Окна на запад

Она шла домой пешком, медленно, небольшой чемодан постукивал колёсами по мокрому асфальту, волосы липли к щекам от сырости, но Анна почти не замечала этого. Внутри было странное оцепенение — не радость после поездки, не усталость, а какое-то непрерывное внутреннее движение, будто мысли всё время ходили по кругу и никак не могли остановиться. Она увидела его снова, эта фраза звучала в голове так тихо и так страшно, словно речь шла о чём-то, чего не должно было случиться. Когда зелёная дверь её дома наконец скрипнула, впуская её внутрь, Анна замерла на пороге. Дома пахло деревом, морем и засохшей лавандой, всё было на своих местах: кружка у раковины, книги на подоконнике, старый плед на диване, недовольный кот, возникший из темноты и тут же начавший тереться о ноги. И всё равно что-то изменилось. Она поставила чайник, сняла пальто, включила радио, из колонок заиграла какая-то старая песня Keane, мягкая, тоскливая, и Анна вдруг села прямо на пол возле кухни, закрыла лицо руками и тихо рассмеялась. — Господи, — сказала она в пустоту дома. — Да что со мной такое. Ответа, разумеется, не было, только шумели чайник и сердце. Весь день она пыталась заниматься обычными делами, разбирала книги в библиотеке, помогла пожилой соседке донести пакеты, купила хлеб, пересадила цветы на подоконнике. Даже встретилась вечером с Лидой из пекарни — та полчаса рассказывала про нового мужчину и жаловалась на цены на масло. Анна кивала, смеялась где нужно, пила кофе и всё время думала о нём; это было почти унизительно. Ей двадцать семь, она взрослая женщина, а не девочка, которая влюбилась в священника после пары разговоров и теперь смотрит в потолок по ночам. Да и что она вообще о нём знает? Только имя. Возраст — примерно. То, как он улыбается, то, как смотрит — внимательно, будто человек для него важен полностью, а не частями. И ещё — его голос. Господи, этот голос, она ловила себя на том, что вспоминает отдельные интонации почти физически. Анна никогда раньше не думала о священниках как о мужчинах, они существовали где-то отдельно — как врачи, монахи или моряки дальнего плавания. Люди с другой жизнью, не совсем принадлежащие миру, но Анри… Анри был слишком живым и вот что пугало её сильнее всего; не красивым, не загадочным, просто живым. Он смущался, отводил взгляд, смеялся тихо и будто немного виновато, нервно сжимал пальцы, когда волновался. И рядом с ним исчезало это вечное ощущение одиночества, к которому Анна давно привыкла как к погоде. Она открыла окно, с улицы пахнуло морем; весна медленно входила в город — влажная, ветреная, светлая. На соседнем участке кто-то чинил лодку, гремело железо, радио играло что-то старое и тягучее. Анна вдруг подумала: интересно, он сейчас тоже проснулся? И от этой мысли стало так тепло, что она испугалась. Нет. Нет-нет. Так нельзя. Она подошла к раковине, резко включила воду. Священник. Почти священник. Человек, которого через несколько недель рукоположат. Человек, посвятивший жизнь Богу. А она что делает? Ходит по улицам Петербурга в надежде увидеть его, вспоминает его руки, думает о том, как рядом с ним спокойно? Это было неправильно и она это понимала. Анна никогда не считала себя особенно религиозной, но сейчас чувство вины поселилось внутри неожиданно глубоко. Будто она вторглась туда, куда ей нельзя. Будто одним своим присутствием может разрушить что-то важное в чужой жизни. Вечером она всё-таки пошла к заливу. Когда становилось слишком тяжело думать, Анна всегда шла к воде. В Кронштадте вообще почти все так делали: море принимало любые мысли — даже самые постыдные. На набережной было пусто, только ветер гонял песок по камням да редкие чайки сидели на мокрых сваях. Анна села на холодный парапет, кутаясь в пальто, небо медленно темнело, на горизонте горели корабельные огни. Она закрыла глаза и вдруг совершенно ясно увидела его. Не в храме даже, в автобусе. Солнечный свет на лице, тёмное пальто, внимательный взгляд. То, как он сказал: «Некоторые идут к Богу через любовь.» Нет, это она уже сама додумала. Анна тихо застонала и уткнулась лбом в ладони. — Какой кошмар. Ей хотелось рассказать кому-нибудь. Лиде, родителям, хоть кому-нибудь. Но стоило представить это вслух, как становилось невозможно. «Мне кажется, я влюбляюсь в католического семинариста.» Безумие, самое настоящее безумие. И всё же внутри, под страхом, под виной, под здравым смыслом, жило другое чувство. Тихое, светлое, почти счастливое. Потому что впервые за очень долгое время кто-то посмотрел на неё так, будто она — не случайный человек в толпе. А потом она вспомнила, как Анри смотрел ей вслед у метро. И поняла страшную вещь: он тоже борется. Эта мысль должна была её остановить. Вместо этого она сделала всё только хуже, потому что теперь между ними появилась не просто симпатия, общая тайна, и от неё уже невозможно было спрятаться.

***

Анри всё чаще просыпался раньше звонка будильник, рывком, просто сон вдруг заканчивался — резко, как оборванная нить, — и он открывал глаза в серую предрассветную тишину семинарии, ещё несколько секунд не понимая, где находится. Потом приходило утро, холод комнаты, свет фонаря за окном, тонкий силуэт распятия на стене. И вместе с этим — память о ней. Это стало происходить почти сразу после Кронштадта, но теперь приобрело пугающую регулярность. Анна появлялась в мыслях раньше молитвы, привычных утренних формул, самого сознательного усилия проснуться. Иногда это был просто образ: светлые волосы на солнце, тонкие пальцы на чашке, улыбка, возникающая чуть раньше смеха, иногда — голос, ощущение, то странное внутреннее тепло, которое он испытал рядом с ней и которое теперь вспоминалось телом, почти физически. Анри сел на кровати и провёл ладонями по лицу. За стеной кто-то уже ходил по коридору — тихо, чтобы не разбудить остальных, где-то хлопнула дверь, внизу зашумела вода в старых трубах. Обычное утро, обычная жизнь. Только он сам больше не ощущал себя прежним. Он встал, накинул свитер и подошёл к окну: во внутреннем дворе семинарии лежал мокрый снег. Весна в Петербурге всегда выглядела усталой — будто город слишком долго был холодным и теперь не верил собственному теплу. Деревья стояли чёрные, сырые, в лужах дрожал жёлтый свет фонарей. Он видел свое отражение в стекле — осунувшийся, бледный, с растяпанными русыми волосами, мелкой сеткой морщин, уже дававших о себе знать. Хорошее лицо для священника. Анри быстро оделся и спустился в часовню раньше остальных. Здесь всегда было легче дышать: тишина, свечи, слабый запах ладана, въевшийся в старое дерево. Он опустился на колени. — Ave Maria, gratia plena… Слова шли привычно, но мысли распадались. Он видел не Богоматерь, а Анну у ограды храма, под весенним солнцем, говорящую: «Я рада, что встретила вас снова.» Анри резко сжал пальцы. Господи. Это становилось опасно и вовсе не потому, что в нём было желание — как раз наоборот, его почти не было. Всё происходящее пугало совсем другим. Нежностью, вот что мучило сильнее всего. Если бы его тянуло к ней только телесно, всё было бы проще, это можно было бы назвать искушением, слабостью, обычной человеческой природой. Но рядом с Анной ему хотелось не обладать, хотелось быть. Слышать, смотреть, жить рядом в самых простых вещах: идти по улице, пить кофе, молчать. Эта мысль была почти невыносимой. Потому что слишком походила на любовь, а любовь не входила в его планы. После молитвы он долго сидел неподвижно, пока часовня постепенно наполнялась людьми. Кто-то кивнул ему, кто-то поздоровался, Анри отвечал автоматически. Он начал замечать, что всё чаще существует будто вполсилы, тело здесь, мысли — где-то у моря. Анри понимал: он скучает. Не по Кронштадту, не по морю — по человеку. Эта мысль ударила так сильно, что он прикрыл глаза. Глупость, он уже взрослый человек, не мальчик, впервые столкнувшийся с симпатией, не романтический студент. Через несколько недель он должен принять сан, его жизнь почти определена. И всё же внутри всё чаще поднималось страшное чувство: а если он идёт не туда? В тот день после лекций он отправился в библиотеку — готовить материалы к экзамену по догматике. За окном шёл дождь, редкий и холодный. В читальном зале пахло пылью, бумагой и старым клеем. Анри открыл книгу, прочитал пару страниц и поймал себя на том, что снова думает о том, как Анна смеётся. Отложил книгу, потёр глаза. — Проблемы с богословием? — спросил кто-то рядом. Это был Лукас — его однокурсник, высокий худой поляк с вечной полуулыбкой. Анри качнул головой: — Нет. — Тогда с чем? — Ни с чем. Лукас сел напротив, внимательно посмотрел на него. — Ты выглядишь так, будто впервые в жизни хочешь сделать что-то неправильное. Анри невольно усмехнулся. — А ты, конечно, эксперт. — Я поляк. Мы рождаемся виноватыми. Анри тихо рассмеялся — впервые за несколько дней по-настоящему. Лукас помолчал, потом осторожно спросил: — Женщина? Сердце сжалось мгновенно. Анри поднял взгляд слишком резко, и этим выдал себя окончательно. — Господи, — выдохнул Лукас почти восхищённо. — Всё-таки женщина. — Тише. — Ты влюбился? — Нет. Слишком быстро. Лукас усмехнулся ещё шире. — Тогда всё совсем плохо. Анри закрыл книгу. Некоторое время они сидели молча, дождь тихо бился в окна. — Я просто встретил человека, — сказал Анри наконец. — И теперь не понимаю, что со мной происходит. Лукас долго смотрел на него. Без насмешки теперь. Почти серьёзно. — А что именно происходит? Анри опустил глаза. Как объяснить это словами? То, что мир вдруг снова стал живым, что музыка в кафе теперь вызывает боль, весенний свет напоминает о чужих волосах, что он впервые за много лет идёт по улице и замечает запах дождя. — Мне рядом с ней спокойно, — сказал он тихо. — И от этого страшно. Лукас медленно выдохнул. — Ох. Только и сказал. Анри закрыл лицо ладонью. — Я не знаю, что делать. — А что ты хочешь сделать? Ответ был, очень простой: уехать в Кронштадт снова, увидеть её. Хотя бы ещё раз. Анри молчал слишком долго, Лукас встал, тихо собрал книги. У двери обернулся: — Знаешь, что самое ужасное? — Что? — Обычно люди перед рукоположением начинают сомневаться в Боге. А ты, кажется, впервые начал сомневаться в одиночестве. И ушёл, Анри остался сидеть в пустой библиотеке. За окнами медленно темнело, дождь закончился, на стекле дрожал слабый вечерний свет. Он смотрел на него и понимал: Лукас прав, всё это время он думал, что призвание требует отказа от любви, но сейчас впервые столкнулся с мыслью: а что, если любовь — не препятствие? И именно эта мысль разрушала его изнутри сильнее всего.