Хор лягушек

Если бы кто-то поинтересовался у Оскара, насколько его привлекает идея просыпаться в шесть утра под лягушачье кваканье сразу с трех сторон, он бы ответил очень красноречивым тяжелым взглядом, желательно такой интенсивности, чтобы у собеседника отпало не только желание задавать такие вопросы, но еще все волосы. Но это была идея Ландо, и он даже ничего не спрашивал, просто как-то одним чудесным днем нашел на барахолке у Алекса какой-то уродливый винтажный будильник в виде лягушки, притащил его в квартиру и неделю заколдовывал. Ландо считал, что это благотворно влияет на его настроение с утра, а еще что их (его) домашним лягушкам так легче представить, что они живут в джунглях со своими собратьями. Оскар в этом списке приоритетов был оскорбительно низко, как и его мнение о том, что лягушкам, скорее всего, вообще без разницы, квакает ли кто-то вокруг или нет. Ландо под боком завозился в жалких попытках скинуть с себя тяжелое тело Оскара. Еще с начала службы их весовые категории очень разделились, потому что физическая форма Пиастри должна была соответствовать регламенту, и он послушно следовал всем тренировкам Аврората, а Ландо в этой жизни следовал только своей непомерной тяге к сладкому и тревожному избеганию всего, что было связано со спортом. Ему нравилось засыпать под тяжестью чужого тела, это каким-то образом помогало ему бороться с нервами и заземляться, а еще благодаря Оскару он не мерз по ночам. — Оск, ты давишь, — он подло пнул Пиастри острым локтем прямо под ребра, — Надо вставать! В ответ Оскар сдавленно охнул и настойчиво прижал худое тело британца к себе еще теснее. В Аврорате учили превозмогать физическую боль ради эффективности, и удовольствие от близости Ландо этим утром было в голове Оскара чем-то достаточно весомым, чтобы терпеть. Тот упрямо заворочался снизу, кое-как выпутал руку из крепкой хватки и из последних сил подтянулся к прикроватной тумбочке, чтобы отлаженным ударом отключить надоедливое кваканье над ухом. — Доброе утро, — аромат Ландо, всегда такой приятный и ненавязчивый, лучше всего ощущался в изгибе его плеча, у шеи, к которой Оскар потянулся губами, сцеловывая очертания неторопливо заживающих укусов, которые он сам там и оставил. — Доброе, — смиренно выдохнул Ландо и обмяк, позволяя зацеловывать собственную шею, — Мне надо в душ, Пиастри! Я нихрена не успею! — Мне кажется, отдел переживет день, если ты не будешь блестеть и сверкать со всех сторон, Пиастри, — у Ландо раньше была извечная привычка звать Оскара по фамилии, когда он был возмущен и хотел высказать претензию. Потом они обручились, фамилия у них стала одинаковая, но привычка так и осталось, Оскар порою не мог сдержаться и передразнивал Ландо в ответ. Едва ли из вредности, хотя и поэтому тоже, но до сих пор, спустя пять лет, ему было до безумия приятно осознавать, что его детская влюбленность, когда-то казавшаяся недосягаемой, теперь стала полностью принадлежать ему. Возможность сделать Ландо своим супругом и присвоить его себе всеми известными в магическом мире способами приносила невероятное счастье. — Придурок, — оскорбление не успело сорваться с губ, как Оскар прильнул к ним в ленивом утреннем поцелуе, Ландо моментально ответил ему, забывая о том, что мгновение назад ему что-то не нравилось. Он послушно выгнулся навстречу, прижался животом к теплой ладони Пиастри и чувственно ахнул, сдаваясь. Даже спустя тысячи видов близости между ними, Ландо никогда не мог насытиться и любил касаться Оскара всегда и везде, он инстинктивно прижимался к нему ближе, льнул к любому даже случайному касанию, как голодная до тактильности домашняя кошка, хотя они были вместе постоянно, но ему было всегда мало, — Ну, Оскар, пожалуйста-пожалуйста… Напоследок поцеловав Ландо в щеку, Пиастри все же отстранился и выпустил британца из своих объятий. Тот выскользнул из них моментально, как только подвернулась возможность, весь красный, растрепанный и запыхавшийся, с блестящими от возбуждения глазами. — Спасибо! — бегло поблагодарил он, неловко прикрывая руками утреннее возбуждение, и торопливо скрылся за дверью ванной. О, Мерлин, Оскар любил его. Даже если по утрам надо было просыпаться под кваканье и на два часа раньше, чем следовало бы. Утренняя рутина Оскара была отлажена до идеала, он знал, сколько занимает утренний душ, чистка зубов, завтрак и все прочее, вплоть до 22 секунд на завязывание шнурков. Что сказать, он ценил свой сон. Ландо же, несмотря на цикличность каждого своего утра, постоянно действовал непредсказуемо и хаотично, одежды у него было раз в пять больше, чем у Оскара, поэтому свои ювелирно подобранные образы он мог собирать часами, а делать это сразу с вечера напрочь отказывался, ведь важна не одежда, а то, с каким настроением он утром проснется, чтобы отразить его через цвета и формы. Оскар знал только одну форму — служебную, которую и надевал каждое утро. Ландо поймал его в коридоре между кухней и гостинной, по пути споткнувшись о пестрый ковер, который когда-то самостоятельно делал несколько месяцев. — Стой-стой, зеленый или голубой? — он все еще был почти голым, только в белье и носках с подтяжками, зато держал в обеих руках по вешалке с шелковыми рубашками: одна нежно-голубого цвета, а вторая темно-зеленая. — А в чем разница? — Ландо возмущенно нахмурился. — Как в чем?! Болотная — серьезная, важная, настраивающая на деловой лад. А аквамариновая более…кокетливая, летящая, так как сегодня пятница, — Оскар сомневался в том, насколько справедливо назвать рубашку «кокетливой», но молча указал на голубую. — Отлично! Стой тут, — британец вновь просиял и исчез в их спальне, по пути бросив вешалку с отбракованной рубашкой на дизайнерский торшер, который сквозь боль и слезы полгода назад привез из Марокко. Тот пошатнулся и жалобно скрипнул, Оскар рефлекторно придержал его рукой за тонкую буковую ножку, чтоб это винтажное чудо не упало и не разбило все утреннее настроение Ландо на тысячи осколков. — А долго мне.? — Я уже! Я уже! — и не соврал, Ландо снова возник в коридоре спустя секунду, с накинутой на плечи рубашкой, небрежно застегнутой на две пуговицы, с какой-то брошкой в зубах и сразу же накинул Оскару на шею галстук. Тоже голубой. Мастерски завязал его в безупречный узел, по пути заботливо расправляя воротник, разгладил несуществующие складки, и закрепил брошку поверх узла. Тоже голубую. Она оказалась неброской, выполненной в каких-то природных мотивах, очень декоративной и аккуратной, скорее ненавязчиво дополняющей образ, чем кричащей, — Бинго! — И что это? — Теперь мы сочетаемся! — Ландо ярко улыбнулся, сверкая ровным рядом своих белоснежных зубов, которыми так гордился, — Чтобы выглядеть, как пара. — Детка, мы и есть пара, — он поднял правую руку, демонстрируя тонкий ободок кольца на безымянном пальце, — и, я думаю, это ни для кого не новость. Взгляд Ландо смягчился при виде символа их союза, и он слегка поплыл. — Ну…это другое, Оск, понимаешь? Это не громкое заявление, а…тихий комментарий. Очень скромный. — Это голубой галстук на моем тотал-блэк костюме, — в ответ британец гордо кивнул, ничем не смущенный. Он вновь умчался в спальню и загремел шкафчиками своего трюмо. Вообще, изначально оно было общим, но скромное количество украшений Оскара в какой-то момент переехало на прикроватную тумбочку и нашло свое пристанище на огромной створке ракушки, которую Ландо притащил из их поездки в Паццуоли прошлым летом. Теперь трюмо полностью принадлежало британцу, потому что даже простых очков у него оказалось на три ящика, и каждый раз количество его аксессуаров увеличивалось. Оскар неторопливо разбирался с завтраком, ограниченным парой сытных тостов и яичницей, он не особо любил утренние приемы пищи, но старался пересиливать себя хотя бы ради своего здоровья. Вот у Ландо вообще таких проблем не возникало, он способен был есть везде и всегда, если еда подходила под его требования. Когда дело доходило до сладкого, то он мог потреблять его даже во сне. — У тебя же живот будет болеть, — Ландо воровато обернулся, будто его поймали на каком-то мелком преступлении, его глаза комично распахнулись, но он не перестал жевать свой шоколадный батончик. — Отвали, мне надо проснуться! — А ты не думал, ну…давать нам высыпаться.? — беззлобно поинтересовался Оскар, неторопливо потягивая свой эспрессо. Ручка кофейной чашки была слишком узкой для его ладоней, и приходилось держать ее пальцами, обжигаясь, но Ландо был очень категоричен относительно посуды, так что выбора не было. Вся их коллекция состояла из венгерских сервизов и парочки подарочных наборов от Джорджа. Наверное, это какой-то британский бзик… — Ты хочешь, чтобы весь Департамент считал, что у тебя некрасивый дурно пахнущий муж, не способный на укладку? — Оскар вскинул тонкую бровь. — Ландо, ты буквально украшение коллектива. Надень разные носки и простую базовую рубашку, и ты уже будешь симпатичнее большей части клерков там. — Ты говоришь так, потому что любишь меня! Ты предвзят! — ну, на это Оскару действительно было нечего сказать, вся его аргументация перекрывалась бы в голове Ландо его любовью. Безусловной, что важно, будто когда он влюбился в британца, тот хотя бы знал слово «укладка», — Лучше завяжи мне бант, а то у меня руки в шоколаде. Оскар послушно оставил свою чашку на миниатюрном фарфоровом блюдце, и аккуратно разгладил две широкие ленты на груди Ландо. Ни для кого не было секретом, что он обожал модничать, даже во времена школы, скованный строгим дресс-кодом, он находил способы как-то выделиться. В Департаменте же он расцвел всеми красками, в прямом смысле, в его гардеробе не было ни одной черной вещи, он избегал этого цвета с таким упорством, будто он лично его когда-то оскорбил. И, почему-то, проникся особой любовью к иррационально огромным бантам, уже в каждом ателье в пешей близости от их квартиры знали, что Ландо затребует к очередному своему заказу этот потешный бант. Если не на шею, то на рукава, в общем, без надежды на нормальность. — Все. — напоследок расправив ушки банта, Оскар по-хозяйски уложил ладони на узкие бедра и коротко коснулся губ британца. — Спасибо, малыш, — Ландо нежно улыбнулся, подставляя лицо под поцелуи. — Жасмин? — у его шеи улавливался тонкий цветочный аромат, ненавязчивый и тихий. — О, ты заметил! Да, мне Джорджи привез из командировки во Францию, там еще какие-то ноты были, но я забыл… — Ландо резко сделал шаг назад и вложил в ладонь Оскара фантик от батончика, — Не отвлекай меня, мне еще надо найти то колечко с перидотом и попрощаться с малышами, а то скоро выходим. «Малышами» Ландо звал их (его) тропических лягушек. Он начал заводить их как только они закончили ремонт, и за пару лет накопилось уже пять штук, а их террариум занимал половину зимнего сада на ранее еще просторном балконе. Лягушки вряд ли нуждались в общении и вообще во внимании к себе, кроме кормежки, но Ландо любил их до беспамятства, считал, что у каждой есть характер и всегда прощался и здоровался с ними. И Оскара заставлял, это было довольно мучительно. Оскар окончил свой завтрак в гордом одиночестве, даже не особенно торопясь, потому что Ландо мог развлекаться со своими лягушками бесконечно долго. Они пересеклись уже в прихожей, где Оскар аккуратно поправлял челку и лацканы черного классического пальто в пол, а британец вел неравный бой со шнурками на своих кожаных дерби. В конце концов Пиастри тихо выдохнул и опустился на одно колено, чтобы помочь ему. — О. О! Спасибо, Осси, — в благодарность Ландо обхватил его лицо ладонями и ласково поцеловал в уголок губ. — Твое неумение завязывать шнурки в 25 лет меня местами смущает. — Ну, это не смущало тебя, когда ты влюбился в меня! — Конечно, тебе же было пятнадцать… — Ландо смерил его удивительно тяжелым для себя взглядом, — Молчу-молчу… — Вот именно. А то я даже пытаться не буду и ты, как мой муж, будешь обречен завязывать мне шнурки до конца моих дней! — О, так ты пытался… — они синхронно поднялись на ноги, и британец мстительно толкнул его бедром, прежде чем отвернуться к шкафу. Кольца на его пальцах бренчали, пока он доставал с вешалки свое винтажное твидовое пальто с дизайнерским запахом светло-бежевого цвета, в тон брюкам. Оскар невольно засмотрелся на накладные запонки на манжетах Ландо, те были точь в точь похожи на его брошь. Очевидно, это были парные аксессуары, а британец даже не указал на такую очаровательную маленькую деталь. В этом был весь он: громкий со стороны, но с удивительным умением любить очень тихо, в крошечных деталях, со своей особой неброской заботой. — Ты великолепен, Лан, — тот оторвался от широкого пояса пальто на своей талии и взглянул на Оскара. — Правда? Я сомневался насчет этого образа, он какой-то слишком обычный, но если ты так говоришь, я поверю! Не то, чтобы речь шла о одежде, но Оскар не будет вдаваться в подробности, иначе они действительно не дойдут до работы. Ландо схватил с полки у входной двери свои ключи, где брелоков было больше, чем самих ключей, и не глядя взял узкую ладонь Пиастри в свою собственную, переплетая их пальцы. Они покидали границы своей уютной квартиры, которая за последние годы стала им настоящим домом, и Оскар не чувствовал и грамма раздражения за ранний подъем и все странные привычки Ландо, он просто любил его, наверное, и это сглаживало все углы.