Жил да был брадобрей

Дауге лежал в кресле, подперев голову рукой, и бездумно шарил глазами по кают-компании. Взгляд цеплялся за удобные кресла, прикрученные к полу шкафы и прикрытые шторами искусственные окна, но всё это продуманное убранство не пробуждало даже малейшей мысли.      Год. Целый год он отращивал бороду, ухаживал, самостоятельно подстригал, не доверяя салонам, чтобы сейчас лишиться её меньше чем за час.       Ему никогда не нравился слишком острый, с маленькой ямочкой подбородок. Без какой-либо растительности лицо сразу начинало напоминать физиономию школьника-переростка, который уже наловчился курить за школой и дуть пиво в хулиганской компании, рассматривая неприличные картинки в зарубежных журналах, но ещё не познал слов «ответственность», «честь», «труд» или хотя бы «усердие». Сам Дауге таким в далёкой юности не был, и это раздражало ещё больше.      Но борода обладала ещё одним незаменимым свойством, в котором Дауге нуждался больше всего: она создавала, как говорят французы, ле антураж. Его ехидство и смешливость лучше сочетались с тёмной щетиной, чем с нелепой кривизной голого лица, в экспедициях он казался опытнее и серьёзнее, а женщинам изредка напоминал испанца из фильмов, запрещённых к широкому прокату.       И теперь всего этого ему предстояло лишиться, потому что, видите ли, чрезмерная волосатость «мешает прилеганию костюма» — бескомпромиссно припечатал Ермаков у него в голове. Когда капитан обратился к нему, Дауге с внутренним содроганием предвидел очередные витаминные уколы или мышечные перевязки, — казалось стыдным бояться иголок и врачей, как маленькому, но он ничего не мог с собой поделать — но всё оказалось гораздо хуже. Ермаков, конечно, был прав, и его потуги изобразить того, кем он не являлся действительно могли помешать общему делу, но разве нельзя было отложить это на потом? До конца перелёта? До посадки на Венеру? До его похорон, чтобы он уже не мог сопротивляться, и не пришлось бы видеть в зеркале уродливое, незрело-голое лицо?      Зашуршал механизм автоматической двери, и в кают-компанию вернулся Юрковский, неся в руках дымящееся полотенце с чистым инструментом. Ермаков настоял на обработке лезвия спиртом после каждого «клиента» и дополнительной промывке под ионным душем, так что кроме работы в импровизированном парикмахерском салоне Юрковскому приходилось ещё и мотаться в дальнюю часть корабля.      Быстро пробежавшись по нему взглядом, Юрковский хмыкнул и направился к столу, аккуратно перекладывая бритву на сухую ткань. Простыни для процедур взяли из общего бака, и Дауге подумал, что ежели кому-то и придётся жертвовать бельём при следующей смене, так это Ермакову как автору идеи, и злорадно захихикал.      — Чему радуемся, Григорий? — устало протянул Юрковский, пробуя пальцем лезвие. — Сейчас будешь обрит, почти лыс и представлен пред светлые очи капитана с голой мордой.      Дауге фыркнул. Конечно, такому красавчику было не понять, что значило лишиться той малой доли привлекательности, которую едва удалось отвоевать у природы, так что он не видел смысла обижаться. Да и шутки про лысину уже стали навроде традиции: отчего-то Володька был уверен, что Дауге первым лишится своей встрёпанной шевелюры.      — И всё это моей собственной бритвой! Брут, Иуда! — обвиняюще верещал он, пока Юрковский наматывал ему на голову горячее полотенце с лёгким привкусом химозы.      Было слышно, как Юрковский цыкнул, отходя в сторону.      — И ничего не твоей. Раз уже подарил, значит, она находится в моём полном и безраздельном владении. — судя по звуку, он со вкусом потянулся, откидываясь на стуле. — Фу, устал как собака. У Мишки кожа как ис-масло, руки скользят, работать невозможно, Богдан ржёт, аки коник, просиди он подольше, я б ему горло ненароком перерезал. Краснорожий твой вообще туши свет, не приходи обратно..       Юрковский с капризным стоном и, видимо, внутренним усилием поднялся, подошёл и снял полотенце с его лица. Дауге прыснул, увидев страдальческую физиономию с плаксиво заломленными бровями.      — Ещё и на ногах всё время, — продолжал он жаловаться, отворачиваясь взбить пену в чашечке. — Вот отвалится у меня всё что можно и нельзя, и некому будет с тобой венерианские окаменелости искать, Григорий, посмотрим, как ты тогда поулыбаешься.      Дауге усмехнулся ещё раз и почувствовал, как немного отпустило внутри. Всё-таки, подумал он, с Володькой эту экзекуцию переживать легче. Тот хотя бы знал, чего Дауге это стоит. Понимать, конечно, не понимал, вон смеялся даже, но хотя бы был в курсе, и этого хватало. Даже крем на лицо наносил почти ласково, медленно проходясь уверенными мазками.      — Бедненький, — насмешливо протянул Дауге, когда Юрковский закончил и взял в руки бритву, примериваясь. — Можно тебе чем-то помочь? Поднести водички, утереть лобик?      Юрковский фыркнул, закатив глаза, и на секунду распрямился, держась за спину.      — Ничего ты не понимаешь, Григорий. Ног не могу согнуть — болят адски. Вот если б можно было прям на тебя сесть..      — Так садись. — пожал плечами Дауге.      Юрковский застыл и покосился на него так, будто он заявил, что видит в комнате венерианского дракона.      — А что, — сказал Дауге, чувствуя, как подтаявший крем стекает вниз по подбородку. — Если так удобнее, то милости просим, присаживайтесь. — он приглашающе обвёл рукой свои расставленные колени, пока Юрковский продолжал молча пялиться, опуская прижатые к пояснице руки. — Володь, мы в одном мешке голые спали, уже твою одетую задницу я на своих коленях потерплю.     Юрковский наконец фыркнул и весело покачал головой. Дауге действительно не видел в этом ничего такого: из одной тарелки вместе ели, друг друга от песка в экспедициях отмывали, а тут посидеть полчаса. О том, в каком состоянии он в том мешке с утра проснулся, он себе вспоминать запретил.       — Эх, искуситель, уговорил. — всё ещё посмеиваясь, Юрковский обернулся и взял со стола сухую ткань, перехватывая пальцами тупую сторону лезвия. — Тогда мы тебя сразу и повяжем, чтоб мне и не вставать больше. А за твою безграничную доброту, — он обошёл вокруг кресла, накидывая простыню ему на грудь и споро завязывая обрезанные концы в узел на загривке. — Я оставлю тебе у рта «эспаньолку», м?      Дауге, наверно, выглядел глупо с вытаращенными глазами, но ничего не мог с собой поделать: за всеми мучениями и размышлениями ему и в голову не пришло, что можно аккуратно обойти полное и бесповоротное бритьё всей физиономии. И правда, силикет же доходил только до края подбородка, выше-то что угодно можно делать!      Возможно, он слишком благодарно воззрился на Юрковского, отчего тот звучно прыснул и разулыбался во весь рот, и Дауге поспешил обратить всё в шутку.      — О, я не знаю, как благодарить моего повелителя! — он как мог поклонился, картинно разводя руки. С подбородка капнула пена. — Садитесь на своего ничтожного слугу, о мой благодетель, и пусть его костлявые отростки послужат великолепным ложем Вашему седалищу.      Юрковский прыснул ещё раз и пихнул его в плечо, одновременно упираясь, когда Дауге соизволил распрямиться, и перекинул ногу через оба колена.      — Дурак. Я его, можно сказать, спасаю, а он.. — уцепившись второй рукой, он опускается целиком, и у Дауге из груди выбивает весь воздух.      Юрковский тяжёлый и горячий. Едва сев, он тут же по-кошачьи прогибается в спине, ёрзает, пристраиваясь, и Дауге только теперь понимает, на что себя обрёк.      Тёплые от воды руки скользят по плечам к шее, гладят, останавливаясь под челюстью, и Дауге инстинктивно опускает ладони с подлокотников на мощные бёдра.      — Так, посмотрим. — Юрковский наклоняет голову, изучающее прищуривает глаза, руками поворачивает его за челюсть так и эдак. — М-да, больной скорее жив, чем урод.      Дауге оскорблёно крякает и шлёпает его по бедру, и тут же проносится вспышкой воспоминание, как он точно также шлёпал по заднице Машу, когда они.. Она тоже любила вести. Ну всё, это точно клиника.      — От красавца слышу. — старается не сипеть он, и, кажется, получается, потому что Юрковский только хмыкает и приближается, перехватывая пальцами щёку.      Пока бритва с тихим скрипом скользит по коже, а Юрковский спокойно дышит ему в лицо, Дауге прикрывает глаза, пытаясь отвлечься. Что там последнее было?.. А, ну да, Год. Ну и ладно, почти не панически думает он, когда дыхание Юрковского с примесью дорогого одеколона и тонкими нотами пота ярче чувствуется на распаренной щеке. Тогда отрастил и сейчас отращу, всё равно на Венере под костюмом, до посадки немного осталось, на борту уж перетерплю, а на Землю вернёмся, там и посмотрим, может, я за обратную дорогу обрасту, всё-таки тут и души, и..      Он задыхается, обрывая мысль — Юрковский сдвигает пальцы под подбородок, подтягивая, и крепкие бёдра покачиваются, меняя позу. Вместо оздоровительных процедур для ускоренного роста бороды в голову лезут другие картинки: уже не Маша, уже опыт с другими парнями в первых экспедициях и в институте, — всё-таки Поль учил его не только валлонскому выговору — жаркие толчки, прерывистое дыхание на таком же голом лице, шёпот в тишине общей спальни..      Юрковский напрягает мышцы, перекатываясь на другую сторону, отпуская на мгновение челюсть, и Дауге мысленно приказывает себе прекратить. Что было, то прошло, а с Володькой их связывает исключительно дружба, и вовсе неважно, что ему там казалось на Марсе, это было лишь-      — Как хорошо скользит, ты посмотри. — на грани шёпота доверительно сообщает Юрковский, и от этого тона у Дауге поджимаются пальцы на ногах. — Ты всегда умел делать подарки.      Похвала неожиданная, и от этого ещё сильнее тянет в сердце и, что страшнее, в паху. Дауге с усилием сжимает веки, надеясь, Володе не видно, и выдыхает в ответ хрипло:      — Долго подбирал. Чуть продавца не придушил, когда тот заявил, что на не-юбилей хватит и пластиковой ручки.      Юрковский тихо смеётся в ответ, пальцами поглаживая щёку, а у Дауге в голове несётся заполошно: похвали, ну, похвали ещё, я же хорошо сделал, тебе понравилось, да, скажи же что понравилось, похвали ещё.         — Идиоты, — совсем близко выдыхает Юрковский, и Дауге боится открывать глаза. — Как можно было не узнать знаменитого планетолога Григория Дауге-      — И не понять, что он подбирает подарок знаменитому межпланетнику Владимиру Юрковскому? — Дауге бормочет, стараясь не шевелить губами, но всё равно вздрагивает, когда Юрковский пальцами прикрывает его рот, оттягивая кожу в сторону.      — Тихо, не болтай.      В груди прижигает, как раскалённым железом, и в этом сумасшествии с трудом удаётся сдержать себя и не поцеловать гладкие, холёные пальцы. Юрковский весь лакомый с ног до головы: постоянно хочется его ущипнуть, укусить, прихватить зубами за мягкий загривок, Дауге знает, там три родинки, он помогал ему надевать спецкостюм и бессовестно завис, представляя, как восхитительно соединять их языком и слышать в ответ учащённое хриплое дыхание.      Дыхание у Володьки и правда неспокойное: видимо, от усердия задумался, вот и пыхтит, аки фотонный реактор. Он отнимает руки и чуть отодвигается на бёдрах. Дауге невольно сжимает руку в бездумной попытке притянуть обратно.      — Наклони голову, шею-то побрить надо. — тёплая ладонь скользит от прикрытых тканью ключиц к кадыку, и Дауге резко открывает глаза.      Холодный свет ламп бьёт по сетчатке, и он жмурится, прикрываясь ладонью. Его берут за запястье и отодвигают в сторону, коротко прижимая к подлокотнику. Во рту сухо, как в пустыне Марса или Земли, уже не разобрать, да и не всё ли равно, если тонкие пальцы аккуратно поглаживают запястье, прежде чем вернуться на бритву.      — Или хоть не мешай. Ниже, — Юрковский выжидательно смотрит на него томными глазами, и Дауге думает, что уже совсем спятил, но послушно ведёт оставшейся на бедре рукой дальше к колену. — По креслу ниже опустись, — фыркает Юрковский, и щёки сразу розовеют от стыда. — Тебе так башку не запрокинуть.      Неожиданная «башка» немного приводит в чувство, и он тоже фыркает, неловко сползая в кресле. Пока Юрковский пересаживается и сам запрокидывает его подбородок, Дауге шутит, стараясь отвлечься:      — Как в анекдоте: «шофёр смутился, но потрогал».      Юрковский смеётся, отнимая руки, и Дауге чувствует, как дрожит его грудная клетка. Очевидно, отвлечься не получается.      — Ну тебя! Всё, молчи, дело делать надо.      Дауге не возражает. Тонкие пальцы скользят по шее, останавливаются, натягивают кожу, и он пытается вернуться к мыслям про Год, но сам понимает, как бесполезно это усилие, и вместо этого разрешает себе помечтать, тщательно следя за тем, чтобы ощутимость его мечт не начала упираться Юрковскому в бедро.      Как было бы хорошо опустить руку ещё ниже и провести от коленки до внутренней стороны бедра, будто чиркнув спичкой. Володька бы хихикнул и лягнулся, и тогда бы можно было ухватить его ещё сильнее, чем сейчас, прижать, вдавить в себя, погладить по спине, почувствовать этот кошаче-акробатический изгиб пальцами. И как Володя бы выдохнул, подаваясь ближе, и как бы посмотрел своими томными глазами, и сказал бы что-нибудь насмешливо-ласковое, и он бы принялся отвечать, а Юрковский бы, не дав договорить, закинул руки на плечи и прижался полными губами к его сухим губам, и как бы простонал еле слышно-      Хватит!  — мысленно кричит он сам на себя. Хватит думать о том, чего никогда не случится, хватит дразнить себя нелепыми фантазиями, хватит позориться перед другом в конце концов! Он занят делом, он помогает тебе не сдохнуть на Венере от собственной глупости и притворства, чёрт возьми, а ты сидишь и пускаешь на него слюни, как последняя свинья!       Юрковский тихо выдыхает, видимо, заканчивая работу, и Дауге со стыдом открывает глаза. Тот сидит с упавшей на лоб прядью, быстро оглядывая его лицо, и напряжённо хмурится, заломив тёмные брови.      — Что, так плохо? — хрипит Дауге и откашливается в кулак, чувствуя на пальцах кусочки прилипшей пены.      Удивлённый взгляд служит ему ответом — видимо, Юрковский думает о чём-то другом, и Дауге не угадал. Он отводит взгляд, и Дауге отвечает тем же, бездумно поглаживая ровный подлокотник.      — Да нет, нет.. Хорошо всё, смотри.      Юрковский не вставая тянется к столу — мышцы напрягаются на мгновение, и Дауге старается не так громко выдыхать сквозь зубы — и подхватывает зеркало кончиками пальцев. Поворачивает к нему, быстро заправив обратно в причёску мешающуюся прядь, и Дауге даже жалко видеть свою физиономию вместо чуть румяного смуглого лица.      Всё не так уж и плохо: белые щёки смотрятся комично рядом с чёткой линией загара, но он ещё сто раз обгорит, он знает. Не скрытый растительностью кадык остро выпирает, цепляя взгляд, но аккуратная эспаньолка у рта перетягивает на себя внимание, сохраняя умеренную гордость прежнего вида. Жить можно — думает Дауге и поворачивает зеркало обратно.      — Спасибо. — говорит он, и довольная улыбка расцветает на лице Юрковского. — Страна не забудет своих героев.      Юрковский прыскает и откладывает зеркало, — предварительно, естественно, в него поглядевшись — слегка пихая в плечо.      — Всё, я есть и на боковую. — он потягивается, закидывая руки за голову, и Дауге позволят себе засмотреться на гладко выбритую линию челюсти и полные губы, приоткрытые в ленивом зевке. — Умаялся с вами, сил нет. А завтра ещё себя обхаживать!      Дауге прыскает и хлопает его по бедру, с усилием возвращая дружески-шутливый настрой.      — Ну и слезай тогда, нечего прохлаждаться. — внутри тоскливо тянет, когда Юрковский отстраняется и встаёт, упершись ему в плечи. — Ещё поужинать надо.      Юрковский обходит его со спины и, видимо, молчаливо соглашается — Дауге не видно. Он хочет добавить насчёт того, что надо хорошенько наесться сейчас, ведь завтра Володькино дежурство, но в голове коротит, как в старом измерительном аппарате, когда на щёки ложатся тёплые руки.      От рук приятно пахнет чем-то цветочно-пряным, чуть резким, и Дауге неосознанно принюхивается, пытаясь понять, где он уже чувствовал этот запах. Пальцы нежно проходятся по щекам, растирая, гладя чистую кожу, и Дауге тихо выдыхает, сдерживая желание поёрзать и по-собачьи преданно посмотреть наверх.      — Чуть не забыл, извини. — Мягко говорят над ухом, и Дауге на мгновение прикрывает глаза.      Теперь он точно знает, чем займётся в своей каюте после ужина.