Предела нет

Холодный ветер Лосгара гнал мелкую изморось, когда первые кили нолдорских кораблей врезались в прибрежный песок. Феанаро, чье лицо в свете факелов казалось изваянным из белого мрамора, не медлил. По его знаку огонь прыгнул на просмоленную древесину, и вскоре берег озарился ревущим пламенем. Золоченые носы, вырезанные мастерами Альквалондэ, чернели и трещали, пуская в небо столбы жирного дыма. Старший сын Финвэ смотрел на пожар с безумным восторгом, веря, что этот мост в прошлое сожжен навсегда. Когда последний мачтовый канат лопнул и рухнул в искры, из густого тумана, стлавшегося со стороны гор, выступила высокая фигура. На незнакомце были темные одежды, не тронутые дорожной пылью, а его походка была легкой и бесшумной. Он остановился в нескольких шагах от Феанаро, и отблески гибнущих кораблей заиграли в его глазах странным, медно-красным светом. — Величественное зрелище, — произнес Саурон, и его голос, певучий и глубокий, заставил эльфов схватиться за рукояти мечей. — Ты всегда умел красиво уничтожать то, что любишь, Феанаро. Но сегодня ты превзошел сам себя. Ты сжег эти щепки ради мести, которая уже лишена смысла. Феанаро сделал шаг вперед, его рука легла на эфес, а взор вспыхнул яростью, способной испепелить скалы. — Кто ты, вестник тени? Говори быстро, если не хочешь закончить свой путь в этом костре. Где тот, кто похитил мой свет? Где вор Моринготто? Саурон издал короткий, сухой смешок, в котором слышалось неприкрытое злорадство. Он обвел рукой пустой горизонт, словно приглашая короля нолдор оценить иронию момента. — Вы зря пришли в эти земли, — мягко сказал Майя, любуясь тем, как искажается лицо эльда. — Твой враг больше не сидит на троне. И Камни, ради которых ты предал родичей и проклял свой род, больше не сияют в его короне. Их поглотила тьма, более древняя и голодная, чем гнев Валар. Паучиха сожрала и твоего врага, и твои сокровища. Она переварила их вместе с его плотью в пустошах. Толпа нолдор замерла, тишина стала такой плотной, что слышно было только шипение догорающих углей. Феанаро побледнел, его пальцы судорожно сжались на эфесе. — Лжешь, — прохрипел он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Саурон лишь улыбнулся, и в этой улыбке промелькнул оскал торжествующего хищника. — Если не веришь мне — иди и убедись сам. Она уползла в пещеры Нан-Дунгортеб, раздувшаяся от света и силы. Иди, Феанаро, бери с нее виру за то, чем она поужинала. Если, конечно, у тебя хватит смелости заглянуть в желудок монстра, где теперь покоится всё, что было тебе дорого. Майя слегка склонил голову в издевательском поклоне и начал отступать в туман, тая на глазах, прежде чем первый эльфийский клинок успел рассечь воздух там, где он только что стоял. Феанаро стоял неподвижно, и казалось, что жар догорающего флота перетекает в его жилы. Его глаза, в которых всегда горел неугасимый свет Амана, теперь метали молнии, пронзая густой туман, в котором исчез Саурон. Он не обернулся к своим сыновьям, не взглянул на испуганных воинов, чьи надежды на скорую победу пошатнулись от слов вестника тени. Его голос, звенящий, как сталь о камень, перекрыл гул пожара и шум прибоя. — Она не сможет их переварить! — выкрикнул он, и этот возглас был подобен удару молота. — Сильмариллы — это не плоть смертных и не золото королей! Это чистый свет, заключенный в неодолимую плоть самой Арды. Их сияние выжжет ее изнутри, если она попытается присвоить то, что принадлежит лишь мне! Он резко развернулся к войску, взмахнув рукой в сторону черных гор, что вздымались на востоке. Его плащ, обагренный отблесками огня, развевался на ветру, словно кровавое знамя. В этот миг в нем не осталось ничего от мудреца или мастера — перед нолдор стоял лишь гнев, облеченный в плоть. — Но надо спешить! — его пальцы впились в рукоять меча с такой силой, что побелели костяшки. — Я не оставлю свои Камни в утробе грязной твари! Каждое мгновение, пока они томятся в ее скверне, — это оскорбление, которое смывается только кровью. Пусть она сожрала Валу, пусть она напугала слуг тьмы, но она еще не встречала гнева дома Финвэ! Феанаро сорвался с места, не дожидаясь, пока его полки построятся в боевой порядок. Он бежал прочь от тлеющих остовов кораблей, прямо в холодную мглу Средиземья, и его сыновья, увлеченные его безумной волей, бросились следом. — К Нан-Дунгортеб! — летел его клич над пустынным берегом. — За Сильмариллами! К свету, который не погаснет даже в чреве чудовища! Он вел их вперед, не разбирая дороги, ведомый лишь жгучим чувством потери и гордыней, которая была ярче любого факела. Его не заботило, что за каждым валуном может скрываться засада или что Саурон мог заманить их в ловушку. Единственной реальностью для него теперь был образ его творений, томящихся во тьме паучьего нутра.