Окна на запад

Через две недели Петербург окончательно утонул в весне. Город потемнел от воды, дожди шли почти каждый день — короткие, холодные, с ветром с Невы, и старые здания семинарии по утрам пахли сыростью, мокрым камнем и кофе, который братья варили в общей кухне до подъёма. Анри вернулся из Кронштадта другим, не внешне, нет — этого никто бы не заметил: он так же приходил первым на утренние молитвы, так же ровно отвечал на лекциях, так же спокойно служил в капелле, но внутри поселилось странное ощущение сдвига. Будто в комнате его души приоткрыли окно и теперь всё время чувствовался воздух. Иногда это было почти приятно, иногда — невыносимо. Он думал об Анне постоянно, не специально, хуже — невольно. Память цеплялась за мелочи: её голос в автобусе, свет на волосах, тонкие пальцы на чашке с кофе, запах дома у моря. Иногда он вдруг вспоминал, как она смеялась, запрокидывая голову, и тогда внутри делалось одновременно тепло и страшно, особенно страшно, потому что ничего не произошло и это мучило сильнее всего. Если бы между ними случилось хоть что-то дурное — прикосновение, поцелуй, откровенный флирт, — он мог бы назвать это искушением, исповедовать, отсечь, пережить, но ничего такого не было, они просто говорили. И именно поэтому он не знал, что делать с этим чувством. Вечерами он выходил в маленький внутренний двор семинарии, садился на мокрую скамью под старой липой и слушал, как шумит город за стеной. Петербург весной был похож на человека после тяжёлой болезни — бледный, уставший, но уже живой. По каналам шла тёмная вода, трамваи звенели в сумерках, люди снимали шарфы, щурились на солнце. И всё вокруг почему-то напоминало ему о Кронштадте. Однажды отец Бенуа, преподававший литургику, остановил его после занятий. — Ты рассеян. Анри поднял взгляд. — Простите. — Это не упрёк. Это наблюдение. — Священник смотрел внимательно, почти мягко. — Ты боишься рукоположения? Анри хотел ответить привычное «нет», но вместо этого сказал: — Я боюсь ошибиться. Отец Бенуа помолчал. — Ошибиться можно в выборе вина к ужину. Призвание — не экзамен, оно либо есть, либо нет. — А если ты понял что-то слишком поздно? — Например? Анри опустил глаза. — Не знаю. Священник вздохнул. — Анри, люди идут к Богу разными дорогами. Некоторые — через одиночество. Некоторые — через любовь. Не пытайся заранее угадать, какой путь правильный. Это не твоя работа. После этих слов стало только хуже, потому что впервые кто-то произнёс это вслух. Любовь. Нет, конечно, нет, он не любил её, он видел Анну один раз, но тогда почему каждое утро первым делом вспоминал её лицо? Почему ловил себя на мысли, что ищет похожие волосы в толпе метро? Почему однажды едва не вышел на станции раньше только потому, что ему показалось — на платформе стоит она? Глупость, опасная, взрослая, унизительная глупость. В воскресенье он служил в храме Лурдской Божьей Матери. Народу было много — середина апреля, солнце наконец вышло после нескольких дождливых дней, и люди тянулись в церковь как к свету. В воздухе пахло воском, мокрой одеждой и ладаном. Анри читал второе чтение, голос звучал ровно, привычно. Он смотрел поверх голов — как учили, не задерживаясь взглядом ни на ком. И вдруг замолчал на долю секунды: она стояла почти у самой колонны, ближе к задним рядам. Анна. Серое пальто, светлый шарф, волосы собраны кое-как. Он узнал её мгновенно — раньше, чем успел понять, почему она здесь. Сердце ударило так резко, что стало больно. Анна тоже его увидела, он понял это сразу: её лицо изменилось едва заметно — будто кто-то внезапно зажёг внутри свет. Но она не улыбнулась, только замерла. Анри заставил себя продолжить чтение. Слова расплывались, он почти не помнил мессу после этого, только ощущение её присутствия: как будто всё пространство храма теперь было наполнено ею. Когда служба закончилась, люди медленно двинулись к выходу. Анри помогал у алтаря, отвечал прихожанам, выслушивал какие-то вопросы о расписании Страстной недели, но взгляд всё время искал её в толпе и не находил. Он уже решил, что она ушла, когда увидел её во дворе храма. Анна стояла у ограды и смотрела на мокрые после дождя деревья. Словно ждала или не решалась уйти. Анри подошёл медленно, слишком медленно для человека, который две недели убеждал себя, что всё это ничего не значит. Она услышала шаги и обернулась, несколько секунд они просто смотрели друг на друга, потом Анна тихо сказала: — Здравствуйте, отец почти-священник. Он невольно улыбнулся и сразу почувствовал, как внутри всё болезненно теплеет. — Здравствуйте, Анна. — Не знала, что вы служите здесь. — Я не служу. Пока только помогаю. Она кивнула, ветер трепал выбившиеся пряди её волос, Петербург вокруг шумел весной — трамваями, водой, голосами, солнечным светом на мокрой мостовой. — А вы… как здесь оказались? — спросил он. — Приехала к подруге на пару дней. Она живёт на Васильевском. Утром проходила мимо храма… и решила зайти. Она сказала это спокойно, слишком спокойно, и именно поэтому он понял — это неправда. Она искала его. Эта мысль ударила неожиданно сильно. Анна опустила глаза и вдруг тихо засмеялась: — Это очень неловко, да? — Что именно? — То, что я сейчас стою тут и чувствую себя героиней плохого романа. — Почему плохого? Она посмотрела на него внимательно. — Потому что хорошие романы обычно заканчиваются раньше, чем всё становится сложным. Он не нашёлся с ответом. Между ними повисла тишина — не тяжёлая, а странно живая. Анри вдруг понял, что ему просто хорошо рядом с ней. Не спокойно, нет, именно хорошо. Так хорошо, как давно уже не было. Это осознание испугало его почти физически, Анна поправила шарф, её пальцы дрогнули от холода. Или волнения. — Вы замёрзли, — сказал он тихо. — Немного. Он хотел предложить ей кофе, спросить, как она добралась, сказать, что всё это время думал о ней. Вместо этого произнёс: — Вам до метро? Она улыбнулась едва заметно, будто услышала всё, что он не сказал. — Да. Они пошли вместе вдоль ограды храма, медленно, слишком медленно для случайных знакомых. Иногда их руки почти соприкасались, и каждый раз у Анри перехватывало дыхание. У перехода Анна остановилась, солнце снова вышло из-за облаков, и свет лёг ей на лицо — совсем как тогда, в автобусе. — Я рада, что встретила вас снова, — сказала она вдруг. Прямо, без уловок и ложного кокетства, как человек, который привык отвечать за свои слова. И в этот момент весна внутри него наконец стала настоящей. Они дошли до метро медленно, разговаривая о какой-то ерунде — о погоде, о городе, о том, как Петербург весной пахнет водой сильнее Кронштадта. Анна рассказывала про книжный на Васильевском, куда собиралась зайти, про подругу, которая вечно забывает зонты в кафе. Анри слушал и всё время ловил себя на странном ощущении: ему просто хорошо идти рядом. Небеса не разверзлись, кара Господня не опустилась на его голову, и от этого становилось страшнее. Потому что чувство это было удивительно похоже на счастье. У входа в метро они остановились, люди обтекали их со всех сторон, ветер гонял по ступеням мелкий мусор и прошлогодние листья. — Спасибо за прогулку, — сказала Анна. — Вам спасибо. Она улыбнулась. Потом вдруг нахмурилась, будто вспомнила что-то важное. — Я, наверное, выгляжу странно. — Почему? — Потому что пришла в храм только потому, что надеялась вас увидеть. Сказала — и тут же отвела взгляд, раздосадовано на саму себя. Анри почувствовал, как сердце пропустило удар, но внешне почти не изменился, только крепче сжал руку в кулак. — И… вы увидели, — сказал он тихо. Анна коротко рассмеялась. — Да. Неловко вышло. Он хотел сказать: «Нет. Для меня тоже.» Но не смог, потому что тогда всё стало бы слишком настоящим. Вместо этого спросил: — Вы скоро уезжаете обратно? — Завтра утром. И внутри у него вдруг стало пусто, так резко и неожиданно, что он даже растерялся. Анна заметила это, и, кажется, тоже испугалась. Поэтому сразу шагнула назад: — Ну… доброй недели, отец почти-священник. — Анна… Она подняла глаза, и он замолчал. Недосказанность повисла между ними вязкой патокой; он хотел попросить ее остаться, но не мог, не имел права хотеть увидеть её снова так сильно, как хотел сейчас. Потому только сказал: — Берегите себя. Анна кивнула, очень серьёзно, а потом ушла вниз по ступеням метро — и он стоял наверху, пока её светлая макушка не исчезла в толпе окончательно. И только тогда понял, что всё это время смотрел ей вслед так, будто уже скучал.