Цепной пёс

I

Сколько Призрак себя помнил, его всегда окружала война. Сперва она бушевала на Севере, после — перекинулась и на Юг, охватила всю страну, как болезнь, как эпидемия. Время выдалось неспокойное. Он впервые взял в руки меч совсем ребёнком: тогда тяжесть оружия, ныне привычного, казалась ему невыносимой. В те далёкие годы у него ещё было имя, которое теперь никто не использовал; Призрак предпочёл похоронить его вместе с остатками своего детства. В этом он оказался хорош. В том, чтобы хоронить — и чтобы воевать. В его жизни не было смысла прежде, и он сделал этим смыслом азарт боя, триумф победы, торжество завоевателя, наносящего последний удар. Пожалуй, тогда-то он и родился. Призрак. А Саймон — умер. Те, под чьим началом он сражался, швыряли его от мятежа к мятежу, и за несколько лет он успел обзавестись парой десятков шрамов, знаменитой маской-черепом, заменившей ему лицо, и… …славой непобедимого рыцаря, заключившего сделку с самими демонами за своё мастерство. Что ж. Слухи и сплетни отскакивали от его брони, разбиваясь вдребезги, и значения им Призрак не придавал. А затем война завершилась. Последнее восстание было подавлено, последние бунтовщики были уничтожены. И Призрака вызвали в столицу, велели явиться на аудиенцию — приказ самого Короля. Впоследствии он приучился мысленно называть его именно так — Король С Большой Буквы. Но в ту их первую встречу, коленопреклонённый, с низко опущенной головой, он думал об этом человеке совсем… — Ваше Величество, — Призрак не поднимал глаз от его ног, укрытых тяжёлой тканью одежд. — Встань, — голос у Короля оказался низкий и хриплый, ему под стать. — И подойди. В его интонациях было что-то шёлковое, практически мурлыкающее: мягкая уверенность человека, привыкшего отдавать распоряжения. И Призрак — тогда и позже, во многие встречи после этой — повиновался ему бездумно, слепо, практически инстинктивно. Когда он приблизился к трону, выяснилось, что глаза у Короля чудовищно синие, очень яркие, а кожа смуглая, золотистая, словно солнечная богиня одарила его милостью, незнакомой Призраку. Быть может, так оно и было. Говорили, что венценосных особ выбирают боги, как своих наместников, как своих преемников. Верил ли в это Король? В тот день он сам показался Призраку молодым божеством — широкоплечий, темноволосый, с тяжёлой короной в непослушных кудрях. Должно быть, Призрак никогда прежде не встречал настолько красивых людей. Настолько красивых бет. Он мало что знал о Короле. Лишь то, что тот был очень юным, когда заступил на трон; и что это многим не пришлось по вкусу; и что его неоднократно пытались умертвить — но ни одно из покушений не увенчалось успехом. И что он был бетой, первым бетой, занявшим престол. Обыкновенно трон наследовали альфы, но у старого, уже почившего монарха других детей не было. Только он — синеглазый Король. В которого никто толком-то и не верил и который заставил всех склониться перед собой. Слухи о том, как он железной рукой наводит порядок во дворце, долетали даже до самых отдалённых гарнизонов и крепостей. Неудивительно, что кое-кто из знати мечтал убрать его с дороги. И что затея оказалась безнадёжной. Теперь, приученный оценивать противника с головы до ног, Призрак мог бы заключить, что эти большие шершавые ладони были более привычны к рукояти меча, чем к бархату дорогих одежд. Он мало чем отличался от альфы — Король, который альфой не был. Источай он тяжёлый, густой аромат, пахни от него чем-то кроме ненавязчивых, лёгких благовоний, горьковатых трав… — Призрак, — сказал Король тихо; и — вдруг — улыбнулся. У него была удивительно честная и заразительная улыбка. — Так тебя называют, верно? Призрак склонил голову. — Да, Ваше Величество. Теперь Король пытливо всматривался в его маску, будто пытался понять, что прячется за ней. — Говорят, на поле боя тебе равных нет. — Благодарю, Ваше Величество. — Наслышан о твоих, — взгляд Короля опустился на его грудь, и Призраку стало трудно дышать, — успехах в подавлении мятежей. Твоя помощь была неоценима. — Рад служить, Ваше Величество. Смешок, который издал Король, был полон нетерпения. Он поднялся с трона, и внезапно оказалось, что Призрак превосходит его в росте на полголовы. Короля это не смутило. Он был первым человеком, показавшим Призраку, что смотреть на кого-то сверху вниз можно даже при столь очевидной разнице не в твою пользу. — Полагаю, теперь, в отсутствие войны, тебе становится скучно, — негромко заметил Король. Призрак неопределённо пожал плечами — едва ли в его ответе нуждались всерьёз. Пытливый взгляд Короля продолжал блуждать по его маске, по доспехам, то опускаясь до меча на его бедре, то поднимаясь обратно, на уровень глаз. Что он искал в нём? И почему — с такого мизерного, необъяснимо волнующего расстояния? Сейчас между ними было всего несколько дюймов; вздумай сам Призрак задать подобную дистанцию, и она считалась бы непочтительной. Однако Короля, судя по всему, мало волновало соблюдение приличий. — Возможно, я могу предложить тебе кое-что поинтереснее прозябания в гарнизоне в ожидании достойной схватки, — мягко произнёс тот. И — глуше, с той же улыбкой, которая настигла Призрака, точно клинок, вонзившийся в грудь, в тот роковой день и продолжала наносить ему сокрушительные удары в каждый последующий — добавил: — Мне нужен надёжный человек в королевской страже. Кто-то, кто далёк от дворцовых интриг и не станет плести заговоры за моей спиной. Потёр висок — и Призрак неожиданно рассмотрел в этом местечке рубец, свежий, насыщенно-розовый, контрастно выделяющийся на фоне его загорелой кожи, его тёмных волос. Должно быть, сюда при последнем покушении… …где же в это время была пресловутая королевская стража? — Скажи-ка, — еле слышно спросил Король, вернув его в реальность, — можно ли доверять твоей преданности короне и мне? Мгновение Призрак не шевелился. После — опустился на одно колено. Снял гладкую, привычную, как вторая кожа, маску. — А ты молод, — прошептал Король, когда их глаза встретились вновь. В изгибе его рта угадывалось веселье. — Кто бы мог подумать. Призрак моргнул, смешавшись на долю мгновения. Затем опомнился, вытащил из ножен длинный, приятно тяжёлый меч. Протянул его Королю в раскрытых ладонях. — Сир, — сердце билось чуточку сильнее, чем обычно, и тогда Призрак ещё не знал, с чем это было связано, откуда взялось это необъяснимое, несвойственное ему волнение, — моя жизнь и моя верность принадлежат вам. Речь была длинной. Когда Призрак говорил слишком долго, старый шрам на его горле начинал пульсировать и болеть. А может, эту отметину тянуло и дёргало под внимательным взглядом Короля, может, дело уже тогда было в нём, в его близости, в укрытом алой мантией бедре, которого Призрак мог бы коснуться, если бы вдруг обезумел. — Хорошо, — сказал Король, когда он закончил. И — вопреки традициям и правилам — прижал вдруг ладонь к его холодной щеке, поверх одного из изуродовавших его лицо следов отгремевшей войны. Призрак вздрогнул: без маски он ощущал себя обнажённым, вывернутым наизнанку вплоть до последнего нерва. А пальцы у Короля оказались горячие. Точно он весь был — как жаровня. — Я принимаю твою клятву, — продолжил Король ласково; так, словно говорил с послушным, хорошо обученным псом. — Не заставляй меня пожалеть о своём выборе. А теперь поднимайся, мне нужно тебя кое-кому представить. И… В заминке, последовавшей за этим словом, Призраку почудилось нечто почти чувственное. Было преступно думать так о своём господине. — Надень маску, — приказал ему Король. И усмехнулся — одними глазами, блестящими и спокойными, как гладь синей-синей воды. — Я должен быть единственным человеком во дворце, которому известно, как выглядит то, что скрывается под ней. Для Призрака он стал единственным — вовсе, во всех мыслимых раскладах. Не тогда, но позже, месяцы спустя, когда во дворце зашептались о безжалостном, не знающем поражения Страже без имени и без лица. У его Короля были огрубевшие шершавые ладони и тёплые глаза. И Призрак любил его, одержимо, слепо, как любит ласкового хозяина щенок, выросший подле его ноги. Вероятно, Король знал об этом задолго до того, как это понял сам Призрак.

II

Когда он впервые почуял тот самый запах, Призрак решил, что ему это мерещится, что этого попросту не может быть. В тот день Королю нездоровилось, и Призраку было поручено охранять его покои, следить за тем, чтобы ни одна живая душа не потревожила сон правителя. К тому моменту он уже знал, что Короля терзает некая загадочная болезнь и что о болезни этой упоминать запрещено, как будто бы её и нет вовсе. Впрочем, Призрак был не из тех, кто имел обыкновение сплетничать с дворцовыми слугами. К тому же его боялись — за маску, за рост, за молчаливое бдение подле Короля, за всё, чем он был и что Король хотел показать с его помощью миру. Призрак не возражал. Он никогда не стремился к всеобщей любви. Достаточно было одного-единственного человека. Однако недомогания Короля несколько его тревожили. Это было странно, это не укладывалось в уже известный Призраку порядок вещей: тот, в котором Король регулярно упражнялся вместе с ним во владении оружием, в рукопашном бое; и в такие моменты он, раскрасневшийся, вспотевший, одетый в простые рубаху и штаны вместо извечных своих тяжёлых одежд, казался Призраку воплощённой силой и страстью сражения. Как если бы рядом с ним доводил своё тело до совершенства такой же как он; ещё один воин, ещё один солдат. В человеке, который атаковал его деревянным мечом в небольшом дворике, отведённом для тренировок, с таким искренним, таким отчаянным азартом, не угадывался никакой недуг. Тем не менее порой — ровно раз в сто дней, как установил Призрак к третьему подобному происшествию — Королю делалось до того дурно, что он отменял всяческие встречи, выпроваживал из дворца всех, кроме самых преданных слуг, и закрывался у себя. Болтливые служанки шептались о проклятии, о сглазе, наложенном на Короля кем-то из его недругов; в это Призрак не верил — люди, по-настоящему жаждущие кого-нибудь уничтожить, осуществляли это человеческими руками, не прибегая к помощи жестоких, дорого берущих за свои услуги богов. Король не рассказывал ему, что именно его терзает; в те дни, что он проводил взаперти в своих покоях, даже Призраку не позволено было находиться рядом с ним. Лишь стеречь снаружи, оберегая его сон. Из-за дверей спальни Короля тянулся густой, тяжёлый запах лечебных благовоний. Но в тот раз он не сумел перебить до конца ещё один аромат — тонкий и лёгкий, практически неуловимый. Призрак не почуял бы его, не обладай он столь тонким нюхом. Король порой подшучивал над ним, сравнивал с ищейкой; для него — за беглую ласку его ладони — Призрак согласен был стать кем угодно. Он сделался бы и сиделкой, самой преданной изо всех; менял бы влажный компресс на лбу своего Короля, держал бы его за горячую руку. Однако Король предпочитал переживать свою слабость в одиночестве, не посвящая в неё даже Призрака. В тот день — в ту ночь — загадочный аромат показался ему прекрасным видением, быть может, обманом органов чувств или следствием плотского голода. С момента вступления в должность личного телохранителя Короля Призрак так и не обзавёлся никем, с кем можно было бы разделить постель; это отчего-то ощущалось предательством, немыслимой низостью, хотя с Королём его не связывало ничего сверх редких диалогов. Призрак и не рассчитывал на то, что это изменится. Если его господин был солнцем, то он — обыкновенное земное существо — не сумел бы удержать это солнце в ладонях, не расплавив себе кожу до самых костей. И всё же запах… тот запах… …что-то мягкое, сладковатое на языке. Так пахнет свободная омега в поре. Откуда бы ей взяться во дворце? В покоях Короля? В тот миг его накрыло вдруг до того пронзительно, нелепо острым чувством, чем-то сродни обиде, на которую он, простой охранник, права не имел… что Призрак моментально устыдился себя самого. Быть может, подумалось ему, Король использует свои недомогания как предлог, как возможность побыть с кем-то особенным, с кем-то, чьё существование он держит в строжайшем секрете. С кем-то, к кому он — этот король-солнце — испытывает запретные, недозволенные правителю чувства. И этот кто-то, по всей видимости, бесконечно далёк от такого как Призрак.

III

— Порой я тебе завидую, — сказал ему Король многие дни после той ночи; они прогуливались по дворцовому саду, совершенно одни, и в этом было что-то особенное, что-то волнующее. Никакого аромата от Короля больше не исходило, лицо не выглядело уставшим и осунувшимся, таким, каким оно было в первую их встречу после того приступа болезни, которая, может, и болезнью-то никакой не была. Он шагал уверенно, полы его мантии разлетались в стороны от этой чёткой, упругой походки. И ещё — он улыбался. Король был единственным человеком, который был способен улыбаться вот так, глядя прямиком на оскал черепа, упрятавший под собой лицо Призрака. — Ты свободен, — тихо добавил Король. Мыслимо ли назвать свободным цепного пса, влюблённого в свою привязь, хотелось ответить Призраку. Но он промолчал, так же, как делал это прежде и как сделал бы вновь. — Знаешь, а ведь ты куда богаче меня, — Король остановился у розового куста, рассеянно тронул кончиками пальцев один из цветков. Призрак подумал, что он был несопоставимо беднее той неизвестной ему омеги. — Ты волен делать что пожелаешь. В любой момент можешь покинуть дворец. Если это сделаю я… — Король с печальной усмешкой покачал головой. — …за каждым моим шагом будут следить тысячи глаз. И вздохнул, развернувшись к нему лицом. — Быть может, ты осуждаешь меня за эти размышления. Извини. Ты единственный, с кем я могу поделиться этим и кто не станет использовать это против меня. Но, вероятно, тебе уже не раз приходило на ум, что они ужасающе нелепы. Мои сетования на золотую клетку. — Вовсе нет, — тихо ответил Призрак. — Птице нужен простор. Король рассмеялся. Призрак не знал, что такого забавного он сказал. Не знал даже, кто потянул его за язык, кто заставил его пробормотать, нарушив свой собственный негласный обет молчания: — Я мог бы помочь вам, сир. — Правда? — Король взглянул на него с любопытством. — С маскировкой, — пояснил Призрак: его предыдущая реплика внезапно показалась ему довольно бесстыдной. — Скоро состоится городская ярмарка. Никто не станет подозревать короля в простом прохожем, прячущем лицо под капюшоном. — А я и не знал, что ты способен произнести так много слов за раз, — Король улыбался, и Призрак заключил, что тот, должно быть, счёл его предложение абсурдным. Он думал так до самого дня ярмарки — но затем его внезапно вызвали в покои Короля, и, отворив тяжёлую дверь, он обнаружил, что Король стоит перед зеркалом, облачённый в неприметный синий плащ. Вовсе не такой выразительный, как его глаза — яркие и взволнованные. — Закрой дверь, — велел ему Король, обернувшись. И, когда Призрак безмолвно повиновался, усмехнулся: — И сними маску. Этот череп будет привлекать внимание. Это был далеко не первый раз, когда Король приказывал ему избавиться от маски; но Призрак по-прежнему ощущал себя без неё голым и уязвимым. Выставленным напоказ. — Надень, — Король указал на тёмную ткань, лежащую на постели; Призрак опознал в ней ещё один плащ. Помедлил. — Передумал? — Король вскинул брови. Дело было не в этом. Одна мысль о том, что этот кусок ткани соприкасался с одеялами, под которыми спал его Король, что ему, этому плащу, было дозволено то, чего сам Призрак был лишён… — Нет, Ваше Величество. Что такого было написано на его обнажённом, предельно откровенном сейчас лице, что Король вдруг посерьёзнел? — Ты и правда не обязан, — сказал он негромко. — Я могу отправиться в город и один. Призрак вообразил себе его в одиночестве там, на этой ярмарке, в гомоне и суете. И решительно покачал головой: — Я иду с вами. Плащ был ему немного короток. По коридорам сновали слуги. Призрак хотел спросить у Короля, как тот намеревается улизнуть из дворца, оставшись незамеченным, но тот ответил раньше, чем Призрак подал бы голос. Показал ему тайный ход, о котором сам Призрак не имел прежде ни малейшего понятия. — В детстве я частенько пользовался им, чтобы тайком пробраться за пределы дворцовых стен, — сообщил ему Король, когда они очутились снаружи, там, где жители дворца уже не могли их увидеть. — Подозреваю, что отец знал о моих проделках, но закрывал на них глаза. Помолчал. Добавил — тише и глуше: — Он любил меня. Даже несмотря на то, что я… Умолк. Встряхнулся. Выдавил улыбку — на этот раз она показалась Призраку вымученной. — Это не так уж и важно. Не будем портить веселье. Мрак подступающей ночи разбавляли городские огни, вопли и пляски, крики и смех. Призрак провёл Короля тёмными пустующими улочками к самому сердцу ярмарки — небольшому рынку, на котором царил весёлый, слегка пьяный хаос. И Король, которого Призрак привык видеть рассудительным и сдержанным, очень спокойным, ринулся в этот хаос с головой. У него не было другого выбора, кроме как поступить точно так же. Сколько пинт пива они приговорили в тот вечер? — Призрак быстро потерял им счёт; его мир, и без того ограничивавшийся Королём, сузился вдруг до сверкающих детским восторгом глаз, до широкой улыбки. До влажно и липко блестящих губ — поцелуй его сейчас, и на вкус он будет точь-в-точь как то яблоко в карамели, которое было в его руке минуты назад. До чего волнующая, до чего запретная мысль. В какой-то момент Короля попытались втянуть в танец, незнакомый Призраку альфа с грубоватыми чертами сжал его запястье, увлёк его в пляску. С головы Короля едва не слетел капюшон. И Призрак — бездумно, на одних только инстинктах — вырвал его из чужих объятий, и притиснул к себе, и задержал ладонь на его затылке, не позволив ткани соскользнуть. Альфа пожал плечами и отвернулся от них. До Призрака запоздало дошло, что это могло выглядеть как попытка заявить права. Как если бы они были вместе. Как если бы он мог претендовать на… …Король прижался к нему неожиданно покорно, с каким-то доверчивым безрассудством, которое Призрак не ожидал обнаружить в нём. Оказался жёстким, твёрдым и горячим на ощупь. Лучше любых фантазий и видений. Его тёплые губы соседствовали с обнажённой шеей Призрака, и, должно быть, Король очень, очень подробно чувствовал, как его сердце сбивается с ритма размеренного биения и как у него перехватывает дыхание. Призраку даже почудилось, что он вновь ощутил тот самый слабый аромат — один его отголосок, лёгкий намёк. Неужели минувшей ночью Король вновь встретился со своей загадочной омегой? Это неожиданно уязвило его — и отрезвило в то же время. Он отпрянул, попятился, опомнившись. Какая наглость — вытворять подобное со своим господином. Король смотрел на него молча, глазами, потемневшими до черноты, и грудь у него часто вздымалась. Руки Призрака ещё помнили, каково это было — прижимать его к себе посреди ярмарочной площади. Как возлюбленного. Как Пару. — Пора возвращаться, — сказал Король хрипло. Призрак не стал спорить. Они не заговаривали друг с другом до самого возвращения во дворец, и Призрак всё гадал, зол ли Король из-за произошедшего на ярмарке. Быть может, следовало извиниться за свою дерзость; однако раньше, чем он успел бы произнести что-либо вслух, Король остановил его в пустующем коридоре и спросил: — Я могу рассчитывать на твоё молчание о случившемся? Призрак кивнул. — Во что бы я ни посвятил тебя, ты сумеешь сохранить это в тайне? — продолжил Король со странной интонацией. Призрак кивнул вновь. — Даже если это окажется чем-то, что заставит тебя разочароваться во мне? В мире не существовало вещей, способных это сделать. — Мой Король, — ответил Призрак глухо и тихо, — я останусь предан вам, что бы ни случилось. Король вздрогнул. Низко надвинутый на лоб капюшон помешал Призраку рассмотреть его глаза, узнать, что за выражение в них сейчас было. Потом Король улыбнулся — Призраку показалось, что через силу. — За какие заслуги, — пробормотал Король еле слышно, — боги одарили меня тобой? Призрак заключил, что тот на него не сердится. Хотя к обсуждению того вечера на ярмарке они больше никогда не возвращались.

IV

Очередное нападение на Короля наградило Призрака длинной кровоточащей раной на левой руке: с каждым разом подосланные к правителю убийцы становились всё безжалостнее, всё нетерпеливее. Призрак о них позаботился. Однако Короля, разбуженного слугами, отчего-то не обрадовал его успех. На нём была одна только тонкая ночная рубашка, поверх которой Король небрежно, явно впопыхах набросил алую мантию. И от этой волнующей, почти непристойной картины Призраку сделалось больнее, чем стало, когда кто-то из нападавших зацепил его кинжалом. — Все вон, — велел Король слугам и придворному лекарю, едва кровотечение было остановлено. Призрак поднялся было тоже — ему следовало вернуться на свой пост, продолжить бдение. Как знать, какие ещё сюрпризы преподнесла бы им эта ночь. Однако Король остановил его сдержанным: — Сядь. Призрак покорно сел. Король приблизился к нему. Призрак воровато отвёл взгляд: ночная рубашка немыслимо подробно повторяла очертания тела, которое он жаждал и которое боготворил. Это было почти даже мучительно. Вероятно, он желал бы его, даже будь Король альфой, сродни ему самому; хотя подобная связь считалась постыдной. — Твоя рука, — Король рассматривал повязку, наложенную лекарем; и ещё — зачем-то — его, Призрака, обнажённую грудь. — Останется шрам. — Это пустяк, — ответил Призрак, — ничего особенного. В конце концов, он и без того был усыпан шрамами — весь, с ног до головы. Было ли тут о чём сожалеть? Король покачал головой. Призраку показалось, что он собирается что-то сказать или, может, сделать — что-то немыслимое, что-то невероятное; быть может, привлечь его к себе или прильнуть к нему, так, как Король сделал тогда, на той ярмарке… — Ступай, — прошелестел Король вместо этого. И, отстранившись, запахнулся в мантию. — Какое-то время тебе следует отдохнуть. Пока что тебя заменит другой человек. — Что? — Призрак вскинулся. — Ваше Величество, это не… — Собираешься оспорить мой приказ? — сурово осведомился Король. На что он так разозлился? — Призрак справился с задачей. Не позволил убийцам пробраться в королевские покои. Быть может, Король ждал от него непогрешимости, безупречности, в которую не укладывалась полученная им рана? Царапина была пустяковой. Призраку уже доводилось сражаться, будучи полумёртвым от боли; он был сильнее и выносливее, чем, очевидно, думал Король. И никогда, ни при каких обстоятельствах не доверил бы его защиту кому-то другому. Кому-то, кто мог быть не готов отдать за него жизнь — Призрак пожертвовал бы собой не раздумывая. Отчего же Король отдал такое распоряжение? Что, если он больше не хотел… — Я подвёл вас? — глухо спросил Призрак. Глаза Короля — две эти чарующие бездны — чуть расширились. — Боги, нет, — отозвался тот взволнованно. — Я лишь не хочу, чтобы ты пострадал вновь. Ты потерял много крови. Призрак уже терял значительно больше. Разве это было важно? — Я здесь, чтобы умереть за вас, когда понадобится, — тихо заметил он. — Эта честь не должна достаться кому-то ещё. Воцарилась оглушительная тишина. Король выглядел потрясённым. Будто не знал, будто умудрился позабыть о том, что их связывало и зачем Призрак изначально прибыл во дворец. Поразительно. Он не мог быть настолько слеп. — Ваше Величество, — Призрак встал на ноги; бесполезная сейчас левая рука повисла вдоль его тела безвольной плетью, — завтра утром я вернусь к своим обязанностям. Нет необходимости так обо мне беспокоиться. Король не ответил. Покидая его спальню, Призрак был мысленно готов к тому, что получит по меньшей мере десять ударов плетью за то, что посмел ослушаться своего господина; но наказания так и не дождался.

V

На исходе лета Король слёг вновь. Стояла страшная жара, и во дворце было чудовищно душно; дурное время для болезни. Если речь в самом деле шла о ней. Однако едва уловимый цветочный аромат, будоражащий его, Призрака, нюх, говорил об обратном. Это было практически невыносимо. Какая-то его часть отзывалась на этот запах, бездумно, инстинктивно, и дышать Призраку было трудно, а в паху пульсировало и тянуло; другая его половина, та, что принадлежала не зверю, а человеку, сходила с ума от ревности, на которую он не имел ни малейшего права. У любого монарха были фавориты; очевидно, его Король — не принадлежащий ему на самом деле — не являлся исключением из этого правила. И всё же Призрак не понимал, к чему была эта ложь. Зачем нужно было выдумывать таинственный недуг. Будь избранник Короля выходцем из низшего сословия, и это, несомненно, вызвало бы неодобрение среди знати; но Король был бетой. Можно было не опасаться из-за возможных бастардов. Призрак не знал ещё, как ошибается. Не знал он и того, что в эту ночь — когда опустевший дворец погрузится в сон — дверь, ведущая в покои Короля, скрипнет, и слабый голос, ничем не напоминающий извечные уверенные интонации правителя, произнесёт: — Призрак. Тело догадалось, что нужно сделать, раньше, чем это понял бы разум. Это был воплощённый порыв, голый инстинкт — шагнуть к нему, босоногому, раздетому до исподнего; придержать, когда Король пошатнулся; позволить прижаться к себе горячей грудью, твёрдыми бёдрами. Всё случилось так быстро, что Призрак не сразу осознал произошедшее. Не сразу почувствовал — тот самый запах. Сейчас острый, почти болезненно чёткий. Исходящий от короля. В просторной спальне, виднеющейся в провале двери, не наблюдалось никакой омеги. Никого, кто мог бы источать этот аромат, призывный и отчаянный, почти умоляющий. Разве что… Боги. — Мой Король, — прошептал Призрак потрясённо. И — торопливо — втолкнул его обратно в покои, захлопнул за обоими дверь. Прижался к ней, ещё судорожно хватаясь за ручку. Глухо лязгнул ударившийся о его бедро меч, упрятанный в ножны. Король смотрел на него молча — глазами, тёмными, как сам мрак. Его ночная рубашка была мокрой от пота; и под ней — Призрак откуда-то знал это наверняка — кожа Короля была раскалённой и чувствительной, очень… …влажной. Там, где всё сжималось и пульсировало от древней как мир жажды. Этого попросту не могло быть. Как мог его Король — воплощённая сила, ожившая насмешливая страсть — быть омегой? Он, широкоплечий, ладно сложенный? Он, не раз дававший Призраку уверенный отпор в бою? — Ты сказал, — губы у Короля дрожали, — что сбережёшь любой мой секрет. Призрак опомнился. И медленно кивнул: — Да, мой господин. — Сказал, что не разочаруешься во мне. — Не разочаруюсь, сир. — Сказал, что… — Король прервался и издал до того измученный, рыдающий звук, что что-то в Призраке дрогнуло и разбилось; а что-то иное — будто назло — отозвалось на этот неясный полустон восторгом и голодом, желанием услышать его вновь. Желанием стать его причиной. — …останешься предан мне. Призрак кивнул во второй раз. Король облизнул губы. До чего же сильно здесь пахло благовониями — очевидно, призванными перебить его запах, скрыть от мира немыслимую правду о его сути. Его ненавидели уже за то, что он оказался бетой — и посмел претендовать на власть; что сделали бы с таким как он, узнай кто-то, что Король на самом деле омега?.. Это была тайна, за которую с лёгкостью можно было расстаться с жизнью. Король готов был вверить её ему. Почему? — Помоги мне, — сдавленно пробормотал Король. Шагнул к нему. Покачнулся. Призрак поймал его в объятия и вздрогнул вместе с ним. — Призрак. Я больше… не могу… переживать это… в одиночку. Проклятье, настоящее искушение — держать за плечи омегу, на которую ты не имеешь никакого права; ярко, остро пахнущую болью и желанием; предлагающую себя. — Мой Король, — сдавленно возразил Призрак, преодолев первый — исступленный — порыв притиснуть его к себе изо всех сил, — это… дурная идея. — Опасаешься… что я понесу? — Король кривовато, изломанно усмехнулся. — Не переживай. Я принял… отвар. Я лишь прошу тебя… дать мне… — его ладонь легла Призраку на грудь, и того прошило волной мурашек. — Твой запах. Твою силу. Твою… верность… мне. Он не сказал о любви, но о ней, несомненно, знал тоже. Мог ли одержимый им альфа отказать ему — такому? Быть может, уже завтра его отправили бы на плаху. Мертвецы хранили секреты лучше живых. Призрак отдал бы жизнь и за меньшее. Узнать это крепкое, это твёрдое тело, определить пределы его выдержки, границы его отзывчивости, истязать и измучить руками и губами, было бы… — Отойдите, мой Король, — тихо произнёс он, и в глазах Короля на мгновение мелькнуло что-то похожее на страдание. Пропавшее, когда Призрак добавил: — Мне нужно избавиться от оружия. Король наблюдал за ним молча. Пальцы у Призрака, обыкновенно не теряющего самообладания даже в самую страшную минуту, немного дрожали. Сердце билось гулко и больно, должно быть, невероятно громко. И всё в нём — в недостойном — отзывалось на цветочный запах Короля, и требовало его, и умоляло… и Призрак знал, что ещё пожалеет об этой своей дерзости, об этой своей слабости. Но разве смел он уйти? Говорили, течки, проведённые в одиночестве, причиняли немыслимую, неописуемую боль. Обманутая природа требовала своё. Его Король — с золотистой кожей, с тёмными кудрями, с синими глазами, с сильным телом — без труда отыскал бы себе кого-то, кто помог бы ему пережить это время. Если бы только это не было столь страшной, столь тщательно охраняемой тайной. Призрак не знал, чем заслужил честь оказаться в неё посвящённым. Прикоснуться к Королю как к возлюбленному. Обладать им. Когда он замер у дверей, обнажённый, избавившийся от меча, от кинжалов, от маски и от одежд, Король уже сидел на краешке кровати. Поманил его к себе усталым движением руки. И, едва Призрак приблизился, тихонько шепнул: — А ты ещё красивее, чем я воображал. Воображал? Мыслимо ли — чтобы, мечась на этих простынях в горячечном бреду, Король думал о нём, о его теле, о его ласках? Призрак опустился на колени перед ним, опустил ладони на жёсткие, неподатливые бёдра. Сжал — и Король отозвался глухим рыданием, судорожным движением навстречу. Совершенно мокрый здесь. Одеяла под ним, должно быть, тоже были… …от силы накрывшего его желания сделалось нечем дышать. Призрак пробрался ладонями под длинную рубашку, выгладил сильные, дрожащие сейчас ноги. Скользнул выше, и выше, задирая ткань, пока не добрался до заветного местечка, в котором Король был влажным и тесным, нетерпеливым, жаждущим. — Такой отзывчивый, мой господин, — сказал ласково. — Джон, — сказал Король, задыхаясь. — Меня зовут Джон. Ради всего святого, обращайся по имени, когда… И застонал — Призрак прижался губами к его твёрдой плоти через тонкую ткань ночной рубашки. Долго же он терзался в одиночестве. Хватило нескольких мгновений для того, чтобы Король — Джон, Джон, что за восхитительное имя — задрожал, и вскинулся, и выгнулся ему навстречу; чтобы окропил рубашку, и без того пропитавшуюся его природной влагой, семенем. Призрак помог ему избавиться от неё, уложил на влажные, пряно и остро пахнущие его желанием и его тоской простыни. Накрыл собой — своей тяжестью, шлейфом своего аромата. Губы у Короля были искусанные и шершавые. Призрак отчего-то представлял их себе мягкими, но реальность оказалась даже лучше его запретных фантазий. Тонкая кожа, истерзанная зубами; шёлково-влажная изнанка рта; торопливые, почти испуганные движения языка. Его Король совершенно не умел целоваться. Выходит, Призрак был у него первым. Какая головокружительная, невероятная честь. Взять его, распалённого, измученного, готового умолять, показать ему, как это может быть сладко — вдвоём, вместе. Сделать ему хорошо. Заставить его излиться вновь, лишь от пальцев, растягивающих податливое, уязвимо-мягкое нутро. Заставить его просить о большем. Вынудить его шептать — заполошно, рвано: — Призрак… Приз… — Саймон, — пробормотал Призрак, вжавшись прохладным лбом в его — раскалённый. От Короля, стискивающего его бёдра коленями, сжимающего его внутри изумительно тугими мышцами, текущего под ним, несло чувственным жаром, которому было под силу свести Призрака с ума. — Когда-то это было моим именем. — Сай…мон, — повторил Король практически исступленно. И беззвучно всхлипнул ему в губы на новом поцелуе. Он быстро обучался этому искусству. — Сделай… что-нибудь… я… …на пределе. О, Призрак тоже держался из последних сил — чтобы не сорваться, не причинить боли, не овладеть им слишком рано, подарив муку вместо наслаждения. Однако теперь, пожалуй, было уже можно: постель под мелко подрагивающими бёдрами Короля была мокрой насквозь. Мокрым оказался и он сам, весь, всё его пульсирующее, жаждущее вязки нутро. Призрак погружался в него медленно, прижимая его к себе. Позволяя Королю царапать ему плечи, шумно, взволнованно и испуганно дышать ему в подбородок. Невыразимо тесный и мягкий там, внутри. Беты не могли быть такими. Не бывали столь красивы, столь притягательны. И как только Призрак не догадался сразу? Не понял, что его сущность, избравшая себе Пару, в самом деле почуяла в Короле… — Сай… — имя, которое знал отныне лишь Король, прервалось болезненным рыданием; сразу же переросшим в стон. — Мне как-то… странно… Призрак качнулся в нём, толкнулся глубже, и Король ахнул, и обвил его шею руками, и стиснул его в себе до звёздочек перед глазами. Под губами Призрака вдруг оказалось его горячее горло, лишённое метки; настоящее искушение — на миг желание погрузить зубы в его кожу, оставить ему несводимый, отчётливый след, честнее и серьёзнее любой свадебной церемонии, сделалось… …Призрак зажмурился, мотнул головой. Поцеловал его в плечо. На языке смешались соль пота и сладость аромата — так пахли розовые кусты в королевском саду. Кто бы мог подумать, что самый прекрасный цветок прячется в тронном зале. — Так… хорошо, — пробормотал Король, сжав его в себе почти что до боли. Призрак коснулся губами его подбородка, вдохнул полной грудью его запах. За такое не жалко было и на плаху. — Мне тоже, — ответил он тихо. — Мне тоже, мой госпо… — Имя, — прервал его Король, часто, загнанно дыша. — Назови… моё… имя. Их взгляды встретились. В глазах Короля, удивительно, чарующе синих, мешались восторг и азарт, нетерпение и смутная злость. И что-то ещё — что-то исступленно-нежное, что-то, чего тот не мог и не должен был испытывать. Не сейчас. Не по отношению к такому как Призрак. — Джон, — беззвучно шепнул он, бессильный перед натиском этого нежданного чувства. И — торопливо, судорожно, жадно — толкнулся в него вновь. — Джонни. Король застонал; и вздрогнул всем телом; и задрожал. Меж их животами сделалось влажно и липко. Влажно было и у него внутри, там, где рос и давил на стенки увеличивающийся узел. Объединяющий их воедино, пускай всего на несколько мучительных и сладких минут. Тянувшихся целую вечность и промелькнувших, как один миг. Призрак лежал на Короле, обнимая его обеими руками, закрывая собой от ночного сквозняка, сменившего жару дня. Король гладил его по волосам и молчал, и это было в равной степени пугающе и приятно. Невозможно. Неправдоподобно. Словно происходило и не с ним. — Не уходи, — попросил Король, когда Призрак отстранился и выскользнул из его тела. — Саймон. Останься. Побудь со мной ещё немного. В мире не существовало иного приказа, которому Призрак последовал бы с таким усердием. — Конечно, — ответил он сипло. — Всё что угодно. Король улыбнулся — своей этой выразительной улыбкой, лишающей Призрака всяческой брони. Сколько ещё раз Призрак брал его, отзывчивого, быстро вспыхивающего? — то лицом к лицу, то усыпая бесчисленными поцелуями его дрожащую спину. Когда всё закончилось, он отнёс Короля в купальню, помог ему вымыться, вычистил из его тела своё семя. У них были бы красивые дети. Это была жуткая, в чём-то даже преступная мысль. Думать о Короле вот так. Как если бы между ними было что-то ещё; что-то, помимо этой тайной, лишённой права на существование связи. Быть может, когда-нибудь… в какой-то другой жизни, далёкой от этой… — …ты будешь весь мой, — сонно пробормотал Король, когда Призрак уложил его в постель. — Я уже весь ваш, — негромко ответил Призрак. И — неожиданно для самого себя — усмехнулся: засыпая, Король сжал его пальцы. Да. Возможно, в иной вселенной, ничуть не похожей на нынешнюю, Призрак, прячущий лицо за маской с черепом, встретит синеглазого, шумного, решительного Джона, Джонни, и тот покажется ему божеством, достойным подношений, правителем, заслуживающим служения. Королём, нуждающимся в личном цепном псе. И между ними уже не будет стоять никаких стен, преград и тайн.