Боже... Давай. Пожалуйста. Сынчоль двигается. Медленно, глубоко — входит почти до конца, чувствуя, как мышцы Джихуна сжимаются, принимают его. Замирает на секунду — чувствует, как пульсирует член внутри. Выходит почти до головки — и снова. Каждый толчок отдаёт в позвоночник — вибрацией, жаром, дрожью, поднимающейся от пяток к макушке. Джихун не может дышать ровно — каждый вдох заканчивается стоном. Джихун обвивает ногами его талию. Икры напряжены, ступни сжимаются в замок на пояснице. Тянет на себя — глубже, быстрее, отчаяннее. – Так хочешь? — выдыхает Сынчоль. – Хочу. Давно. Всю жизнь. Каждый раз, когда ты проходил мимо, и я чувствовал твой запах. Каждый раз, когда слышал, как ты дышишь за стеной. Каждый чёртов день. – Почему молчал? – Думал, не захочешь полукровку. – Глупый. – Знаю. Сынчоль ускоряется. Ритм сбивается — толчки становятся чаще, жёстче, почти грубыми. Диван скрипит — каждое движение отдаётся в пружины, в деревянный каркас. Стена стонет — голова Джихуна ударяется о подлокотник, но он не чувствует. Пот стекает по спине Сынчоля — от затылка, между лопаток, по позвоночнику, до поясницы. Капает на грудь Джихуна — на ключицы, на живот, на член, который пульсирует, не получая прикосновений. Джихун вцепляется в его плечи — ногтями, до боли. Сынчоль чувствует, как кожа рвётся, как капли крови выступают на поверхности. Ему всё равно. – Я ненавижу тебя, — шепчет Джихун. Голос срывается, ломается на гласной. – За что? – За то, что заставил ждать. За то, что не приходил ночью. За то, что не сказал ни слова. За то, что смотрел и молчал. За то, что я ночами не спал, потому что думал, что ты меня не хочешь. – А ты? – Что? – Ты хотел меня? – Да. — Джихун сглатывает — шумно, судорожно. — Да. С первого дня. Когда ты открыл дверь и сказал «проходи, комната слева». Я захотел тебя в ту же секунду. Не знал, как тебя зовут, как ты выглядишь вблизи, можешь ли вообще хотеть мальчиков. Но я уже хотел тебя. Сынчоль замирает на секунду. Смотрит в глаза. Видит в них отражение себя — бледного, с тёмными кругами, с взъерошенными волосами, с каплями пота на лбу. И слёзы. Слёзы Джихуна, которые текут снова. – А сейчас? — шепчет Сынчоль. – Сейчас… Джихун не договаривает. Тянет за шею — вниз, к себе. Целует — жадно, грубо, забирая дыхание. Язык скользит внутрь — горячий, влажный, настойчивый. Сынчоль отвечает — кусает нижнюю губу, всасывает, не отпускает. Сынчоль не останавливаясь продолжает двигаться — глубоко, сильно, почти грубо. Джихун стонет в поцелуй — вибрация отдаётся в губы, в язык, в горло. Оргазм накрывает обоих почти одновременно. Джихун чувствует, как наполняют изнутри — пульсацию, тепло, каждую каплю, которая горячим потоком заливает мышцы. Сынчоль стонет ему в губы — глухо, сдавленно, беззвучно раскрывая рот. Они замирают. Дышат в унисон — тяжело, прерывисто. Пот стекает по лицам — смешивается со слезами, капает на подушку. По спинам — Сынчоль чувствует, как капли собираются в пояснице, как стекают по ягодицам. По ногам — дрожь не проходит. Сынчоль падает рядом — на спину, глядя в потолок. Потолочная плитка с трещиной, на которую он смотрел три года. Теперь трещина кажется другой — ближе, понятнее. Джихун лежит в пол-оборота, смотрит на его профиль. – Ну что? — шепчет Джихун. Голос севший, охрипший. – Что? – Я всё ещё ненавижу тебя. – Врёшь. – Вру, — соглашается Джихун.

***

Они лежат в тишине. Сынчоль чувствует, как бьётся сердце Джихуна — быстро, ровно, как успокаивается после бега. Как поднимается и опускается его грудь — каждое дыхание, каждое движение рёбер. Как пахнет — лесом, мятой, потом, сексом. – Я правда смотрел, — говорит Сынчоль в потолок. Голос хриплый, будто он не говорил несколько дней. – Знаю. – Нет, ты не знаешь. — Сынчоль поворачивает голову. Смотрит на спутанные волосы, на опухшие веки, на припухшие губы. — Я смотрел на тебя каждый день. Как ты чистишь зубы — долго, по три минуты, чистишь язык специальной щёточкой. Как ты пьёшь кофе — чёрный, без сахара, маленькими глотками, хмурясь, если слишком горячий. Как выходишь из душа с полотенцем на бёдрах, и вода капает с волос на плечи, и ты не вытираешься, идёшь так, оставляя мокрые следы на полу. – Ты запомнил? — Джихун шепчет, будто боится разрушить тишину. – Я запомнил каждый звук, который ты издаёшь. Каждый вздох. Каждый шаг. Я знаю, когда ты встаёшь — по тому, как скрипят половицы. Знаю, когда ты не спишь — по тому, что ты переворачиваешься каждые пятнадцать минут. Знаю, когда тебе снится что-то плохое — по тому, как ты дышишь. Часто. Прерывисто. И тихо плачешь во сне. Джихун сглатывает. Сынчоль видит, как двигается его кадык. – А почему молчал? – Боялся. – Чего? – Что однажды утром ты проснёшься и поймёшь, что дампир — не твой уровень. Что тебе нужен кто-то живой. Настоящий. Кто умеет чувствовать так, как надо. А не я. Кто не боится темноты. У кого сердце бьётся чаще пятидесяти ударов в минуту. – Ты считал? – Считал. Прикладывал пальцы к шее. Пульс. Пятьдесят два. Иногда пятьдесят. Ниже не падает — спасибо нимфам. – Почему спасибо нам? Сынчоль поворачивается на бок. Смотрит в глаза. – Потому что, когда я рядом с тобой, он бьётся чаще. Шестьдесят. Иногда семьдесят. Как тогда — на диване. Я чувствовал. Каждый удар. Джихун проводит пальцами по его щеке. Кончики пальцев — тёплые, сухие, немного шершавые. – Ты самый живой, кого я знаю, — говорит он. — У тебя внутри столько всего, что другие за жизнь не накапливают. – Откуда знаешь? – Чувствую. — Джихун прикладывает ладонь к его груди — выше сердца. — Здесь. Бьётся. Громко. Для дампира — очень громко. Сынчоль накрывает его ладонь своей. Сжимает. – А ты? — спрашивает он. — Почему молчал? – Думал, что если я нимфа, а ты… Ну. Думал, мы слишком разные. Ты темный. Я светлый. Ты — ночь. Я — день. Ты — мёртвая кровь. Я — живая природа. Несовместимо. – Оказалось? Джихун усмехается. Грустно, устало, светло. – Оказалось, что дышать без тебя — не дышать. Что ночью, когда ты за стеной, я сплю крепче, чем когда ты уезжал на эти дурацкие конференции. Что когда ты смотришь на меня — даже из-за угла — у меня мурашки по спине. Что я никого не хотел три года. Только тебя. – А сейчас? – Сейчас тоже. Сынчоль переплетает их пальцы. Смотрит в потолок. Улыбается — уголками губ, легко, так, что в груди теплеет. – Соседи? — говорит он. – Бывшие соседи. – А теперь кто? – Теперь просто мы. Джихун замолкает на секунду. Потом шевелит пальцами — будто проверяет, не исчез ли Сынчоль. – Сынчоль? – М? – Молоко я всё-таки забыл. Правильное. – Знаю, — Сынчоль усмехается. — Обычное в холодильнике. Обезжиренного нет. – Я искал. Честно. – Знаю. Ты всегда ищешь. – Как ты узнал, что я искал? – Потому что проход между стеллажами ты проходишь три раза. Я видел. За углом. – Ты ходил за мной в магазин? Сынчоль молчит. Джихун садится на локте. Смотрит сверху вниз — не зло, не обиженно. Спокойно. – Ты ходил за мной в магазин, — повторяет он. Утверждение. – Иногда. – Зачем? – Чтобы убедиться, что ты дошёл. Чтобы посмотреть, как ты выбираешь хлеб — берёшь булку, мнёшь, нюхаешь, иногда возвращаешь. Чтобы… Джихун наклоняется. Целует — коротко, почти по-детски. – Ты псих, — говорит он. – Знаю. – Я тоже псих. Потому что я каждый раз оглядывался на углу. Думал, может, ты идёшь за мной. – И что? – Ничего. Ты всегда стоял за углом. Я чувствовал твой запах. – И не спросил? – Боялся спугнуть. – Глупый. – Знаю.

***

Они засыпают на диване — слишком узком для двоих, но им плевать. Сынчоль чувствует, как Джихун утыкается носом в его шею. Дышит тепло, прерывисто — засыпает. Ресницы щекочут кожу. Волосы падают на лицо — Сынчоль убирает их, заправляет за ухо. – Сынчоль? – Не спишь ещё? – Не могу. Слишком много мыслей. – Закрой глаза. Дыши. Я здесь. – Обещаешь? – Обещаю. – Что не исчезнешь к утру? – Что не исчезну к утру. – И завтра? – И завтра. – И через год? Сынчоль улыбается в темноте. – И через год. И через десять. Если ты только не передумаешь. – Не передумаю. – Откуда знаешь? Джихун поднимает голову. Смотрит в глаза — в полумраке видно только блеск зрачков. – Потому что я ждал три года. Я умею ждать. Долго. – Больше не надо ждать, — говорит Сынчоль. — Я пришёл. – Наконец-то. Джихун закрывает глаза. Прижимается ближе — всем телом, от груди до колен. Сынчоль обнимает его. Чувствует, как расслабляются мышцы плеч. Как замедляется сердце. Как дыхание становится ровнее — каждую минуту, каждый вздох. За окном светает. Где-то просыпается город — машины, голоса, жизнь, которая идёт своим чередом. Здесь — начало. На диване, слишком узком для двоих. На простынях, которые пахнут лесом, кровью и обещаниями. Сынчоль закрывает глаза и тонет в чужом дыхании. Впервые за три года — спокойно.

***