Вдох-выдох

Из всех потенциальных проблем случится именно та, ущерб и неприятности от которой будут больше.

Один из законов Мёрфи.

***

Отточенные движения кропотливо выводят черные линии на глазах, в народе именуемые стрелками. Солнечные блики серебрятся на зеркале, ненароком выводя женщину из себя с утра пораньше. Она оглядывается, убеждаясь: он снова открыл шторы нараспашку, ни о чем не заботясь. Ангелина закатывает глаза, убирая подводку в косметичку и растирая затёкшую кисть. Морщится от неприятного ощущения. Хотя стрелки сопровождают её ещё с далёких шестнадцати, в последнее время руки стали подводить: то сведет, то в неподходящий момент дрогнут. Женщина отмахивается, про себя думая о позапрошлой бессонной ночи с кофеином и избыточной документацией. К тому же возраст, что уж греха таить. Ангелине давно не шестнадцать… — Мать, ты завтракать идёшь или воздухом сегодня питаться решила? — в спальне появляется перманентный виновник её раздражительности. По совместительству и муж. Временами единственный, кого она приемлет в своём поле зрения.  — Солнечным светом по твоей милости, — встаёт с места, моментально упирая руки в боки - обычный знак её недовольства или повышенной чувствительности, — Ты, старый, чего с утра все окна нараспашку выставил? Делать нечего было? Она осматривает Левина вместе с его аккуратно выбритой щетиной, угадывая, что в ванной он уже успел побывать. А значит завтрак действительно приготовил, несмотря на то, что Ангелина с утра по обыкновению ни крошки в рот не клала. Кофе мужчина варил отменный и всегда попадал в точку.  — А че в темноте просыпаться что-ли? Давно в вампиры записалась? — качает головой мужчина, почесав щеку. Его неуместные утренние шутки привычно заставили её закатить глаза и отвернуться к трюмо, — Давай, у меня всё готово уже! — махнув рукой за дверь, Максим медленно удаляется. Звонко цокнув, Изосимова поправляет халат, нагнувшись к зеркалу. Рука тянется к паре пятнышек от туши, оставленных по неаккуратности, а последнее что видит внезапно затуманившийся взгляд это резкий скачок где-то позади неё. Знакомые руки помогают надежно устоять на месте.  — Ты меня слышишь? Ангелин, слышишь? — вопросы доносятся словно сквозь толщу воды, но к ногам медленно возвращается чувствительность, глаза резко моргают, стараясь вглядеться в спасителя. — Головокружение. — Да, я уже понял. Че так пугаешь? — выдыхает ей в лицо Максим, его взгляд взволновано мечется по побледневшему лицу, которое ещё несколько секунд назад было меж миров.  — Дурак что-ли? Не надумывай на ровном месте, — выходит слишком неуверенно, голос дрогнул ; Ангелина кашляет, присаживаясь на банкетку. На собственное недомогание внезапно чувствует прилив злости, — Сколько мне лет в конце концов!  — Ты смотри мне! — зачем-то грозит указательным пальцем Левин. Он облизывает пересохшие губы, упирает руки в бока, направляет лицо к солнечным лучам и жмурится, пытаясь скрыть эмоции. — Сколько лет?.. Нормально тебе лет, вон недавно только день рождения праздновали, не забыла?  — Левин, мне в следующем августе пятьдесят… — Это всё твои ломбарды! — находит удобную тему мужчина, — Меньше надо с ними возиться, ночами не спишь за бумажками своими. Ангелина массирует лоб, рассматривая еле заметные узоры паркета. В спор вступать не хочет, поэтому молчит, дожидаясь пока Максим с последней брошенной репликой не покидает комнату:  — Давай, заканчивай здесь и завтракать.   Привычку командовать в нём женщина всё-таки всем сердцем ненавидит. Прежде чем явится к столу, Ангелина предусмотрительно сразу заканчивает сборы: собирает волосы в незамысловатый пучок, выбирает брюки с белоснежной блузкой, быстренько приправляет кровать, не желая нигде видеть бардак. В столовую входит, проверяя замочки на излюбленных жемчужных серьгах.  Максим, наблюдая за её силуэтом присвистывает. На какое-то время даже забывает о завтраке, который до этого имел честь корячиться и готовить.  — У тебя встреча с клиентом? — задаёт резонный вопрос он. Ни тени упрёка или волнения в его голосе уже не проскальзывает.  — Да, но уже после работы, — на его нахмуренный вид приходится разжевать, — Клиент противный попался. Я тебе на прошлой неделе рассказывала. Вчера трубку Наде оборвал, требует срочную аудиенцию. Чего только номер ассистентки не взял… — ворчит женщина, произнося последнюю фразу еле слышно себе под нос.  — Ладно, я сегодня тоже поздно, — забросив в рот последнюю ложку каши, Левин поднимается вместе с тарелкой, и проходит в кухню.  — Вчера всё-таки надо было раньше лечь! Ангелина хмыкает в кружку. Кофе бурлит, норовя испачкать белую ткань. Она через арку наблюдает, как мужчина кладёт тарелку и прочую посуду в посудомойку. Всё ещё в пижамных штанах и майке – мэр города выглядит карикатурно и по-живому. Кому расскажи - не поверят. А у Ангелины Юрьевны за почти четыре года совместной жизни этих историй понабралось…  — А я тебе говорила, что по части бумажек ты ноль, — чуть запоздало отвечает она, — Но тебе же, Левин, нужно было доказать! — Так, не начинай! — даже издалека она видит, как он задирает подбородок, вытирая руки полотенцем.  — А Яшки снова нет? Он уже который день не завтракает вместе с нами, — спрашивает Ангелина, откинувшись на спинку стула. Собственного сына в последнее время она видит только мельком. — Убежал, сказав, что хочет подготовиться к самостоятельной до урока, — из-за спины бросает Левин, пока что-то перекладывает в кухонных ящиках. — Это третий раз за неделю.  Ангелина поджимает губы, недовольно сводя брови к переносице. В мысленном списке дел появляется новый пунктик, о котором сейчас она решает не задумываться, чтобы не вскипеть ещё до выхода в свет. Мужчина возвращается, уперев руки о стол, он неспешно начинает просматривать почту. Его кружка кофе стоит нетронутая, не считая пары глотков, которые тот делает скорее по инерции, чем от искреннего желания ободриться.  Какое-то время они сидят в тишине, нарушить которую никто из них не изъявляет желания. И зачем? По утрам ни у кого ведь потребности поболтать не возникает, а к пятому десятку нелепые беседы почти полностью сходят на нет в любых отношениях.  Ангелина допивает кофе, как ни странно, первой и, поправив прическу, уносит на кухню обе кружки. Чей-то телефон начинает пищать – это была его идея оставить две одинаковых мелодии на их постоянно звонящих мобильниках? Мэр города и владелица ломбардов – та ещё деловая парочка, вечно в кабинетах, на совещаниях, встречах и звонках… Иногда, по невидимой линии связи они разговаривали с людьми чаще, чем в живую: он привык к этому не сразу, но пошёл уже пятый год, как кресло мэра принадлежало ему, а она от работницы и директора до владелицы целой сети ломбардов к телефону была приклеена последние лет тринадцать своей жизни.  Женщина всё ждёт, что благоверный соизволит остановить невыносимую трель гаджета, сама выливая его недопитый напиток в раковину. Хрипловатый глубокий голос Левина разрывает пространство, вклиниваясь в воздух, как непосредственная его часть. Также он вошел и в её жизнь четыре года назад: естественно и напористо.  — Кость, вы там с ума что-ли все сошли с утра пораньше? Я вчера дал четкие инструкции! Какого хера вы мне всё расписание с ног на голову перевернули!? — разговаривая с правой рукой, Максим не скупится на крепкие выражения и повышенные тона. Не первый год работают – Костя поймёт.  Костя, кажется, мэра города как облупленного уже знает. И за четыре года пока ни разу этим не воспользовался. Максим Николаевич это зловещее «пока» из своей головы никогда не выпускает, держа верного коллегу на расстоянии вытянутой руки. Ангелина только давит улыбку, ходя по гостиной и ненароком лишний раз оглядываясь на мужа, который всё ещё в домашнем ведёт разговор в слишком уж важной позе, постукивая пальцами по столу. Сколько только пафоса в этом человеке, сколько игры? Изосимова хмыкает, коснувшись взглядом роскошного букета лилий на комоде. Получив букет вчера, в десять вечера – именно во столько вернулся Максим Николаевич – женщина даже не задумывалась о том, какую красоту принимала. За ночь некоторые бутоны распустились, сделав и без того пышный букет ещё внушительней. Левин был не из робкого десятка – острый на язык, грубый, местами тщеславный и крайне горделивый. Все качества его характера она могла видеть в нём невооруженным взглядом: его походка, всегда задранный вверх подбородок, прямая спина, нахмуренные брови, крепко сжатые губы – всё это говорило о человеке непростого характера и стальной выдержки. Тем не менее, она была свидетельницей таких явлений, как улыбка, освещающая грубое лицо, смех, заполняющий пространство, и его особое расслабленное состояние, которое цеплялось за всех, кто был с ним рядом.  Ангелина благодаря Максиму смогла расслабится. Успокоиться окончательно и начать жить жизнь спокойную и счастливую, не оглядываясь на яркие языки пламени бурной молодости. Всё же к сорока пяти этого самого покоя ей так и не хватало. А он в свои тогдашние сорок два, казалось, уже полностью познал жизнь обычную и оттого не безрадостную: любил рыбалку, прогулки в лесу, с ума сходил по вечерам у костра и смотрел на мир вокруг глазами ясными и светлыми.  В его карих она мгновенно нашла отчий дом и остаток жизни, не обремененный страданиями. Он же искусно утихомирил шторм в её болотных радужках.  Ангелина осталась собой – пускала молнии из глаз, заходя в комнату привлекала всё внимание, наводила необъяснимый ужас и вызывала уважение – но появилось нечто в глубине души, что позволяло выдохнуть весь пар из лёгких и жить не на пороховой бочке собственных чувств и эмоций.  Левин, как ни странно, стал для Изосимовой громоотводом.  Она для него – грозовым штормом.  Но иногда ведь и порядку нужен хаос, чтобы утихомириться.  Пока Ангелина витает в собственных мыслях, Максим успевает закончить рабочий разговор и теперь, не стесняясь, наблюдает за женщиной. Его не смущает ни её ворчание, ни издёвки, ни многие другие прелести совместной жизни – Максим выбрал Ангелину. Отказываться было не в его природе. Она принимала его по-странному естественно, что по сей день наводило на мэра сложные и порой сумасшедшие мысли.  Любили ли они друг друга? Никто из них никогда не произносил вслух.  Если любовью было бы позволено называть безоговорочное принятие и комфорт, то Левин назвал бы их брак по-любви. Однако четкого определения чувств не существовало и приходилось крутиться по жизни в смутных, мнимых, самостоятельно добытых умозаключениях.  В постели и он, и она из раза в раз могли произносить эту тяжелую фразу и, не чувствуя её реального веса, идти дальше. Не предавать значения всему, что говорится на эмоциях у обоих было выжжено на подкорке. Да и не нужно было Максиму Николаевичу слышать эту пустую на его практике фразу:  Люблю тебя, люблю тебя, я люблю тебя…  Он, пожалуй, слышал бесценные слова бесчисленное количество раз и к своим сорока семи в конец потерял всю глубину подобных слов. Они смялись в его представлении, подобно бумажному подарочному пакету, и сам Максим без зазрения совести выкинул в помойку испорченную вещь за ненадобностью, ведь «передарить» в нём больше ничего не сможет.  Ангелина ему серьёзных слов на трезвую голову и в здравом уме не говорила. В помутнении рассудка была на подобное также немногословна. А Левину эти пустышки и не нужны были.  Изосимова была рядом. Вполне реально и осязаемо. Большего, считал Максим, он требовать не мог, да и без того четвертый год вместе им жилось вполне себе сносно.  — Ты чего такая задумчивая? — подойдя сзади, мужчина обвивает руками женские плечи. Та заметно вздрагивает от неожиданности, уже готовя колкую фразочку, однако слова застревают в горле, когда мужской голос вновь приобретает эти до ужаса пугающие взволнованные нотки:  — Ангелин… Ну-ка, повернись. Женщина выполняет просьбу, задирая подбородок повыше, вызывающе глядя на мужчину. Почему ждёт атаки не понимает сама, но в оборонительную позицию всё равно встаёт. У неё сегодня и так достаточно неурядиц произошло, неужто сейчас и он ей новую причину поволноваться подкинет?  — Макс… — Ты похудела. Утверждение звучит неоднозначно. Намёков на одобрение или, наоборот, неприязнь она не слышит, только сухую констатацию факта и слишком громкие шестеренки, закрутившиеся в чужой голове.  — Да всё нормально, — отмахивается Ангелина, но чужих рук с себя смахивать не спешит. Бросает взгляд вниз, затем снова на мужчину, — Что так плохо?  — Что? — недоуменно поднимает бровь Максим, в своих словах не подразумевая никаких подтекстов. В последнее время он чаще замечал изменения, может начал бы складывать два плюс два и сопоставлять события с фактами, но… — А чего тогда обвинениями в меня кидаешься с самого утра? Настроение решил мне попортить? — она так яро с обидой нападает на него, что все сопутствующие мысли разлетаются сами собой, не успев до конца сформироваться. Максим наивно забыл, что его жена в первую очередь женщина. А Ангелина признаваться в том, что спугнула его специально никогда не сознается. Сама все изменения в себе замечает и только недовольно поджимает губы, боясь правды, которая может за ними стоять. От того пропускает запланированную диспансеризацию, вызвавшись пройти самостоятельно в удобное для себя время. От того и удобное время обманчиво долго не находится. Пока сроки не начинают поджимать, а Надежда Эдуардовна недовольно напоминать об этом.  Может поэтому у неё такой ужасный день с самого начала? Ведь именно сегодня у неё эта неудобная диспансеризация в её, так называемое, удобное время. Мысль о том, что с ней что-то не так навязчиво не отпускала; последнюю неделю Ангелина научилась успокаивать себя фразой «обойдётся» и таким образом заглушала неугомонное предчувствие.  Однако делиться этими тревогами ни с кем не хочет и не собирается. Сердце назойливо подсказывает, что быть беде, но Ангелина слепо не обращает на него внимания, ища чем заглушить настойчивые вопли скребущих на душе кошек. — Всем я доволен, Ангелин! Ну что за чушь ты несешь, — говорит мужчина, глядя на топорщащиеся складки белой ткани на груди, из-за которых он и заметил, что благоверная похудела. Раньше эта блуза декольте красиво облегала, а сейчас… — Это кто из нас чушь несёт?  — Ладно-ладно! — подняв руки в сдавшемся жесте, Максим отходит на шаг назад. Набирает в лёгкие воздуха, хочет сказать что-то, но зазвонивший телефон отвлекает их обоих.  Мерзкая мелодия бьет по вискам; Ангелина отворачивается беря с дивана сумку. Чувство вины заполняет её грудную клетку из-за спровоцированного конфликта, из-за собственного вранья, которое жгло горло.   — Дядь Яше надо записку оставить, чтоб посудомойку запустил, а то как в прошлый раз будет, — кидает Максим Николаевич будничным тоном, переключаясь на бытовые вещи, вместо личных.  Её тревогу чувствовал за километр, но объяснить и понять, как ни старался, не мог. Что-то произойдет, но что именно, как неуловимая птица, всегда ускользало из матерых ладоней. Что-ж, не в этой жизни быть ему провидцем…  Назойливая мелодия телефона снова заполняет гостиную со столовой. Константин наверняка уже ждёт начальника у ворот. Левин присвистывает, притягивая молчаливую фигуру, дабы оставить быстрый поцелуй на скуле. Начинать день с ссоры не имел желания, как и не любил с ней ссорится по-настоящему.  — Всё, мне пора, — констатирует он, хватая мобильник со стола. Мелодия наконец затихает, давая женщине повод выдохнуть. — Любуйся вон лучше цветами, — ведёт он бровью в сторону букета, не зная других способов, чтобы разрядить обстановку, — И не переживай, Гель. Касались его слова встречи с противным клиентом или чего-то другого он не знал, но надеялся, что поддержка найдёт своего адресата.  Ангелина слегка улыбается, всё ещё комкая ручки сумки в ладонях. Максиму она о своём сегодняшнем посещении больницы говорила; конечно, говорила недели две назад мимоходом за ужином, но ведь у него столько других хлопот… Она знала, что сделала всё, чтобы он не услышал её или не запомнил, или не вспомнил…  Хоть бы он не вспомнил.  Липкое предчувствие долгого нехорошего дня уже впитывается в её кожу. Она провожает взглядом мужчину, ухмыляясь, когда слышит гудок автомобиля с улицы. Её благоверный комично быстрее забегает в спальню, но Ангелина и без того знает, что Максиму Николаевичу нужно минимальное количество времени, чтобы привести себя в порядок и выглядеть, как говорится, с иголочки.  Ей бы подобную способность и простоту во взгляде – день, может, и не был бы таким ужасным. 

***

Двадцать шесть. Ровно столько ступенек насчитала Ангелина в лестничном  пролёте. Её терпение, казалось, закончилось ещё два часа назад, когда её отправили сдавать кровь вместе со школьниками. Мигрень была заработана быстро, а по прошествии времени голова продолжала гудеть от визгов перепуганных детей. В какой-то момент женщине показалось, что хуже уже не будет, ведь большая часть длинного списка врачей осталась позади. «Будет» пришло откуда не ждали. Целым приключением оказался кабинет рентгена, а точнее огромная очередь, толпившаяся у тяжелой двери. Изосимова лишь поджала губы и, узнав кто последний в этом хаосе, приготовилась ждать. С того момента прошло уже полтора часа и крики детей начали, волшебным образом, казаться лучше, чем бесполезное ожидание. Ангелина намотала дневную норму по шагам, ходя туда-сюда по лестничному пролёту без цели и эмоций. Скуку занять было нечем, а мобильник изжил себя, скоропостижно надоев нескончаемым потоком сообщений, поэтому теперь валялся где-то на дне сумки.  Изосимова облизывает губы, останавливаясь у окна, вид из которого уже успел намозолить глаза. Она старалась отвлечь себя рабочими моментами, потому, как заезженную пластинку, прокручивала в голове предстоящую встречу с клиентом. На её удивление, «противный» покупатель был совсем не прочь подождать столько, сколько потребуется – главное, чтобы встреча состоялась.  Раз так, Ангелина в конец расслабилась, приняв позицию «ждать и не лезть». Всё же отменить намеченное деловое свидание сегодня её ничто не заставит. — Извините?.. — робкий голос врывается в сознание женщины, слишком глубоко задумавшейся. Изосимова оборачивается, видя перед собой молодую девушку в медицинском халате – должно быть, лаборант в рентгенкабинете.  — Ваша очередь подошла, — говорит та, осмотрев женщину с ног до головы, и ретируется. Её шаги слышны на тринадцати ступенях – Ангелина ухмыляется.  Девушка выглядит опрятно и аккуратно, определённо располагая к себе. Женщина надеется, что этот день не принесет ей больше никакой пакости – только поругаться с врачом или услышать хамство в свой адрес ей сегодня не хватало.  Большую часть процедуры Ангелина Юрьевна находится в собственных мыслях, не желая углубляться в медицину. Последний рывок перед ещё одной галочкой в многочисленном списке дел, который на сегодня пока не планирует заканчиваться. Она снимает с ушей серьги и думает о том, что вечером ей стоит поговорить с сыном, расстегивает цепочку, убирает волосы назад, подбирая в голове такие фразы, которые не спугнут подростка. При любой возможности Ангелина старалась возвращаться мыслями к семье – некая привычка, выработанная от нескончаемой работы и недостатка драгоценного времени. Когда-то уже пропустила достаточно, потому теперь старалась изо всех сил уделить внимание всем и каждому по-своему. Хорошей матерью она себя не считала. Ей намного лучше, по собственному мнению, удавалось ругать, чем поддерживать.  Яков был в том возрасте, когда можно необдуманно совершить слишком много ошибок, за некоторые из которых расплачиваться придётся до конца жизни. С подростками в этом возрасте нужно деликатней быть:не оставлять одних, мелькать где-то рядом. От того женщина винит себя, что сразу не берёт в толк слишком уж ранние уходы парня из дома. Что ему делать до начала уроков?  — Ангелина Юрьевна, здравствуйте, — вежливо кивает Тимофей Андреевич Руденко. Его руки сложены на груди, бейджик как всегда отражает свет.  Она отвечает ему той же сдержанной улыбкой, давая понять, что сегодня вести с ним полемику не имеет ни сил, ни желания. Тимофей, на её счастье, всегда был парнем понятливым.  — Когда будете готовы, Аля поможет вам надеть свинцовый фартук и… — Тимофей, если процедура такая же, как в прошлый раз, то я сумею проделать то же самое, что и год назад, — останавливает его Ангелина Юрьевна, которая из года в год поражается точности врача. Кажется, он говорит ей одно и то же уже пятый или шестой год подряд. Разве что лаборантки разные, но на это женщина привыкла не обращать внимания.  — Маразм меня ещё не настиг.  — Вы как всегда любезны, Ангелина Юрьевна, — поджимает губы он, до сих пор не привыкнув к грозной натуре этой дамы.  — Какая есть, Тимофей, — пожимает плечами та, снимая с себя пиджак и вешая тот на спинку стула. Мужчина поднимает руки, принимая своё поражение в этой неначавшейся словесной битве. Прежде чем уйти он со смешком бросает: — Где сядешь, там и слезешь – я помню.  Когда всё готово, Ангелина подходит к аппарату, прижимаясь плотнее грудью к экрану. Руки сами по себе опускаются вдоль тела, голова прямо, подбородок слегка приподнят – женщина всё это помнит и сама, но на нежный голос девушки-лаборанта, повторяющий ей дежурные фразы, снисходительно улыбается.  Сделайте глубокий вдох, задержите дыхание.  Постарайтесь не двигаться какое-то время.  — Всё готово, можете одеваться, — звучит заветное заключение по прошествии нескольких минут. Изосимова облегчено вздыхает.  Наконец-то. Близиться конец её кошмара. Она по правде думала, что потратит день впустую и никуда не успеет, но взглянув на часы в телефоне, внутренне радуется – времени у неё столько, что на встречу ей даже удастся приехать вовремя.  — Елена Валерьевна ещё в отпуске, как вам заменяющий? — любопытный голос Руденко кажется ей подозрительным.  — Не знакома и не хочу иметь чести, — честно признаётся Ангелина, застегнув последнюю пуговицу на блузке. С манжетами на рукавах возится какое-то время, но в конечном счёте плюет – под пиджаком и не видно будет. — А что всё настолько плохо? — берётся за серьги с цепочкой.  — Человек своеобразный, я бы сказал, — с такой помаркой от Тимофея женщине ясно, что знакомиться с «новеньким» у неё желания точно не возникает. — Если хотите могу сейчас вам сразу снимки отдать, как проверю, а вы потом сами к Голуновой придёте, как та из отпуска вернётся.  Изосимова поднимает бровь, замерев. С чего такая щедрость?  Руденко словно читает её мысли через стенку. — Вы у меня последняя на сегодня, да и… Я вас так и не отблагодарил за помощь, — она слышит те самые неловкие паузы, которые вводят взрослых людей в неудобство.  Ангелина Юрьевна человек не бессердечный, отзывчивый, с сердцем нараспашку, среди народа числится на хорошем счету. Никогда бы не подумала, что будучи владелицей ломбардов сможет помогать людям, а на деле спасала и вытаскивала со дна очень многих. За что спустя время всегда получала благодарность: конфет ей не носили, а вот с подобной лишней «помощью» она сталкивается не впервой. Да и тайник дома трещит от количества бутылок элитного алкоголя. — Ерунды не несите, Тимофей, — оставив сумку на стуле, Изосимова подходит к маленькому помещению, опираясь на косяк. — Но от предложения не откажусь. Извините, прикипела к Елене Валерьевне. — Все мы, все мы, — понимающе кивает молодой мужчина. Голунова о себе впечатление оставила наилучшее, давным-давно закрепившись в больнице на хорошем месте не только среди коллег, но и пациентов.  Ангелина проверяет телефон, пока Тимофей возится со снимками. Через какое-то время мужчина поднимается с места, просвечивая рентгенограмму. Его лицо искажается, меняясь с будничного на настороженное. Брови сводятся к переносице, губы сжимаются в полоску, а дыхание становится более медленным и напряженным. Он мельком бросает взгляд на женскую фигуру, которая его эмоций не замечает, полностью поглощенная перепиской.  Воспользовавшись её редкой невнимательностью, Руденко включает негатоскоп, горя желанием просмотреть рентгенограмму внимательнее. В глубине души он надеялся, что замеченное им является ничем большим, чем низким качеством самого снимка. Однако Тимофей знает свою работу и из раза в раз выполняет её не просто хорошо, а совершенно. Он педант, в его работе не могло быть бреши, что прискорбно означало, что и надеяться на собственное плохое зрение было бессмысленно.  Подсвеченная рентгенограмма открывает мужчине чересчур большую информацию. Тяжелую и шибко обширную, не показывающую всей картины, давая лишь океан сомнений и догадок. Впервые в жизни Тимофей не хотел делиться ни одним своим предположением.  — Тимош, ну что там? Отпускать меня не хочешь? — голос женщины играет, бросая смешок. Мужчина поджимает губы. Почему именно он должен сейчас испортить только-только улучшившееся настроение женщины?  Ангелина хмурится, всматриваясь в снимок. От медицины она далека и желания сблизиться никогда не проявляла, этакая своеобразная картинка ей ничего не говорит. А вот Руденко, кажется, она прямо-таки красноречиво кричит - настолько загруженным он сейчас видится Изосимовой. — Че, переделать нужно? — разочаровано предполагает она, выпрямляясь. Телефон забавно вибрирует у неё в ладонях, то и дело загораясь. Мерзопакостное утреннее предчувствие возвращается к ней с новой силой, окатывая подобно ведру ледяной воды.  — Руденко, ты язык проглотил что-ли?  — Ангелин Юрьевна, я бы не хотел…  — Ну что!? Женщина начинала терять любое терпение. Нежелание говорить со стороны мужчины не давало ей никаких надежд, за которые она могла бы уцепиться, как за спасательную соломинку в океане предположений, окутавших её со всех сторон. Всё же так хорошо начиналось… У неё встреча, у неё разговор с сыном, у неё полная посудомойка чистой посуды дома, которую нужно вытереть и разложить. Внезапная мысль поражает её лёгкие, подобно яду; она чувствует, как напрягается каждая альвеола , задерживая воздух, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. А вдруг она умирает? — Ангелина Юрьевна, — Тимофей сглатывает комок в горле. Он так и не смотрит в сторону женщины. — Посмотрите вот сюда, — он берет со стола ручку и обводит ей границы на снимке. Присмотревшись повнимательнее, Изосимова замечает затемнение где-то в верхней части её левого лёгкого, на которое, не ткни Руденко пальцем, она бы и внимания не обратила. — Скажу сразу: это не означает автоматически что-то серьезное. Такие изменения могут быть вызваны… Ядовитая мысль закручивается в её голове всё сильнее, проникая в кости. Изосимова кожей ощущает, как начинает накручивать себя. Руки холодеют, по спине бежит табун мурашек; Ангелина старается не показать виду, крепче сжимая телефон в руках. Женщина поднимает руку ввысь, подойдя к врачу почти вплотную. Всё, что он говорит – дежурные фразы, от которых Ангелина устала ещё на этапе подготовки. Руденко замолкает, убирая ручку, и, оперевшись, решает остаться у стола.  Маленькое помещение будто сжалось в два раза, перестав вмещать в себя достаточное для них двоих количество воздуха. Изосимова ненавидела эти моменты «плохих новостей», не переносила выслушивать дешевые попытки успокоить или оправдаться. Сразу же становилась маленькой и нетерпеливой девочкой, которая комкала край пиджака и всем сердцем желала сбежать куда-нибудь, где эта плохая мысль её не достанет. Мысль такая же плохая, как и её снимок. Мутационная в каком-то роде.  Почти что раковая. Она искренне не понимала, почему Руденко молчит и не пытается объяснить ей всё здесь и сейчас. От чего он тормозит? Для Ангелины это становится спусковым крючком и точкой невозврата – если Тимофей молчит, значит дело пахнет керосином. А Руденко всегда отличался крайней точностью, а не излишней смелостью, от того и мнётся на одном месте. Непонятно только чего так боится: подтверждения своих догадок или её? — Скажи, как есть, — говорит Изосимова, повернув голову в сторону, — Хватит меня жалеть, не сахарная. — она врёт совсем не искусно. Обычно командный голос предательски дрожит. Вздох позади неё чересчур тяжелый.  — Рентгенография это первичный способ обследования, он не даёт полной картины. Нужно больше информации, — он делает паузу, когда женщина дергает головой от недовольства, — Знаю, Ангелин Юрьевна, как это звучит, но это так. Я давать вам никаких догадок не буду, это не моя работа. — Тимофей отворачивается, резко найдя себе какое-то занятие по перебору канцелярии на столе. Немного помолчав, он всё же добавляет: — Извините.  Ангелина дергается, как от удара. Она уже и так поняла, что с ней что-то не так. Случилось. Что-то случилось. И она не знает что именно, не может понять насколько это серьёзно или опасно.  Но это определенно плохо. Так или иначе.  Каков бы результат ни был в дальнейшем, факт останется фактом – Ангелина больна.  И процесс лечения может быть…  Она отчаянно не желала думать об этом, но уже не была в силах остановить запустившийся механизм в своей голове. Заболела. Простое слово всё мелькало в её мыслях, заставляя чувствовать себя так, словно её уже похоронили заживо.  — Тимофей… — На моей практике то, что я вижу на рентгенограмме, скорее всего, является опухолью, — безвыходно заключает мужчина, повернувшись к ней лицом и поймав её внимательный взгляд, — Так или иначе это новообразование. Раковое или нет – оно есть. Он говорил о её возможном приговоре тихо и без эмоций – Ангелина не могла зацепиться ни за что в его речи. Внутри начинал завязываться узел непонимания, сопровождающийся быстро поднявшейся волной бессильной злости. Она осознавала, что не имеет права сорваться сейчас на ни в чем не виноватого Руденко, который специально затих: то ли от страха, то ли от профессиональной вежливости.  — Сейчас ничего не ясно на сто процентов, — всё же подал голос Тимофей, возобновив их зрительный контакт, — Придётся набраться терпения, Ангелин Юрьевна. Ответила ли она ему что-то – помнит смутно. Как и весь свой путь до неприметного коридорчика на первом этаже, где кроме неё на скромных лавочках для ожидания больше никого не было. В женских руках была сумка, бумажный конверт с «испорченными» снимками, из-под пиджака виднелись белые расстегнутые манжеты, а прическа превратилась в черти-что. Изосимова просидела в вакууме собственных оглушивших её мыслей какое-то время, неотрывно гипнотизируя то стену перед собой, то перстень с черным камнем на безымянном пальце. Настойчиво старалась перестать чувствовать, как на самом деле неудобно в блузе, которая ей больше не по размеру и причина этому ей, похоже, теперь известна.  Много раз выслушивала истории подобного характера от знакомых и незнакомцев и всегда сочувствовала всем сердцем, изворачивалась, но находила способ помочь. Оказавшись в такой ситуации сама - элементарно растерялась. Нет ведь способа отреагировать правильно на эту мерзкую возможность страшного диагноза, но от того Ангелине легче не было. Головой-то всё понимала, а оцепенение никуда не девалось, продолжая сковывать всё тело, заставлять голову кружится, пульсировать виски, дыхание сбиваться. Хотелось спрятаться. Как на зло, было негде. Идти домой означало бы рассказать Левину, а он… Мелодия мобильника, наверное, была излишне громкой в пустом коридоре. А Ангелина окончательно решила, что сменит этот безвкусный рингтон.  — Да, Надь, — прозвучало усталое приветствие. Изосимова и так знала, что скажет ей Шевченко, но от чего-то безропотно вслушивалась в тираду своего главного бухгалтера и своеобразной подруги, если их связь можно было так назвать. На сороковой или пятидесятой секунде не выдерживает:  — Отмени встречу. Без лишних вопросов! Скажи, что у нас непредвиденные обстоятельства или что возникла срочная резиденция с заказчиком, — не особо вдумываясь, Ангелина пытается донести мысль по телефону. Со стороны в этот момент она ничем не меньше похожа на Максима Николаевича, разговаривающем с Костей с утра. — Что в первый раз? Придумай что-нибудь в конце концов!  Успокоиться. Вдох и выдох, Гель. Кошмар только положил своё начало. Расклеиваться просто некогда. Ангелина испытывала странную усталость, навалившуюся на неё сразу же после слов Руденко. Женщина не хотела идти куда-либо дальше, потому что неизвестность будущего и его возможный плохой исход пугали её настолько, что заставили замереть, желая остановиться во времени.  — Сделай что-нибудь, Надь, — наконец закончив сыпать предложениями, сказала Изосимова, — Меня сегодня уже не будет.  Длинные гудки побежали в телефонной трубке. Надежда Эдуардовна положила телефон на стол. Она понятия не имела, что сейчас услышала, но, махнув рукой, вернулась к своим обычным рабочим делам. У её начальницы скверный характер, хотя беспричинными перепадами настроения Ангелина Юрьевна не отличалась.Поэтому Надежда не стала брать произошедшее близко к сердцу и считать столь важным.  Встреча была отменена, и не имеет значения, сколько секретарю пришлось успокаивать расстроенного клиента. Надежда Эдуардовна даже не догадывалась, что некая единичная странность была лишь первым звоночком и вершиной айсберга, в который они все могли совсем скоро врезаться.

***

Свет из гостиной, массивная связка ключей на тумбочке в прихожей, сквозняк по полу из-за открытой двери на террасу – три признака того, что Максим Николаевич в полном здравии пребывал дома. Хорошо, что хоть ботинки и верхнюю одежду он имеет честь убирать соответственно в обувницу и гардероб: иногда это получалось даже без ошибок.  Ангелина выдохнув, оставляет обувь на небольшом каблуке у двери, а лёгкое пальто вешает на крючок, не удосужившись пройти за вешалкой. Ей сегодня не до этих забот, голова от другого до сих пор пульсирует. Она останавливается у зеркала в прихожей, сталкиваясь взглядом с растерянной и напряженной версией себя самой. Что ей конкретно нужно было делать в данный момент Ангелина до конца не понимала. Просидев за дальним столиком около трёх часов с единственной кружкой крепкого кофе, к решению головоломки Изосимова прийти так и не смогла. Элементарно не получилось.  Это не контракты по драгоценным металлам заключать и подготавливать бухгалтерию так, чтобы нагрянувшая проверка не нашла зацепки для штрафа. Получать второе высшее по юридической специальности было по ощущениям намного легче. Но она ведь справиться? Она выносливая, чересчур упрямая и закаленная достаточным количеством страшных событий собственной биографии.  Ангелина сжимает губы в прямую линию, топчась на месте. Сколько она собирается простоять здесь, пока он не догадается выйти и встретить её? С чем чёрт не шутит…  — Добрый вечер, Максим Николаевич, — стараясь говорить расслабленно, Ангелина заходит в гостиную, на ходу снимая с себя бордовый пиджак. По хорошему ей бы в ванной закрыться на часа два, как минимум, но такой фокус не останется незамеченным.  — Ангелина Юрьевна? Что с настроением? — его обычный вопрос стреляет так метко, что она в моменте радуется, что стоит к нему спиной. Мужчина восседающий до этого на диване, медленно поднимается с места с характерным вздохом. — Сделка удалась? Сколько срубила?  Женщина бросает на него взгляд, обернувшись. Видит Бог, она не хотела врать ему. Честно собиралась сказать, обдумывала варианты, заставляла себя смирится с той волной тревоги, которую Максим на неё обрушит, сам того не подозревая. Он ведь переживающий, сразу начнёт мучать её дополнительными обследованиями, поднимет свои связи, чтобы найти лучших врачей. Но Ангелина этого не хотела также сильно, как и не хотела врать мужу.  Чувство упущенности за секунду успело наполнить её лёгкие и она в страхе, что выдохнув потеряет шанс, задержала дыхание. Когда ложь приходит тебе на блюдце с голубой каёмочкой, то отказаться возможным просто не представляется. Потерять эту возможность было бы глупо.  Ей просто нужно было ещё немного времени.  Чтобы подумать, чтобы смириться сначала самой, чтобы убедиться в сегодняшних догадках Руденко. На её несчастье, сомневаться в его профессионализме причин не было.  Потому Ангелина принимает решение быстро , и не долго думав: — Много, — кажется, что подойди он к ней ближе, то почувствовал бы на лице её выдох, — Очень много, Макс. Я даже не думала, что так всё получится…  Облегченная улыбка касается её губ, когда лицо Левина озаряется искренней радостью за её удачу.  Ей не должно быть так стыдно. Отчасти она где-то и не врёт ему.  — Значит переживания были пустыми, — хохочет он, сократив расстояние между ними. Забирает пиджак из её рук, кидает куда-то на диван позади. Грубоватые ладони ложатся на хрупкие плечи, потирая те сверху вниз, отгоняя тревоги. — День был лучше, чем ты ожидала с утра?  — Ты на мой день губу не раскатывай, — «да и не на что там» умирает где-то на кончике языка, — Как твоя мэрия поживает? Ты сегодня рано. И где Яков? Максим закатывает глаза, узнавая сложную натуру своей женщины. Он вглядывается в давно знакомые черты, словно пытается отыскать там что-то новое, неизведанное. Подсознательно её ложь чувствует, потому и глаз отвести от красивого, но втайне обеспокоенного, лица не может. Правда сам своих ощущений опознать не может, о себе самом думает мало – так уж привык. Всё о делах, да о семье, чередуя эти два понятия, словно жонглёр. — Отвечать по порядку? — корчит смешную физиономию он. Женщина, засмеявшись, буквально стирает ладонью с его лица глупое выражение, толкнув его щеку в сторону.  — По степени важности, — качает она головой, — Заигрался ты в своей мэрии. Скоро жить там будешь. — Нет, спасибо, — поднимает руки в защитном жесте, — С тобой мне больше нравится.  Она лишь упирается кулаком в бок, давая понять, что всё ещё ожидает его ответов на её вопросы. Странно, но в лёгком диалоге Ангелина немного забывается. Переживания скребут у неё в груди, где-то в области левого лёгкого болит сильнее, но она отвлекается.  Благодаря ему.  Заглушить свои громкие мысли хочется ужасно сильно, Изосимова искать оправдания этому не собирается: разве не имеет она права один вечер не думать о своих проблемах и о будущем? Ангелина и так потратила уйму времени на размышления в больнице, потом в кафе, во время поездки домой на такси. Сейчас она была дома и раз притащить сюда эти проклятые снимки было неминуемо, то обрести тишину в голове стало задачей вполне выполнимой.  — Гель, ты меня слышишь? — снова касается её мужчина. Она, отмахнувшись и бросив «устала», просит повторить. — Говорю, Яков остался у друга. Ты уж прости, но я тут взял на себя решение – пусть пацан сходит отдохнёт. Может выпускной класс у него уже горячку вызывает.  На это у неё контратак не находится. Сменять пластинку тоже нужно, в этом Левин прав. Правда, разговор с сыном теперь придётся перенести на неизвестный срок – это её беспокоило и огорчало. С другой стороны, Ангелина не уверена, что нашла бы нужные слова в своём нынешнем состоянии, а не скатилась бы в обвинения и упрёки.  — Остальное на повестке дня не так интересно, — на минуту Максим задумывается и его лицо в полумраке гостиной становится на несколько лет старше. — Вообще, о работе будем говорить на работе, ладно? Давай о хорошем, м?  Левин говорит по-свойски басистым голосом от явно перетруженных за плотный день связок. Изосимову пробивает током от его слов, но дать слабину перед ним женщина не может себе позволить. Максим Николаевич был мэром не за красивые глазки, он хватал информацию, иногда казалось, что из воздуха, был крайне наблюдателен и умён. Ей было тяжело играть с ним, но у неё было преимущество.  Она была его женой.  У него априори было к ней особое отношение.  — Ладно… — грудь вздымается под блузкой от тяжелого дыхания, — Давай о…  Ангелина не проходит и половины пути к его лицу, когда он уже наклоняется к ней, захватывая измученные длинным днём и изрядно искусанные губы в мягкий плен.  — Хорошем, Гель, — табун мурашек поднимается на её коже от его придыхания, — Хорошем…  Большие ладони находят её талию и шею, вызывая мгновенную ответную реакцию у женщины. Сегодня Изосимова не сдерживается и не сдерживает его . Отдаётся полностью, первая углубляя поцелуй и обхватывая симпатичное лицо двумя ладонями. Её длинные пальцы с острым маникюром быстро начинают оставлять царапины на мужской шее.  — Ну, Изосимова… — хмыкает Левин, притягивая женщину в медвежьи лапы. Нежные ладони гладят его спину, бока, хватаются за домашнюю рубашку. — Хочешь раздеть, пошли в спальню. Его наглую улыбку Ангелина мечтает стереть сильнее всего. Но теряет свой запал, когда большая ладонь находит её грудь под блузкой и сжимает с удивительной правильностью.  — Так веди, — наконец говорит она, открыв глаза и встретившись взглядом с карими омутами. Левин глядел на неё с неприкрытым желанием, не стесняясь, он облизывал губы, продолжая сминать её декольте, оставляя за собой кучу складок на придирчивой ткани блузы. — Чего ждёшь?  На её «слабо» мужчина всегда реагирует моментально. Потому, как джентельмен, пропуская даму вперёд, медленно утягивает их в спальню. Хорошо, что на втором этаже только гостевая спальня, его кабинет и комната Якова. Левин не уверен, что они справились бы со ступеньками.  А Ангелина контроль не просто отпускает, а почти вытряхивает тот из себя, не желая оставаться один на один со своими проблемами.  Проблемой. Не нужно ей сейчас всего этого. Не видит она смысла тратить драгоценное время на плохие разговоры и безрадостные новости. И не важно, что завтра утром на неё снова обрушится весь груз информации, которую она сегодня узнала. В данную секунду был только он, она и настоящее, в котором Ангелину Юрьевну не волновало ничего, кроме щетины, щекотавшей её шею, бархатного голоса и умелых рук на её груди.