Жил да был брадобрей

Дауге выругался и оттянул от подбородка край эластичной шапочки, который тут же звонко шлёпнул, возвращаясь на место.      — Тьфу ты, чёрт, как чешется! — он ещё раз потёр подбородок через силиконовую прослойку, неудобно задрав голову. — Этак никакой работы не выйдет — будешь руками по колпаку молотить, как обезьяна в лихорадке.       — Ну, кто от них недалеко ушёл.. — заметил Юрковский, высокомерно заломив тёмную бровь.      Ермаков настоял на том, чтобы все потренировались надевать спецкостюмы: сперва засекал время, но, заметив, что у Быкова с Крутиковым плоховато получается догонять более опытных товарищей, милостиво разрешил никуда не торопиться и поупражняться сперва в присоединении элементов.      Юрковский же справился быстрее всех и теперь стоял и лениво позёвывал, смотря томными глазами, как Быков с натужным пыхтением пытается как можно быстрее рассовать по карманам необходимые приборы. Продовольствие Ермаков распаковывать ради тренировки не разрешил, — Быков слышал, как Юрковский шепнул Дауге, что их капитан поступил мудро, оберегая драгоценные припасы от оголодавшего штурмана, и Быкову стало обидно за толстого доброго Крутикова — потому им требовалось только распределить по отсекам маленькие коробочки, но и это было непросто: крохотные капсулы постоянно выскальзывали из толстых силикетовых перчаток костюма, а юркие тюбики едва держались в огромной ладони.      Богдан стоял чуть поодаль, выполняя всевозможные гимнастические упражнения, упруго ходя на руках и в общем молодцевато забавляясь. Было заметно, что ему скучно такое многократное повторение обыденной, заурядной для любого межпланетника процедуры: так же незаинтересованно чувствовал бы себя человек, которого заставили почистить напоказ зубы три раза кряду.        Дауге тоже особого энтузиазма не выказывал: вполголоса переругивался с Юрковским, всё норовил залезть пальцами под эластичный воротник и краем глаза косился на прилежно раздевавшихся и одевавшихся Быкова с Крутиковым.      Им в этой спонтанной тренировке досталось больше всех: пока Юрковский лениво перекатывал спектролитовый колпак с колена на колено, как кот моток шерсти, Спицын обходил кают-компанию «колесом», а Дауге мучительно закатывал глаза к потолку, Михаил Антонович с Быковым набивали и опустошали тугие карманы, стягивали колпаки и вылезали из костюмов, прикручивая термосы и нажимая кнопки снова, и снова, и снова.      Когда Крутиков по цвету лица сравнялся с переспелой свёклой, а Быков почувствовал, что скоро рухнет, разбросав вокруг пустые термосы, Ермаков, тоже в костюме, вздохнул и тихо сказал:       — Достаточно. — у Быкова от облегчения подкосились ноги, но он остался стоять, чувствуя на своём запотевшем красном лице — ему говорили, что с его физиономией это выглядит устрашающе — насмешливый взгляд пижона. — Алексей Петрович, хорошо, требуется некая сноровка, но особых нареканий нет. — Быков коротко кивнул в ответ и заставил себя не отвечать на издевательский взгляд. — А Вам, Михаил Александрович, стоит ещё потренироваться. — Крутиков тяжело вздохнул, и Быкову снова стало жалко толстяка. — Продолжим завтра, отдыхайте.      Все принялись разоблачаться, и кают-компания загудела, наполнившись разговорами.       — А Вам, Григорий Иоганнович, — Дауге застыл с наполовину снятым шлемом. — Я настоятельно рекомендую побриться. Борода мешает полноценному прилеганию костюма к коже, а в нашем случае такая неполадка может стать критичной. — Дауге в замешательстве потёр подбородок с горлом. Быков знал, что Иоганыч гордится своей обильной лицевой растительностью: тот всегда говорил, что настоящий геолог должен быть «волосат, немыт и немного вонюч», и потому тщательно оберегал своё право на эту самую волосатую немытость — И это относится ко всем, товарищи. Алексей Петрович, Михаил Александрович, товарищ Спицын. — Ермаков кивнул на всех поочерёдно, и экипаж тут же принялся щупать свои шеи. Быков даже не заметил, как оброс: не до того было, а теперь оказалось, что и это на борту запрещено, наряду с излишним чревоугодием и двойным переступанием через комингс. — Владимир Сергеевич, Вас могу похвалить, но не стоит забывать о соблюдении других правил распорядка.       Приосанившийся было Юрковский неловко кашлянул — Быков не очень понял, почему: кажется, именно Юрковский наряду со Спицыным нарушали установленные порядки меньше всех. Но злорадно улыбнулся про себя: всё-таки был грешок у пижона за душой, хоть и никому, судя по всему, не известный.       — Но, Анатолий Борисович, — встрял Дауге. — А как нам бриться-то? Приборов нет, а ножами, понимаете ли, не обучены.      Спицын коротко хохотнул и подошёл поближе, пока Юрковский насмешливо фыркал.       — Как нет? — нахмурился Ермаков. — Вы что же, с собой не взяли?       Судя по озадаченным переглядываниям, бритву никто из дому не прихватил, и Быкова это немного успокоило: неловко было бы одному так опростоволоситься, а так все вместе оплошали      — Нет.. — первым решился ответить Дауге. — По крайней мере, у меня нет.      — И у меня! — торопливо сказал Богдан.      — У меня тоже.. — покраснев, пробормотал Крутиков. — Забылось как-то..      — Приказа не было. — отрапортовал не менее растерянно Быков.      Слышно было, как фыркнул ещё раз Юрковский.      — Эх вы, межпланетники! — он посмотрел на Дауге и, закатив глаза, кивнул на Быкова. — Ладно специалист по пустыням, ладно, Миша, ему я всё прощаю, в таких спартанских диетических условиях не то что бритву, родную мать забудешь, — Дауге прыснул, а Быков в очередной раз подумал, что не мешало бы поучить пижона манерам. — Ладно Богдан, голова горячая, очи жгучие, но ты, Григорий! Матёрый межпланетник, а туда же!      Дауге лукаво улыбнулся и закинул руки за голову. Видимо, отсрочка экзекуции привела его в благостное настроение.      — А что это сразу «матёрый»! Не матерее тебя, и вообще, неприлично напоминать даме о её возрасте! — Юрковский цыкнул. — Я думал, вот, передовая миссия, инновационный фотонный привод, а нам, оказывается, бритвочек пожалели!       Ермаков тихо кашлянул, и все сразу же обернулись к нему, давя неуместные смешки.      — Как я понял, бритва есть только у Владимира Сергеевича? — Юрковский с достоинством кивнул. — И какая она у Вас?      — Старинная, её ещё «опасной» называют, хотя я думаю, что безопаснее неё только сон младенца. — Юрковский улыбнулся. «Мало ты видел младенцев» — подумал Быков. — Примерно такого размера, — он раздвинул пальцы, показывая. — Григория Иоганновича, кстати, подарок.      — Раздаривается, а у самого нету! — засмеялся Богдан, хлопнув Дауге по плечу. Тот быстро усмехнулся.      — Да-с, всё лучшее господам, — он развёл руки, и поклонился, как извиняющийся слуга. — У себя-то ничего не держим-с, а барину всё на блюдечке-с с голубой каёмочкой..      — Принесите её сюда, будьте добры. — перебил его Ермаков.      Юрковский недоумённо посмотрел на него, но послушно вышел, пожав плечами. Через пять минут вернулся с изящным кожаным футляром, из которого кокетливо выглядывала тёмная костяная ручка.      Он откинул крышку, ловким движением извлекая бритву под заинтересованными взглядами. Та озорно сверкнула лезвием на ярком свету, а на твёрдой рукояти была вытиснена короткая надпись на иностранном языке. Было трудно разобрать: буквы завивались курсивом, но Быков предположил, что это что-то утончённо-вычурное, навроде французского.      — Вот, — с гордостью объявил Юрковский, откладывая футляр на стол и вертя бритву в руках. — Лезвие серебряной стали, ручка из слоёного рога, высшее качество!      Дауге присвистнул, уставившись на бритву будто в первый раз.      — Хороши у тебя друзья, Владимир! — он завистливо поцокал языком. — И серебро, и рог, и аж тиснение, надо же!      Юрковский пихнул его в бок, продолжая красоваться подарком.      — Так блестит.. Прям орудие убийства из старинного романа. — пошутил Богдан.      — Действительно, хорошая работа. — Ермаков протянул руку, и Юрковский послушно передал сложенное лезвие. — И Вы умеете управляться со своим.. орудием?      Юрковский задрал нос.      — Естественно. Я же не для красоты её держу.      — Значит, Вы всех и побреете.      Все в недоумении посмотрели на капитана.        — Я?! — первым очнулся Юрковский. — Анатолий Борисович, но..      Ермаков поднял руку, и тот замолк на полуслове.      — Бритва у Вас не самая передовая, и я сомневаюсь, что кто-либо из экипажа знает, как ей пользоваться. — он обвёл команду спокойным взглядом. Экипаж похмыкал, но молчаливо согласился. — А лишние раны нам на борту ни к чему. Вам понятно?      Тёмные брови Юрковского обиженно сошлись к переносице, но возразить ему, видно, было нечего.      — Понятно. — буркнул он, растеряв былую напыщенность. — Когда приступать?      Ермаков посмотрел на часы.      — После обеда. Сложите костюмы в отсеки и переоденьтесь, через десять минут жду вас здесь. Напоминаю, что сегодня дежурный Алексей Петрович.      — Так точно. — отрапортовал Быков под нестройный хор насмешливых  рассуждений.      В дверях Быков столкнулся с задорно хохочущим Богданом. Тот обернулся и весело бросил на прощание:      — Ага, и премию Артавилова в придачу! Ладно, Володь, бывай!      Юрковский, не поворачиваясь, вскинул руку и тоже хохотнул в ответ. Быков переступил через комингс и огляделся.      Бритьё было решено устроить в кают-компании: в душе, конечно, было бы сподручнее, но там еле хватало места на одного, и стул, а тем более другого человека было уже никак не втиснуть. Самое близкое к столу кресло обернули белой тканью, — Быков узнал в ней чистую простыню —  на столе стоял дымящийся таз с чем-то комковато-белым, а Юрковский возился у самого края, судя по движениям, что-то усиленно перемешивая.      Быков неловко кашлянул, и Юрковский резко обернулся.      На нём был чистый фартук, — такие же они надевали при готовке — рукава шёлковой сорочки подвёрнуты к локтю, а от быстрого поворота прядь волос игривым завитком легла на лоб, делая его похожим на хорошенького парикмахера из столичного салона.      — Садитесь. — Юрковский небрежно махнул рукой в направлении кресла, всё ещё улыбаясь последней остроте Богдана.      Быкову было непривычно такое радушное настроение пижона, — хотя не то чтобы что-либо в этой ситуации можно было назвать привычным — поэтому в кресло он сел, слегка смущаясь.      Юрковский уже отвернулся, продолжая прерванное занятие. Теперь было видно, что он взбивал помазком пену в круглой чашечке — чашечку Быков не признал, видимо, она, как и помазок со средством тоже были собственностью Юрковского. Быков, пытаясь не выражать интереса так открыто, краем глаза следил за этим действом.      В моду уже входили новые приспособления для бритья: силикатные маски на нижнюю половину головы, которые снимались по прошествии получаса вместе с щетиной, как мохнатая вставная челюсть, какие-то заумные растворы, полностью уничтожающие любые следы волос, и многое-многое другое, чем лично Быков брезговал пользоваться. Существует обычная бритва, обычный порошок и скребок, и нечего тратить время и силы на всякую новомодную пакость.      Но такого старинного способа он не наблюдал давно: в интернате за банными процедурами старших следить было неинтересно, — да и гнали они из своих комнат так, что будь здоров — а когда сам подрос, уже изобрели порошки и безопасные бритвы, вот он и не возился никогда с допотопными средствами.      Юрковский тем временем закончил перемешивать белую массу в чашечке и потянулся к другому краю стола, придвигая дымящийся таз поближе к себе. Из него он достал разгорячённое, мягкое полотенце, с силой отжал, напрягая мускулы на предплечьях, и обернулся к Быкову, держа ткань на вытянутых руках.      — Запрокиньте голову, ну. — уже привычно-брезгливо сказал он, и Быков, уже полностью придя в себя, рвано выдохнул и откинулся глубже на кресле.      Юрковский небрежно обернул его голову полотенцем, лишая возможности что-либо видеть, и отошёл, судя по звуку, садясь на стул.      — В приличных парикмахерских в этот момент спрашивают, как дети и жена, но я знаю, что Вы не женаты, так что можете не отвечать. — Раздался тихий свист, а за ним ещё один, и ещё. Видимо, Юрковский правил бритву, пока его «клиент» распаривал лицо. — Я бы спросил, как Ваши друзья, но я сам имел удовольствие насладиться их компанией за совместным обедом, так что на этот счёт тоже можете промолчать.      Быков почувствовал, как краснеют щёки вовсе не от возложенного на них полотенца. Самодовольного пижона вовсе не касалось его семейное положение или новые друзья, но, видите ли, у него одного такого опытного и предусмотрительного была взята с собой бритва, и теперь он чувствовал себя в праве насмехаться над ним.      — Можно было бы уточнить про работу, но я также имел удовольствие наблюдать за Вашим филигранным её исполнением. — размеренный свист продолжался, постепенно начиная действовать на нервы.      — Переодевание на скорость не является моим первым приоритетом. — чувствуя, как шея уже наливается кровью, невнятно пробубнил Быков сквозь полотенце.      Раздался последний долгий свист, и, кажется, Юрковский поднялся со стула, откладывая то, чем он точил лезвие. Сделав пару шагов, он приблизился к Быкову — в ноздри ударил запах цветочного одеколона — и снял полотенце с его лица.      Пробежавшись насмешливым взглядом томных глаз по покрасневшей физиономии, он хмыкнул и отвернулся, пробуя пальцем лезвие.      — Вы б поосторожнее с высокими температурами, Алексей Петрович. — лампа кают-компании освещала гордо задранный профиль будто нимб. — Какая уж Вам пустыня, а тем более Венера, коль Вы от ионной водицы рдеете.      Быков хотел было что-то ответить зарвавшемуся пижону, но тот ловко ухватил его за подбородок, поворачивая в сторону.      — И не вертитесь так, а то я не смогу работать. — Юрковский потянулся за мазком, временно откладывая бритву, пока Быков прожигал его плечо злобным взглядом. Повернувшись обратно, тот пальцем провёл по его губе, и Быков потерял дар речи от подобной наглости. Рот невольно приоткрылся, и со стороны это выглядело, будто он послушался. — И не надо морщиться, Вы мне мешаете.      Пока Быков поражённо молчал, Юрковский сосредоточенно намазывал его подбородок и шею взбитым кремом, и было слышно, как тихо лопаются крошечные пузырьки белой массы.      Мягкие движения мазка были даже приятны, и Быков прикрыл глаза и глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. «Пижон просто играется, — думал про себя он — мальчишка ещё, вот и дразнится, как наши недоспелки, а я и ведусь. Не дело.». И, твёрдо приняв решение больше не отвечать на чужие выпады, осторожно открывает глаза.      Юрковский уже закончил с пеной и теперь сильнее закатывал рукава, сдувая со лба упавшую прядь волос. Взяв в руки бритву, он наклонился ниже к Быкову, вновь щекоча ноздри цветочным ароматом, и, закусив от усердия губу, принялся брить повёрнутую щёку.      Пока лезвие уверенно проходилось по отросшей щетине, а тонкие пальцы аккуратно оттягивали чистую кожу, Быков невольно засмотрелся на своего брадобрея. Нельзя было не признать, что пижон хорош собой: густые волосы, уложенные изящными, чуть вьющимися прядями, чёткие тёмные брови, округлая линия полных губ, терзаемая сейчас ровными зубами — именно такие красавчики всегда больше нравились девушкам, в отличие от Быкова с его туфлеобразным носом и выпуклым лбом, и было так и в школе, и в институте, даже в далёких изнуряющих экспедициях предпочтение отдавали не ему. Кроме разве что..      Быков невольно улыбнулся воспоминаниям, но его тут же вернули с небес на Землю, — хотя настоящее такое возвращение предстояло ему не раньше чем через полмесяца — твёрдо повернув другой стороной.      — Я же просил не мешать. — почти не двигая губами, пробормотал Юрковский, но прозвучало это так равнодушно и почти беззлобно, что Быков не стал обижаться и только усмехнулся про себя.      Да, тяжела пижону плебейская работа. А может, и девушки его не так уж любят, и некого ему вспоминать в таких вот длинных перелётах?.. Хотя, как тут не любить, если этакий кавалер в элегантном костюме вот также склоняется над тобой, также жарко дышит, также смотрит бездонными томными глазами..      Быков одёрнул себя, и неожиданно понял, что Юрковский уже почти лёг на него, пытаясь побрить противоположную щёку. Пока Быков мучительно краснел и сам не понимал, что это на него нашло, Юрковский в очередной раз сдул упавшую на лоб прядь и распрямился.      — Чёрт, Вы широкий, как гора Гутин. Даже с Богданом легче. — он обошёл его, вставая с другой стороны, давая Быкову передышку. — Приподнимитесь, Вы сейчас вообще на пол скатитесь.      Прежняя злоба вновь заворочалась где-то под рёбрами, и Быков ей почти обрадовался — вот как следовало реагировать на пижона, а не думать про всякие там наклоны и глаза!      Юрковский тем временем тщательно обтёр бритву о снятое полотенце — покосившись, Быков заметил на ней множество рыжих волосков, которые выглядели неприятно и даже как-то мерзко, сбритые с его лица — и наклонился снова, кладя руку обратно на щёку.      — Можете рассказать мне что-нибудь, а то сидим, как в морге. — бритва пошла наоборот, от губ к уху, видимо, Юрковский действительно был настроен поболтать. — Богдан всё анекдоты травил, но не думаю, что Вы знаете смешные. — «А ты поменьше думай, тебе вредно.» — ответил ему в голове тоненький голосок Дауге, и Быков прыснул, мысленно согласившись. — Давайте хоть что-нибудь про Ваши пустыни.      Быков вновь разозлился: будто он ни в чём не смыслил, кроме пустынь. Он летит с ними как инженер, как опытный водитель, как хороший боец, в конце концов!      Вспомнив данное самому себе обещание, он только буркнул:      — Жарко там. — и принялся рассматривать потолок. Яркие лампы жгли глаза, но было всё равно, только не смотреть на раздражающе-насмешливую ухмылочку.      Юрковский фыркнул.      — На Марсе тоже жарко. — тонкие пальцы задели ухо, и Быков еле сдержался, чтобы не дёрнуться. — Неужели нечем поделиться? Суровые бури, редкие твари, что там ещё?      Звучало так, будто ему и правда интересно, но Быков упорно молчал.      Юрковский притворно вздохнул и распрямился, отступая. Снова осмотрел его и приподнял тёмную бровь.      — Попытка контакта провалена, так и доложу Анатолию Борисовичу. Вам усы оставить? — Быков помотал головой. — А я говорю, оставить. — он отошёл к столу и фыркнул, когда Быков мрачно посмотрел на него. — Ну шучу-шучу. — он развернул сухую ткань, которая всё это время лежала у таза, и ловким движением накинул её на плечи Быкову, быстро завязывая концы у затылка.      «Сколько ж простыней на это дело сгубили?» — пронеслось в голове.      — Хотя может Вам бы и пошло. — Юрковский вновь нагнулся к нему, пожав плечами. — Были бы этакий, — он уже примеривался к его рту, поэтому снова начал бормотать под нос. — Рубенсовский сатир..      Быков не очень понял, что пижон хотел этим сказать, но на всякий случай нахмурился. Эти его художественные штучки…      Юрковский аккуратными мелкими движениями сбривал наметившиеся усы, постоянно обтирая лезвие о полотенце, а Быков всё думал, каково ему: обрить четырёх членов экипажа это всё-таки не ботинки зашнуровать, — почему-то у капитана на лице не наблюдалось следов растительности, но они как-то не додумались поднять этот вопрос — а, несмотря на все свои капризы, работает он тщательно, аж пыхтит от натуги. Быков мысленно усмехнулся: что, не так весело делать дело, в котором плохо смыслишь, пока на тебя все смотрят да ещё и результата ждут? А чужая физиономия это тебе не спецкостюм — не стянешь да в отсек не положишь.      — Что Вы там всё фырчите? — Юрковский сам шумно выдохнул и утёр вспотевший лоб. От такого близкого расположения они оба взмокли, — всё-таки кают-компания хорошо отапливалась — поэтому Быков и не думал смеяться над порозовевшими щеками пижона: как назло, тот даже краснел элегантно. — Не хотите разговаривать, так хоть работать не мешайте.      Он сдвинул руку ниже, невольно задевая губы, и Быков почувствовал, как легко скользят по коже тонкие пальцы. Прикосновение было невесомым, почти женским, и он снова покраснел от лезущих в голову сравнений.        — Фух, жарко как. — Юрковский отстранился, запрокидывая красивую голову. Быков проследил за ним взглядом, но тут же одёрнул себя, заставляя смотреть на стену, а не на бисеринки пота на высоком лбу вместе с прикрытыми томными глазами. — Нет, Вы как хотите, а я пойду включу регулятор.      Он уверенной походкой направился к двери, и Быков с усилием потёр лицо. Было непривычно чувствовать под пальцами гладкую кожу, огрубевшие ладони немного царапали порозовевший покров, но ещё непривычнее было сидеть так близко к пижону, чувствовать запах дорогого одеколона и постоянно натыкаться глазами на правильные черты породистого лица.       Юрковский был красив, Быков этого никогда не отрицал, но вот такое непрестанное внимание к его внешности, странные порывы разглядывать, проходиться глазами по тёмным, чётко очерченным бровям, полному рту..      Быков понял, что его опять куда-то уносит, когда раздался звучный щелчок, и в спину подул слабый искусственный ветер. В этом дуновении отчётливо чувствовалось что-то химическое, и он с облегчением сосредоточился на угадывании новых неприродных нот.      «Просто перегрелся, это бывает. В Гоби мне тоже много чего казалось, и это ничего не значило. Значит и сейчас не значит.» — подумал Быков и быстро хлопнул себя по щекам. По коридору простучали звуки ровных шагов, и он даже не стал оборачиваться, когда пластиковая дверь отъехала в сторону.      — Ну куда Вы руками! — тут же раздался жалобный возглас. — На пять минут оставить нельзя!      Почти бегом преодолев расстояние до кресла, Юрковский резко дёрнул его за плечо, приказывая:      — Подтянитесь выше, ну сколько можно Вам говорить! — и принялся со стуком замешивать пену в чашечке заново.      «Вот это дело! А то «Марс», «Рубенс». Покончим с этим поскорее, и довольно!» — Быков почти с удовольствием откинулся на кресле. Его даже раззадорило грубое обращение пижона: тот действительно был прав — Быков нарушил существующие правила, за что был справедливо обруган, так что он не стал даже морщиться, послушно подставляя недобритое лицо.      Прикрыв глаза, он прислушивался к в чём-то ритмичному стуку, и, чтобы ещё больше успокоиться, думал, что следует сделать после всей этой процедуры, пока по челюсти проходились новые мазки. Конечно, надо приготовить ужин: оставшегося с обеда плова хватит ещё на пару порций, но лучше пожарить ещё немного, заодно можно добавить побольше овощей — Гришке полезно. Ох, и навоется он тут, когда Юрковский за его растительность возьмётся, смеялся Быков про себя, будет, как кот ногтями за дверь цепляться, его в это кресло силком не загонят! Так, после того, как будет готов ужин, надо бы ещё почитать: те книги из Комитетской библиотеки, правда, помогли, но не мешало бы подновить знания. С начала и по основным данным, как в инструкции. После этого можно бы..      Додумать он не успел — к макушке прижалось что-то мягкое и тёплое. Сперва он подумал, что Юрковский решил обрить ему ещё и голову, но через секунду понял, что всё было гораздо хуже. Его брадобрей прижался животом к его голове, чтобы было сподручнее брить подбородок.      Крепкий, но всё-таки немного мягкий живот был горячим даже сквозь слой фартука и шёлковую сорочку. Он прижимался ближе на размеренных вдохах и отдалялся на выдохах, но те были такими короткими, что Быков сам задерживал дыхание, чтобы пережить то, что следовало за ними.      Разгорячённые руки тем временем аккуратно придерживали челюсть, направляя выше. Быков осторожно приоткрыл глаза. На смуглых запястьях проступали синеватые вены, когда пальцы с зажатой в них бритвой мелкими штрихами проходились по подбородку. Закатанные рукава шёлковой сорочки слегка колыхались, и казалось, что прохлада с химическим привкусом исходит именно от них. Хотя бы лица Юрковского теперь не было видно, но не успел Быков этому обрадоваться, как тонкие пальцы скользнули слитным движением на шею.      Он тяжело сглотнул и запоздало понадеялся, чтобы это не было так уж заметно. Напрягшийся живот прижался ещё ближе, Быков почувствовал, как мелкие пуговицы давят на макушку, и постарался быть недовольным этим, вместо того чтобы не дышать каждый раз, как лезвие проходилось по кадыку.      — Ещё выше. — скомандовал Юрковский, и Быков уже не раздумывая подчинился, запрокинув тяжёлую голову.       В какой-то момент всё закончилось, но Быков был уже настолько измучен, что заметил это только по тому, как внезапно холодно стало затылку. Загривок был весь мокрый от пота, а во рту наоборот пересохло, и он неловко кашлянул, пытаясь слюной смочить неповоротливый язык.      К щекам прижалось тёплое полотенце, и Быков мысленно пожелал, чтобы оно было холодным, — может, это бы остудило пылающее болезненным жаром лицо — но чуда не произошло, и он так и остался в этом неприятном контрасте температур: горящая огнём чистая физиономия и неприятно холодный потный загривок.      Полотенце сняли быстрым движением, и прохладные ладони слегка похлопали по щекам, прибивая к коже резкий аромат, чем-то отдалённо напоминающий одеколон Юрковского.      — Всё, любуйтесь. — Перед лицом возникло его собственное отражение, с лихорадочно блестящими глазами и неровными пятнами румянца на голых щеках. Отражение мотнулось из стороны в сторону. — Держите же!      Пока он хватался за ровные края зеркала потными ладонями, Юрковский принялся развязывать узел за его спиной. Быкову было слышно, как тот пыхтит от натуги: видимо, намокшая ткань плохо поддавалась уставшим пальцам.      — Не знал, что у нас на борту есть.. — прохрипел он и закашлялся, проклиная свой сухой язык.      — У нас на борту и нет. — фыркнул Юрковский и, видимо, сдул со лба мешающуюся прядь. Быков подумал, не подарить ли ему заколку. — Это моё. — или ободочек.      Он промычал что-то в ответ и почувствовал, как с шеи сняли ткань. Ещё раз глянув на своё отражение, которое уже не выглядело настолько диким и готовым кого-то то ли придушить, то ли расцеловать, он быстро отложил зеркало на стол.      Встал на изрядно одеревеневшие ноги, с удовольствием потянулся, покряхтывая, разминая руки с шеей, и оглянулся на Юрковского.      Тот стоял, прислонившись к столу и сложив руки на груди, и, кажется, удовлетворённо разглядывал результат своего труда. Быков смутился такого пристального внимания к своей персоне и, кашлянув, отвёл взгляд, неловко растирая взмокшую шею.      — Спасибо. — буркнул.      — Пожалуйста. — протянул Юрковский, усмехаясь. — Приходите к нам ещё.      Он шутливо поклонился, разведя руки. Быков резко кивнул в ответ, напряжённо думая: это его так приняли в их с Дауге игры? Или нет?      Всё ещё думая об этом, он вышел из кают-компании, чуть не столкнувшись с Дауге.      — Ну, как сервис? — не замедлил поинтересоваться тот, широко ухмыляясь. — Не зарезал тебя наш гусар?      Быков неопределённо пожал плечом, и уже за спиной слышал, как Дауге постучал по косяку и весело спросил:      — Вы ещё принимаете?      — Ой, уйди, Григорий, всё потом!      — Это когда это потом? Мне капитан уши надерёт, а с тебя спросит, почему не побрил Дауге? Почему тот ходит, как собака заросший? Вот высадимся на Венере, от меня костюм как отлипнет, и тогда-      — Да заткнись ты, ради бога! Сейчас, только инструмент обработаю, погоди!      — А вот надо не «сейчас», а «сейчас же»! Как говорил товарищ Краюхин..      Быков завернул за угол и уже не слышал, что там говорил Краюхин. Может, и неплохо, что его приняли в такие вот.. игры. А обо всём остальном он подумает потом, сейчас главное — ужин!