Шум

Пропала женщина. Об этом сообщила соседка, которая заметила, что дверь в квартиру 47 приоткрыта уже третий день. В полицию позвонили только на третий, потому что в доме было тихо, а тишина не кажется срочной. Инспектор приехал через сорок минут. В подъезде пахло старой краской и сухим воздухом. Лифт не работал, он не работал здесь уже полгода, и жильцы привыкли ходить пешком. Инспектор поднялся на четвертый этаж. Дверь действительно была приоткрыта. Не взломана, не выбита, а именно приоткрыта ровно настолько, чтобы в щель пролезла ладонь. Он толкнул дверь. Та открылась без звука. Внутри было чисто. Не стерильно, не прибрано специально, а просто чисто. На кухонном столе стояла чашка с остывшим чаем. Над чашкой висел пар, нет, не пар, Инспектор присмотрелся. Это была пыль. Тончайший слой пыли, которая осела на неподвижный воздух, и теперь над чашкой висело что-то вроде маленького, неподвижного облака. Он прошел в комнату. Телевизор выключен. Шторы задернуты. На подоконнике фикус в горшке. Листья пожелтели, но не опали. Пожелтели и замерли. Инспектор остановился посередине комнаты. Ему показалось, что здесь слишком тихо. Даже для пустой квартиры. Обычно в пустых квартирах что то гудит: холодильник, трубы, соседи за стеной, уличный шум, пробивающийся сквозь окна. Здесь не было ничего. Тишина стояла такая плотная, что он слышал, как кровь движется в сосудах у виска. Он прошел в коридор. Ванная — пусто, дверь открыта. Спальня — кровать застелена, подушка без вмятин. Последняя комната. Кладовая. Дверь в кладовую была закрыта. Не заперта, просто прикрыта. Инспектор потянул ручку. Дверь открылась легко. В кладовой было темно. Он достал фонарик. Луч выхватил стеллажи с банками, старый пылесос, коробки. И стул. Стул стоял ровно посередине комнаты. Лицом к стене. Сиденье было слегка продавлено, будто на нем только что сидели. Инспектор подошел ближе. Обогнул стул, посветил на стену. Стена была пуста. Старые обои в цветочек, пятно сырости в углу, трещина, идущая от пола к потолку. Ничего. Он повернулся, чтобы уйти, и в луче фонаря что-то мелькнуло. Он резко обернулся. Никого. Стул. Стена. Трещина. Он задержал луч на трещине дольше, чем нужно. Трещина была старая, глубокая. В одном месте она расширялась в маленькую дырочку, и в этой дырочке было черно. Не тень, не пустота за обоями, черно. Такая чернота, которая не пропускает свет. Инспектор направил фонарик прямо в дырочку. Свет вошел в нее и не вернулся. Он посветил на стену рядом - свет лег как обычно. Снова на дырочку - и луч обрывался, падал в ничто. Он простоял так минуту. Может, две. Смотрел на черноту. Чернота смотрела в ответ. - Есть кто? - спросил он. Голос прозвучал глухо, как в вате. Тишина. Он тряхнул головой, вышел из кладовой, закрыл дверь. Постоял в коридоре. Вытер лоб, пот выступил, хотя в квартире было прохладно. Он вызвал понятых, криминалиста, участкового. Пока ждал, обошел квартиру еще раз. Ничего. Никаких следов борьбы, никакой крови, ничего сломанного. Женщина просто исчезла. Как будто ее не было. Участковый пришел первый. Звали его Джеральд. Он был молодой, розовощекий, говорил громко. - Так, ну что тут у нас? Пропажа? Может, к любовнику ушла? - Посмотри в кладовой, - сказал Инспектор. Джеральд открыл дверь, заглянул. - Стул какой-то. И стена. - Он повернулся к Инспектору. - А что смотреть? - Трещину. Там чернота. Джеральд посветил своим фонариком, дешевым, китайским, который давал больше бликов, чем света. - Ну трещина. Старая. Обои отошли. - Он сунул палец в дырочку. - Гипс. Обычный гипс. - Вытащил палец, стряхнул белую пыльцу. - Тут ремонт нужен, а не криминалистика. Инспектор подошел. Посветил. Трещина была. Дырочка была. Но черноты не было. Сквозь дырочку просвечивала серая штукатурка. Он перевел взгляд на стул. Продавленное сиденье. - Сними отпечатки, - сказал он. - И с сиденья, и с дверных ручек, и с чашки на кухне. - Вы думаете, она не сама ушла? Инспектор не ответил. Криминалист приехал через час. Снял отпечатки. На стуле были отпечатки — женские, принадлежащие пропавшей. На дверных ручках только ее. На чашке только ее. Женщина сидела на этом стуле. Сама. Потом встала. Потом исчезла. Инспектор стоял на лестничной клетке, смотрел на дверь. Соседка, та самая, которая вызвала полицию, вышла на площадку. Ей было лет семьдесят, в руках она держала кружку и тряслась так, что чай плескался через край. - Я же говорила, - сказала она. - Три дня дверь открыта. А она аккуратная была. Всегда закрывала. - Вы слышали что нибудь? В день, когда она пропала? Соседка задумалась. - Нет. Тишина была. - Она посмотрела на дверь квартиры 47, потом перевела взгляд на Инспектора. - Знаете, я даже подумала тогда как хорошо, что тихо. Наконец-то. А теперь… - Что теперь? - А теперь я боюсь тишины. - Она поставила кружку на пол, вытерла руки о фартук. - Вчера вечером у меня в квартире стало тихо. Совсем. Даже холодильник перестал гудеть. Я подошла к нему: он работает, морозит, а звука нет. Как будто кто-то выключил звук. Я испугалась, вышла на лестницу. А там… там тоже тихо. Соседи сверху обычно шумят, телевизор у них громко работает. А тут ничего. - Может, отключили что-то? - Вы не понимаете. - Она приблизилась, говорила почти шепотом. - Тишина была не в приборах. Она была в воздухе. Я вышла на улицу, а там машин нет. Вообще нет. И людей нет. Я прошла до магазина — ни одной машины, ни одного человека. И собаки не лаяли. Я купила хлеб, вернулась. И только когда закрыла дверь… услышала, как залаяла собака. Как проехала машина. Как загудел холодильник. — Она сжала его руку. Когти впились в запястье. На двадцать минут мир исчез. Или я исчезла. Я не знаю. Но я боюсь, что это повторится. И я не вернусь. Инспектор аккуратно освободил руку. - Вы уверены, что не заснули?.. - Я не спала! - голос соседки стал резким. - Я стояла на улице! На солнце! И там никого не было! Она подняла кружку, зашла в квартиру. Перед тем как закрыть дверь, обернулась. - Эта женщина из 47-й, она ведь не ушла? Она… исчезла. Да? Инспектор не ответил. Дверь закрылась. Он спустился на улицу. Сел в машину, завел двигатель. Включил радио: поп-музыка, диктор что то весело говорил. Шум. Обычный, человеческий, раздражающий шум. Он сделал погромче. Потом выключил. Посидел в тишине. Прислушался к себе. Сердце билось ровно. Дыхание спокойное. В ушах легкий звон, который появляется, когда вокруг слишком тихо. Он подумал о соседке. О ее рассказе про двадцать минут пустого мира. О черноте в трещине, которая потом исчезла. О стуле, стоящем лицом к стене. Он подумал о том, что не помнит лица пропавшей женщины. Он видел ее фото в документах обычное лицо, пятьдесят с чем-то лет, короткая стрижка. И сейчас он не мог его вспомнить. Ни черт, ни цвета глаз, ни выражения. Только стул. Только тишину. Он завел машину, выехал со двора. В зеркале заднего вида мелькнул подъезд, окна квартиры 47. Ему показалось, или на секунду в окне мелькнула тень? Он моргнул. Окно было пустым. Шторы задернуты. Он нажал на газ, выехал на проспект, смешался с потоком машин. Радио орало. Сигналил кто-то сзади. Обычный городской шум. Живой. Но всю дорогу до участка он чувствовал, что в машине с ним кто-то есть. Невидимый. Неслышимый. Сидящий на заднем сиденье. Лицом к нему. Или - лицом к стене. Он не оборачивался. Когда он вышел из машины, на сиденье никого не было. Но ему показалось, что в салоне стало чуть тише, чем снаружи. Как будто машина впитала в себя немного тишины и держала ее, никуда не выпуская. Он захлопнул дверь, пошел в участок, не оглядываясь. А машина осталась стоять на парковке. С закрытыми окнами. С пустым задним сиденьем. И тишиной внутри.