Предела нет

Тьма в пустошах была почти осязаемой, тяжелой, как свинец. Она колыхалась волнами, когда гигантское многоглазое нечто перебирало членистыми лапами, оплетая могучую фигуру Падшего Валы липкой, душащей сетью. Мелькор, некогда величайший из Айнур, теперь казался лишь бледной искрой, тонущей в тенетах древнего голода. Его крик, полный отчаяния и унижения, разорвал тишину гор, эхом отразившись от черных пиков. Балроги замерли в тени скалистого выступа, сокрытые густым дымом собственного дыхания. Огонь внутри них глухо пульсировал, сдерживаемый волей предводителя. Готмог, чей рост внушал ужас даже сородичам, сжимал рукоять огромного черного топора, вглядываясь в копошащийся во мраке ужас. Саурон стоял чуть позади, прислонившись спиной к холодному камню. Его облик был текуч и тонок, лишен грубой мощи огненных демонов, но в глазах затаилось нечто куда более опасное. Он наблюдал за тем, как паучьи нити стягиваются на горле их господина, и на его губах заиграла едва заметная, змеиная усмешка. — Готмог, серьезно? — голос Саурона прозвучал мягко, почти участливо, перекрывая отдаленный хруст доспехов Мелькора. — Ты собрался его спасать? Владыка балрогов не обернулся, но пламя на его крыльях вспыхнуло ярче, выбрасывая снопы искр. Саурон сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и притиснулся ближе к плечу исполина. — Подумай сам, — продолжил он, и в его шепоте слышался шелест сухой чешуи. — Вместо того чтобы бросаться в эту липкую грязь, ты мог бы просто подождать. Подождать, когда последний вопль пожираемого Валы стихнет в этой пустоши. И тогда трон Ангбанда окажется пуст. Ты ведь не Эонвэ, чтобы хранить верность до последнего вздоха — тому, кто уже проиграл паучихе. Готмог медленно повернул массивную голову. Угли в его глазницах разгорелись, освещая хищное, вытянутое лицо Саурона. — Ты предлагаешь мне смотреть, как его жрут, Майрон? — пророкотал он, и от этого звука задрожала каменная крошка под ногами. Саурон лишь повел плечом, не сводя пристального взгляда с барахтающейся в тенях фигуры Мелькора. — Я предлагаю тебе смотреть в будущее, где над севером нет хозяина, кроме того, кто держит в руках силу, — Майя едва заметно кивнул в сторону задыхающегося тирана. — Он слабеет. Он раздал свою мощь этой твари, и теперь она требует добавки. Зачем нам служить тени, если мы можем сами стать огнем, который выжигает мир? Готмог не спешил с ответом. Он вновь перевел взгляд на беснующуюся во тьме массу, где исполинская паучиха, раздуваясь от поглощенного света Сильмариллов, нависала над поверженным врагом. Мелькор бился в путах, его пальцы, бессильно царапали хитин, а из горла вырывался хрип, в котором величие мешалось с животным ужасом. Повелитель балрогов опустил топор, позволив лезвию тяжело звякнуть о камень. Мысль, брошенная Сауроном, пустила корни в его яростном сердце. Он представил Ангбанд без вечной тени Валы, представил железные залы, где его воля станет единственным законом, и огонь балрогов будет пылать не по приказу сверху, а по его собственному праву. В этом безмолвии, под аккомпанемент чавканья Унголиант, власть казалась почти осязаемой. Мелькор почувствовал перемену. Его дух, все еще связанный невидимыми нитями с его слугами, ощутил не помощь, а холодное, расчетливое выжидание. Он повернул голову, насколько позволяла липкая паутина, и его глаза, полные злобы и смертной тоски, встретились с неподвижными фигурами на скале. Он видел Саурона, чье лицо оставалось маской вежливого любопытства, и видел Готмога, который более не рвался в бой. — Готмог... — выдохнул Мелькор, и в этом звуке уже не было приказа, только осознание бездны. Унголиант, почуяв его слабость, вонзила жвалы в сочленение доспеха на плече. Вала содрогнулся, его тело выгнулось дугой, а по пустоши разнесся звук, похожий на стон раскалываемой земли. Он понял, что зов его был услышан, но отвергнут. Те, кого он выковал в пламени и злобе, теперь стояли и смотрели, как его плоть становится пищей для вечного голода. Саурон склонил голову набок, ловя каждое мгновение этой агонии. Его пальцы едва заметно перебирали полы темного одеяния. — Видишь, — прошептал он, обращаясь к Готмогу, — он смотрит на тебя. Он ждет, что ты прыгнешь в пасть смерти ради его трусости. Но ты стоишь, и мир не рухнул. Значит, он больше не бог. Мелькор закричал снова, на этот раз тише. Черная кровь текла по его рукам, смешиваясь с ядом паучихи. В его гаснущем взоре отражались огненные бичи его гвардии, которые оставались свернутыми, словно спящие змеи. Страх, который он столько веков внушал другим, теперь полностью завладел им самим, ледяной и окончательный. Готмог медленно поднял руку, но не для того, чтобы подать знак к атаке. Он коснулся своего чела, словно поправляя невидимый венец. — Он слишком долго заставлял нас ждать в подземельях, Майрон, — гулко произнес балрог, и пламя его гривы лениво лизнуло своды пещеры. — Возможно, пустота — это именно то место, где ему самое время оказаться. Мелькор захлебнулся собственным криком, когда Унголиант накрыла его своей тенью полностью, готовая пожрать самую суть его духа, и в этом клокочущем звуке слышалась не только боль, но и горькое, ядовитое узнавание. Он сам, еще в предвечные эпохи, вкладывал в сердца своих последователей семена коварства. Он учил их, что верность — это лишь цепь, которую кует сильный для слабого, и что единственная истина во вселенной — это воля к власти. Теперь эти семена дали всходы, и жатва была обильной. Унголиант наползала всей своей чудовищной тяжестью, ее лапы вонзались в землю по обе стороны от его головы, а черное облако Несвета душило, лишая последней надежды на вдох. Вала видел сквозь пелену яда, как Саурон чуть подался вперед, смакуя момент. В золотистых глазах Майи не было сострадания, лишь холодное торжество мастера, увидевшего, что его работа доведена до совершенства. — Ты хорошо учил нас, Владыка, — голос Саурона прорезал тишину, мягкий, как шелк, и острый, как обсидиан. — Ты говорил, что только глупцы подчиняются из любви. Мы не глупцы. Мы усвоили твой урок. Мелькор попытался поднять руку, чтобы проклясть их, но суставы не слушались. Он видел, как Готмог, его верный палач, медленно отворачивается, гася пламя своего бича. Это безразличие было страшнее любой пытки. Те, кто был его продолжением, его волей, теперь отделялись от него, становясь самостоятельными хищниками. Последняя мука была не в жвалах паучихи, впивающихся в плоть, а в осознании того, что он сам создал это одиночество. Он сотворил мир, где никто не придет на помощь, и теперь этот мир смыкался над ним челюстями Унголиант. Вала видел, как Саурон слегка кивнул Готмогу, и они начали медленно отступать вглубь скал, оставляя своего господа на растерзание тьме, которую он сам привел из Пустоты. Мелькор дернулся в последний раз, когда многогранные глаза паучихи отразили его собственное лицо — искаженное ужасом лицо того, кто наконец понял цену своего величия. — Иди к своему трону, Готмог, — донесся до него угасающий шепот Саурона. — Ангбанд ждет нового хозяина, который не станет делиться силой с жадными тварями. Тень накрыла Мелькора окончательно. Он больше не кричал. В пустошах остался лишь звук пиршества и удаляющиеся тяжелые шаги тех, кто больше не называл себя его слугами. Тьма Унголиант была не просто отсутствием света, она была живой, вязкой материей, которая начала просачиваться сквозь поры и сочленения доспехов Валы. Мелькор чувствовал, как яд, холодный и едкий, растворяет саму его суть. Это не походило на рану от меча или удар молота; это было медленное, по молекуле, поглощение его божественной субстанции. Каждая капля его силы, которую он когда-то вложил в создание чудовищ и возведение гор, теперь вытягивалась из него этим ненасытным нутром. Паучиха навалилась всем своим раздувшимся телом, и кости Валы начали трещать. Внутри ее чрева бушевал хаос, бездна, которая требовала заполнения, и Мелькор стал этой затычкой. Он чувствовал, как его сознание разрывается на куски, как его память о временах Музыки Айнур тускнеет, замещаясь лишь одной бесконечной, пульсирующей болью. Его дух, прикованный к плоти его собственным желанием властвовать над материей, теперь оказался в ловушке внутри разлагающей кислоты. — Пожирает... она пожирает саму мою вечность, — прохрипел он, но звук заглох в липкой паутине. Унголиант издала жуткий, щелкающий звук, похожий на смех. Ее жвалы методично перемалывали остатки его величия. Агония была столь велика, что время для него остановилось. Не было ни прошлого, ни будущего, только бесконечное «сейчас», в котором его плоть и дух становились единым целым с этой жирной, лоснящейся тьмой. Он чувствовал, как его жизненная сила, его «фэа», растягивается, словно нить, уходя в бездонный желудок монстра. С каждым мгновением сопротивление слабело. Тот, кто мечтал быть властелином мира, теперь превращался в питательную массу. Его зрение погасло, но он все еще слышал торжествующее шипение паучихи и чувствовал, как его сущность окончательно растворяется в ее черной крови, становясь частью того вечного голода, который он сам же и пригрел на свою погибель. Когда сознание Мелькора начало распадаться, превращаясь в бесформенный шум в чреве Унголиант, из глубин его духа всплыла последняя, самая горькая истина. Это не была ярость или проклятие в адрес предателей, но ледяное, ясное осознание собственного краха. Он, первый среди Айнур, чья песнь когда-то бросила вызов замыслу Эру, заканчивал свой путь не в великой битве и не от руки равного себе Валы. Его финал был лишен величия — его просто переваривали, как пойманную в углу муху. Он вспомнил свои мечты о безраздельном господстве и понял, что каждая его победа была лишь шагом к этому позорному тупику. Он сам выстроил этот мир из ненависти и жажды обладания, и этот же мир теперь пожирал его, не оставив даже права на достойную гибель. Сильмариллы, ради которых он пересек льды и предал богов, теперь жгли утробу паучихи, но ему они больше не принадлежали. Он проиграл всё: своих слуг, свои сокровища и саму свою сущность. — Ошибка... — мелькнуло в его гаснущем разуме, прежде чем окончательная тьма сомкнулась над ним. — Всё было ошибкой. Эта мысль была острее яда и тяжелее лап Унголиант. Он осознал, что его тактика страха и разделения привела лишь к тому, что в миг его величайшей нужды он остался абсолютно один. И это одиночество было не гордым уединением творца, а жалким бессилием жертвы. Тот, кто хотел стать всем, стал ничем, кормом для существа, лишенного разума, под насмешливыми взглядами тех, кого он считал лишь инструментами своей воли. Агония духа в этот миг превзошла муки плоти. Мелькор исчезал, растворяясь в кислоте и мраке, унося с собой постыдное знание о том, что его жизнь была не величественной трагедией, а затяжным и абсолютно бессмысленным поражением. Когда последняя искра его сознания погасла, в пустошах не осталось даже эха его былой мощи — только тихий хруст хитина на лапах и панцире Унголиант.