Вдох-выдох

Начинать всегда стоит с того, что сеет сомнения.

Борис Стругацкий

***

Говорят, если долго всматриваться в бездну, то бездна начнёт всматриваться в тебя.  Подобное пугающее чувство испытывает Максим, мыслями возвращаясь к прошлой ночи. Шестой подряд, если возвращаться к счёту, которым мужчина увлекался ради развлечения, а теперь из-за которого пребывал в смятении, не зная что думать.  — Макс… — сквозь шумящую в ушах кровь, слышит мужчина, занятый шеей супруги. Его влажные поцелуи, казалось, коснулись каждого сантиметра женского тела, которое подрагивало под ним от перенапряжения. — Давай… Пожалуйста… Он плохо понимал, чего она хочет от него. Старался сделать всё и сразу, надеясь, что так наобум да попадёт куда надо; высокие стоны усиливались, возбуждение зашкаливало. Максим приподнимается на вытянутых руках, рассматривая опухшие губы, изгиб шеи, горбинку на носу; хочет уловить взгляд болотных радужек, но те то-ли игриво, то-ли виновато отворачиваются.  — Посмотри на меня, — просит он, значительно замедляя собственные толчки, сильнее наваливается на неё своим весом и вместо обычного расслабленного удовлетворения получает испуганное качание головой. Вызван промелькнувший страх просьбой или его остановкой, Максим не сосредотачивается, концентрируясь на сухих фактах, — Что такое? Гель?  Он хочет остановится, хочет прервать всё и потребовать от неё объяснений, потому что на самом деле он сыт по горло её манипуляциями. Ангелина ему отодвинуться не даёт - плотнее к себе прижимая, тянет руками ближе, целует в щеку, за ухом, гладит по голове, царапает под волосами. Максим рычит, ведясь. Снова. Как и предыдущие пять раз. Не может игнорировать любимое тело, просящее большего; он чувствует, как она сжимает его своими стенками, елозя тазом из стороны в сторону. С пораженным стоном он двигается бедрами вперёд, глядя на открытую перед ним выгнувшуюся шею; ярость находит выход в двух фиолетовых засосах на белоснежной коже. — Максим Николаевич, — бархатистый успокаивающий тембр выводит его из воспоминаний, — Вы меня звали? Несколько цветных шариков пролетают перед его взглядом, когда он сильно жмурится, отгоняя от себя ненужное наваждение, которое, признаться, начинало доставлять настоящий дискомфорт. Мэр приходит в себя, фокусируясь на крепко сложенной фигуре Гецати.  — Что у нас стоит на следующие выходные? — внезапный вопрос застает врасплох Константина; он открывает календарь, начиная просматривать график.  Без лишний вопросов. Без «додумываний». Чётко и ровно так, как надо в данный момент — короткое описание главного его таланта.  — В субботу открытие спортивного комплекса, в воскресенье встреча с представителями областной администрации, — констатирует намеченный план помощник.  Максим хмурится, растирая уставшее лицо ладонями; сердце последний час не на месте, скачет как угорелое без какой-либо внешней причины. Стареет он что-ли, раз в шесть вечера уже места найти себе не может? — Плохо… — выдыхает мэр, перекладывая руки на ручки кресла, — Спорт-комплекс перенести нельзя? — Можно, — на удивление сразу же отвечает Константин, — Объект готов уже сейчас.  — Тогда перенеси это на пятницу, — задумчиво говорит Макс, махнув рукой. Гецати делает пометки, но на начальника подозрительно поглядывает, — В четверг организуй видеоконференцию для администрации.  — Максим Николаевич, всё в порядке?  Мне нужно забрать Гелю и вывезти куда-то, чтобы отвлечь от того, чего я сам не знаю. Помоги мне, у меня заканчиваются варианты. — Мне нужно освободить выходные, — говорит Макс, вставая с места. Подойдя к шкафу, снимает надоевший за целый день пиджак, — Кость, мне нужно два дня.  Константин мужчина ещё молодой, но смекалистый, умеющий читать между строк, поэтому только услужливо кивает, стараясь вложить в свой взгляд как можно больше убедительности. Он поможет. Даже если истинная просьба не высказана вслух, а причины и подавно остаются для него тайной покрытой мраком.  — Понял, — ещё раз кивает он, опуская взгляд на планшет, — Совещание по бюджету тоже переношу? — Переноси, — машет рукой в сторону Максим Николаевич, останавливаясь перед парнем. Следующие два дня станут для него маленькой бесконечностью, но это единственное практическое решение, пришедшее ему в голову за весь день раздумий, — Надеюсь, вы переживёте моё отсутствие сорок восемь часов.  — Вы имеете в виду не развалим ли мы город за время вашего отсутствия? — усмешка.  — Ты меня понимаешь, — довольно улыбается Левин, ощущая как на мгновение волнение стихает.  Левин расправляет плечи, внимательным взглядом осматривая помощника. Непонятно от чего, в груди расплывается тёплое чувство благодарности; когда тебя понимают с полуслова, неосознанно начинаешь больше доверять человеку, хочешь того или нет.  — Снова достали свою шкатулку? — уводит мысли в другую сторону Гецати, наклоняя голову в сторону стола, где и стоит причина его заинтересованности.  Простая деревянная, ничем не примечательная шкатулка интересует Константина ещё с первого рабочего дня нового мэра. Тогда он казался радикальным в отношений собственных вещей. Гецати не знал до сих пор, что находилось внутри и почему было так важно мэру, но запомнил закономерность: когда дела шли худо,предмет всегда материализовался где-то поблизости.  При ком-то никогда не открывался, стоял всегда по правую руку, притягивая внимание одним своим присутствием. На совещаниях Максим, бывало, постукивал подушечками пальцев по гладкой поверхности – вопросы всегда успешно закрывались.  Гецати давно для себя сделал пометку - не лезть к этому человеку в душу; понимал, что достиг большого уважения от мужчины, был вхож в дом, смог завоевать доверие. Захочет – скажет. Костя смысла в том, чтобы тормошить улей, не видел.  Настанет время, когда Максим Николаевич откроется ему полностью, но шесть вечера среды были не тем моментом.  — Сам не заметил, — после долгой паузы, отвечает Левин, тараня взглядом свой рабочий стол. О помощнике он словно забывает. Единственная фото-рамка, ежедневник, некоторая канцелярия и шкатулка. Как доставал и ставил её из на ключ закрытого ящика в столе напрочь не помнил. Весь день как в трансе.  Казалось бы, всего одна женщина пустила ему пыль в глаза, а в туман опустилось всё его окружавшее.  Мир вокруг продолжал крутиться, всё было на своих местах - тот же ритм жизни, та же охрана на входе, забывчивая секретарша, те же «здравствуйте» и «до свидания», те же лампочки в светильниках его кабинета, однако Максима никак не покидало чувство, что его оставили где-то позади, прозябать в неведении, пока основное действие разворачивалось где-то вдали. Как бы он ни хотел, дотянуться до нерассказанного никак не мог. Бездна предстала перед ним тёмной неизвестностью и чем дольше он старался различить в ней хотя бы что-то знакомое, тем больше терялся. Страх подбирался к нему со спины, проводя своими скользкими пальцами по лопаткам.  — Максим Николаевич? — низкий голос Гецати касается слуха, он оборачивается, удивленный, как забыл о присутствии постороннего, когда погрузился в непроглядные воды тревоги.  Константин никаких эмоций на этот счет не выдает, продолжая стоять на месте.  — Я могу идти? — Иди.  «Ручку двери надо будет смазать – скрипеть начала», – думает Максим Николаевич, медленно подходя к столу. В кресло не садится, только спинку обхватывает руками, укладывая сверху подбородок.  — Что ты скрываешь?.. — в тишине кабинета вопрос показался ему оглушающим. Та, к кому он обращался, неодобрительно смотрела на него с рамки на рабочем столе. Снимок, запечатлевший мягкую улыбку и сверкающие глаза, казалось исказился на яву. Он не знал кто больше смеялся над ним: избыточный кофеин в крови, подбирающийся со спины обман или собственная наивность.  Рука сама потянулась за шкатулкой. Крышка откинулась, открывая глазу бархат, на котором покоились чётки. Максим таранил их взглядом добрую минуту, после чего захлопнул шкатулку и вернул на место.  Для них не время. Ангелина ведь не умирала!  Однако Максим всё чаще ловил себя на мысли, что живёт с ней рука об руку, видит каждый день, но понятия не имеет, что с ней происходит. Он, конечно же, видел странности: появившуюся задумчивость, избегание привычных разговоров «как день?», «как работа?» по вечерам, ставших неозвученной традицией; у неё и дел в ломбарде словно умножилось раза в два, и сон стал чутким и прерывистым, и зелёные глаза украдкой часто глядели на него с сочувствием.  Однажды он мог поклясться, что разглядел вину в изгибе её губ. Ну не мог просто так себе надумывать - на лицо явные факты! Не мог же?.. Максим хотел ошибаться. Ему совсем не нравилось то, к чему ведёт череда характерных событий, которые непонятно во что завяжутся по итогу.  При всём этом, Ангелина не избегала близости с ним, наоборот, хваталась за любой повод. В процессе никогда не смотрела ему в глаза больше сорока секунд, просила больше, обнимала крепче, стонала истошнее… Отворачивалась от него как только разрывала объятия. Сама.  Максим чувствовал, что им пользуются и не знал, что чувствовал на этот счёт. С одной стороны, он дал бы ей всё, что нужно, смог бы отодвинуть собственное эго в сторону, если бы она попросила; с другой – она ни разу ничего не попросила. Шесть блядских ночей подряд вряд ли были из-за плохого дня на работе, не так ли?  Однако как искусно она манипулировала! Ему стоило ожидать этого, когда он брал её в жены. Образцовой Изосимова не была никогда.  Левин ухмыляется, думая, что никому в своей жизни не позволял крутить собой, словно тряпичной куклой в глупой игре «дочки-матери». Когда он сел в кресло, Ангелина на фотографии снова была нежной и по-особенному привлекательной; быстрый взгляд на часы показал шесть сорок пять. Из-за двери доносился поднявшийся шум, многие сотрудники собирались домой, уходили компаниями, вели непринужденные беседы. Одним словом, продолжали жить в обычном ритме. Максим сжал губы, давя в себе порыв горькой зависти.  Как в его руке оказались чётки, как намотались на руку – не знал; точно был уверен, что перебирать деревянные бусины начал сознательно. В шесть пятьдесят две сердце закололо, кисть дрогнула, потянувшись к воротнику рубашки. Чётки столкнувшись с полом издали глухой стук, напомнивший крышку закрывающегося гроба.  Бездна, всматриваясь в мужской силуэт, истошно засмеялась. 

***

У Ангелины с детства были странные понятия красоты. Старый дом в глубинке казался привлекательней городской квартиры, в лесу гулять нравилось больше, чем с ребятами на площадке, а бабушкины потертые украшения вызывали восторг,не сравнимый с новыми побрякушками из ювелирного. Может быть, поэтому для дела всей своей жизни она выбрала именно такое место.  Старинный двухэтажный особняк, построенный ещё в начале девятнадцатого века, пережил роли купеческой усадьбы, городской управы, военного штаба, в какие-то годы был библиотекой. Тёмно-красный кирпич, дубовая лестница и двери, к тому же, совсем не привычные для здешних мест, неоготические черты –  каменные наличники, узкие стрельчатые окна, угловая башенка – вмиг влюбили в себя Ангелину. Не сомневаясь ни секунды, женщина выкупила здание и в короткие сроки привела его в порядок.  Не меняла почти ничего, сохранив пугающее очарование старинного здания, которое никогда не оставляло горожан равнодушными. С заходом солнца красный кирпич становился почти чёрным.Ненароком находясь где-то поблизости, любой забывал, что по координатам пребывал всего лишь в небольшом городке под Питером, а не в мрачном романе зарубежного писателя. На первом этаже расположился центральный ломбард сети «Золотой резерв». За тяжелой дубовой дверью открывался просторный зал с высокими потолками и привычной тому времени лепниной. Современные стеклянные витрины дополняли атмосферу, внушающую покупателям надежность и качество. Касса, хранилище и комнаты оценщиков прятались за служебной дверью. Толстые кирпичные стены не требовали реставрации, обрадовав предельной прочностью, которая была укреплена системой безопасности.  Лестница с резными перилами вела в головной офис сети. В комнате с большими окнами и высокими потолками разместилась бухгалтерия: помещение, оказавшееся бывшей бальной комнатой,  сияло светом круглый год от пасмурной осени до летний гроз. В кабинетах по соседству своей работой занимались юристы вместе с финансовым директором. На этаже также располагались зал для переговоров, серверная, соседствующая с кабинетом службы безопастности, приёмная, архив и комната для отдыха сотрудников.  Кабинет Ангелины когда-то был кабинетом владельца особняка, от того обладал особенной энергетикой; казалось, даже в воздухе витал груз истории и длинного списка собственников здания. Крась не перекрась стены - стойкое ощущение таинства, с порога опадающее на плечи, не выветришь, от того Изосимова всё оставила на своих местах: дубовые панели на стенах, книжные шкафы от пола до потолка, давно не работающий камин, выполняющий на этом веку роль декора. На стене висела карта Санкт-Петербурга и Ленинградской области, где были помечены флажками филиалы, разбросанные от крупных ломбардов в Питере до мелких районных отделений в области. Шестнадцать филиалов – шестнадцать флажков.  Каждое утро она начинала именно с этого: вместе с чашкой кофе выслушивала о прибыли и убытках от финансового директора, о судебных разбирательствах от юристов, о подозрительных залогах и проблемных клиентах от руководителя службы безопастности. Сегодняшнее не стало исключением. Претензия по коллекции антикварных монет, принятая на филиале на Невском, взволновала, а отчет за прошлый месяц обрадовал- прибыль выросла на восемь процентов. Шелест бумаг, постукивание клавиш ноутбука, заевшая ручка – во всей какофонии звуков Ангелина смогла раствориться.  Как же она любила свою работу. Плавала в своей сфере как рыба в воде, вдыхала растворенный в тысячи составленных отчётов кислород полной грудью; на время могла выпустить тоску из сердца поскакать по карнизам, а когда сотрудники поднимались с мест, готовые к бою с новым рабочим днём, проказница заскакивала обратно, скручивала рёбра, как бы извиняясь за недолгое отсутствие.  Ангелина раскрывает губы, выбитая из колеи, внезапным возвращением всех своих гнетущих дум разом, которые выбивают почву у неё из-под ног. Острые ногти впиваются в кожаные ручки кресла; останься на них царапины, может тогда она бы поверила в реальность происходящего. Хуже становится, когда одна единственная фигура решает не возвращаться в свой кабинет сразу после короткого собрания.  Настоящим сердцем всего ломбарда была не внушающая ужас резиденция Ангелины Юрьевны, а кабинет главного бухгалтера. Матёрый, без цветов, картин и сувениров – сухой и бестактный – точно такой же, как и его хозяйка. Шевченко Надежда Эдуардовна была прямолинейной правдорубкой, через руки которой проходила вся документация и каждая заработанная копейка сети. Её собранности можно было позавидовать, размер стажа автоматически вызывал уважение, а умение оспорить любую точку зрения было сродни божьей удачи.  Единственный человек в компании, который мог говорить с владелицей тоном, не терпящим пререкательств. Фактически и вне стен компании тоже. — Ангелина Юрьевна, — официальное обращение из-за не успевших покинуть кабинет коллег; тон Надежды не предвещал ничего доброго, — У меня к вам… Когда дверь за финансовым директором закрылась, Шевченко махнула ладонью, снимая маску официоза.  — Ангелин, все сотрудники уже прошли диспансеризацию, — боль пронзила левый бок владелицы так, будто между шестым и седьмым ребром что-то лопнуло, — Остались только вы. Насмешка в словах отразилась искривленной усмешкой на лице Шевченко.  — Я, конечно, понимаю, что это не моё дело, — рука Надежды опускается на край стола, — Но пока наш кадровик в отпуске, его обязанности свалились на меня… — Я владелица компании, — аргумент прозвучал менее убедительно, чем хотелось бы Ангелине. Возможно, потому что она знала, что Надя была права.  Сколько она планировала тянуть с этим? — Ну, дорогая моя! Для отчёта ты такой же сотрудник, как и все остальные. Если честно, Изосимова только смогла свыкнуться с четко выстроенной иллюзией – что если, снимок ничего не значил? Был ошибочным. Эта глупая ложь помогла поутихнуть тревоге; под таким хлипким зонтиком она смогла пережить шесть дней, каждый из которых врала мужу, сыну и молчала за ужинами больше обычного.  Не могла она на утро после отличного секса сказать Максиму «доброе утро, возможно у меня рак, извини, вчера забыла сообщить»! Тогда казалось правильным продолжить молчать. Нить одноразовой лжи покрывалась узлами, нарастающими с каждым новым днём, каждым участливым вопросом «всё хорошо?».  Всё было бредом. Все дни, прожитые во вранье, все плохо отыгранные колкие ответы, все ночи, когда она будила его поцелуем от бессонницы, которую сквозь вздохи оправдывала полнолунием, или вовсе засыпала только после близости, инициатором которой никогда не был он. Жизнь превратилась в карточный домик, а каждый украденный взгляд потенциальной угрозой разрушения.  Это не могло происходить с ней на самом деле.  — …справка из больницы, — слова впивались в голову подобно иглам, за шкирку возвращая в реальность, — Запоздалой между прочем! А если к нам завтра комиссия нагрянет? Что я им скажу: «простите, люди добрые»? Ну так же тоже нельзя, Ангелин… Изосимова начинает массировать виски, прикрывая уставшие веки. Грубоватая, но искренняя тирада взбунтовавшейся Шевченко словно заново находит кнопку пуск для уснувшего голоса разума Ангелины. Взгляд падает на лежащую приличную папку с отчётами по филиалам, затем на насмехающиеся часы; всего-то десять тринадцать утра. Злость на игру в кошки-мышки с самой собой освежающе отрезвляет, где-то в глубине души женщины поднимается холодная решимость дойти до конца, не опуская руки. В исходе событий Ангелина Юрьевна уверена на сто процентов, кожей чувствуя будущее, однако прятаться больше не хочет. — Что от меня нужно? — внезапно спокойно говорит начальница. Пальцы проводят вдоль прямых волос. Надежда испытывает смешанный спектр эмоций, когда не сталкивается с ожидаемой ответной агрессией. Честно говоря, главбух всю неделю не находит оправданий странному поведению владелицы, которое замечают все, кроме неё самой. Вот, что называется, ушла однажды пораньше, а вернулась на следующий день совершенно другим человеком. Лицо с мягкими чертами словно кто-то заточил, откачал краску с щек, в глазах поселил рассеянность и вернул в мир Изосимову Ангелину Юрьевну, надеясь, что никто не заметит подмены. К тому прибавилось затворничество в кабинете, сухость в общении с персоналом, да и огонь в болотных глазах едва вспыхивал, как тлеющий уголек, упрямо не желающий угаснуть полностью – раньше сиянием языков пламени освещались все два этажа особняка. — Ангелин, всё в порядке? — подойти ещё ближе Надежда не осмеливается, переминается с ноги на ногу, наклоняется, силясь вглядеться в белое лицо.  Изосимова твердит себе собраться. Попросту пугать всех вокруг своим видом - не самая выигрышная стратегия в её гениальном плане скрыть происходящее. Неужто так видно, что она не в порядке.  Ангелина на ситуацию здраво посмотреть никак не может, словно ей взгляд затуманили; накинули шторку на её клетку предчувствий и заставили перестать смотреть по сторонам. Кроме своей проблемы женщина ни на что постороннее внимания почти не обращает, помимо коротких прогулок проказницы-тоски. Мир для неё вмиг просто-напросто останавливается. Шесть дней на паузе кажутся вечностью. Неизвестность с людьми и не такое делает. А сомнения, раздирающие разум, и подавно с ума свести могут.  — А что не так? — уложив лицо в раскрытые ладони, открыто смотрит на Надежду; навык врать Ангелина почему-то напрочь теряет, всем чем может выдаёт свою ложь: и взглядом неправдоподобным, и улыбкой фальшивой, что глаз не касается, и смехом, что от дубовых стен не рикошетит, — Устала просто, Надь… Лицо Шевченко немного светлеет, возрадовавшись размеру проблемы, с которой, по её мнению, она точно может справиться. Ничего серьёзного, кроме осенней хандры и авитаминоза, успокаивает себя Надежда Эдуардовна. Из этой ямы ложного выгорания она кого угодно с лёгкостью достать может! Женщины всё же очень наивные в своём искреннем желании упрямо искать «хорошо» и не признавать «плохо». Чего не сделают, за какую соломинку в океане прямых намёков не ухватятся. Возможно, Шевченко принимает слова Изосимовой за правду, потому что видела ту за столом в час ночи в нетрезвом состоянии и наливала штрафную, а не от того, что на самом деле верит. Включи Надя голову - в жизни бы на такую приманку не клюнула! А вот Ангелина времени не теряет, на дрожащую удочку реагирует мгновенно, цепляя улов; даже если не сама приманку бросила и удочка чужая, женской натурой именуемая. Главное не упустить с крючка…  — Сделаю я твою справку, не кипишуй, — хохриться женщина, разглаживая складки на водолазке, ставшие ощутимыми, — Дай мне немного времени, ладно?  Признать, навык в рыболовстве у Изосимовой отменный, в чем она убеждается, когда Шевченко, облегчено улыбаясь, покидает кабинет начальницы, напоследок повторно поздравив с восьмью процентами. Хорошо, что Левин брал её с собой на рыбалку пару раз… Каждую весну… Из года в год. 

***

На следующий день Ангелина посвятила первую половину дня контролю ситуации в филиале на Невском, пока не убедилась в отсутствии вины со стороны сети – не хотелось через пару месяцев получить повестку в суд. Решая вопросы о ремонте – «давно ли краска так подорожала?» – в одной из районных точек, пропустила время обеда. Запоздалая кружка мятного чая была выпита во время телефонного разговора с сыном. Яков, мимолетно похвалившись отличной оценкой за контрольную, пропустил какие-либо иные подробности своего дня, и, воспользовавшись моментом, попросил отпустить его на ночевку.  — Очередную? — не сумела сдержать эмоций женщина, — Которая это за месяц? Ты начинаешь забывать, какого это ночевать дома! Ненастоящие ругательства парня не пугают, он оправдывается в телефонной трубке и Ангелина быстро оттаивает. Ходя по острию ножа последнюю неделю, портить отношений ещё и с сыном хотела меньше всего.  — …Чтобы утром уже дома был… — договорить не успевает; лицо озаряет улыбка, слушая радостный Яшин голос, — Ты слышал меня вообще? Закончив разговор, Ангелина смотрит на историю звонков, автоматически открывшуюся на смартфоне. Контакт «Муж» режет ей глаз, рука дрожит над телефонной трубкой, но, не решившись, откладывает телефон куда подальше. Мысли быстро возвращаются к списку дел в оставшиеся рабочие часы… Точнее к планам после. Решение давно было принято. Кого она обманывает?  Елена Валерьевна согласилась на приём в шесть вчера, деликатно решив не узнавать причину позднего звонка, а Изосимова, смолчав о истинной тревоге, соврала, что снимок не делала. Поэтому вначале её ждал заклятый рентген кабинет. Об удвоенной дозе радиации Ангелина поворчала внутри себя: а если она абсолютно здорова? Если всё – ошибка Тимофея? Она попусту своё здоровье травила! При этой мысли левый бок предательски покалывает. Юрьевна цокает языком, касаясь ладонью места под грудью. Остаток дня пролетает незаметно. Без двадцати шесть, женщина уже спускалась по лестнице, посматривая в телефон, который сообщал о прибытии такси. Зал ломбарда оказался удивительно безлюдным и тихим, Ангелина невольно проверила время, убеждаясь, что не свихнулась за время, проведённое на линии с ремонтниками. Слух, обострившийся от тишины, привлёк разговор… Изосимова прищурилась, вглядываясь в своего оценщика и, кажется, покупателя – женщину средних лет, одетую в качественное, но поношенное пальто.  — Но я не хочу его продавать! Я уже объясняла вам, — высокий голос слегка дрожит, напоминая мольбу, — Деньги мне нужно всего на месяц! Не успев открыть рта из-за подошедшей владелицы, оценщик впился в неё немым вопросом. Что ему делать в такой ситуации?  Ангелина протягивает руку к стойке, притягивая к себе темную шкатулку, из-за которой, похоже, шёл весь сыр-бор. Покупательница, не заметившая появившееся третье лицо, вздрагивает, но быстро берет себя в руки, выпрямляясь на стуле, вытягивая шею. Хорохорится. Оно и понятно: в денежных вопросах все хорохорятся.  Дно шкатулки хранило золотую брошь со среднего размере рубином в красивой резной отделке. Ангелина приподнимает бровь, разглядывая украшение. Мельком бросает взгляд на женщину, сталкиваясь на секунду с голубыми глазами.  — Это реликвия… Семейная, — сглатывает незнакомка, чувствуя необходимость пояснить важность вещи; не учитывает только, что стены ломбарда  ценных в таком смысле предметов видели бесчисленное количество раз.  — Я вижу, — знающе кивает Изосимова, не обращая внимание на возмущенный равнодушием вздох, — В чём проблема? Оценщик, до этого внимательно наблюдающий, выпрямляется, пожимая плечами: в присутствии владелицы все трудности волшебным образом блекнут. — Тогда оформляйте залог, а не выкуп, — говорит она, глядя на сотрудника, — Поставьте напоминание за неделю до истечения срока и позвоните клиентке.  Возрадовавшаяся женщина сжимает пальцы, дабы сдержать порыв и не набросится с объятиями; Ангелина внимания не обращает, незнакомка ей всё ещё незнакомка, помогает она не из-за жалости или бешеного альтруизма, а потому что считала, что так правильно. Золотое правило морали не позволяло стоять в стороне.  — Такие хлопоты, Ангелина Юрьевна, — качает головой сотрудник, убирая в нагрудный карман бумажку с номером телефона, — Зачем? Изосимова гипнотизирует настенные часы, всей душой желая иметь возможность остановить треклятые стрелки, неумолимо бегущие.  — Не всё измеряется монетой однодневной, — едва двигая губами, отвечает владелица, уже направляясь к выходу. Перед ней заходит новый покупатель, от которого женщина запоминает только едкий парфюм и огненную копну волос.  А далее по накатанной. Та же больница, тот же Руденко, уже не старающийся впихнуть ей свою помощь или вообще завести какой-либо диалог вне знакомой до скрипа процедуре, ни секунды дольше положенного в рентген-кабинете,и вот она уже сидит перед Голуновой, нервно постукивая пальцами по коленям. Сенсорная перегрузка настолько сильна, что Ангелина ощущает как не самое тяжелое колье заставляет нещадно болеть её шею, а перстень на безымянном пальце с каждой минутой становится все более гигантским и лишним.  Лицо Голуновой темнеет с каждой минутой изучения анализов всё сильнее; Изосимовой начинает казаться, что радостное приветствие, короткий разговор об отпуске, душевная улыбка и свойский вопрос «как Левин, палить город ещё не собирается?» – были когда-то давно, точно не сегодня, не всего-то двенадцать минут назад. Ангелина терпеливо ждёт пока Лена заговорит первой, всё рассматривает пейзаж в окне за креслом врача, пару абстрактных картин, неумелый детский рисунок в рамке, пять благодарностей от городской управы и так по кругу, пока взгляд не возвращается к серьезному и сосредоточенному лицу Голуновой.  Та не спешит, подходит к работе, как всегда, педантично. Тем более, речь о человеке знакомом; соблюдать объективность сложнее, мысли так и норовят перепрыгнуть в эмоциональное неподходящее русло. Елена доходит до снимка, разворачивается к лампе, быстро просвечивает; брови сводятся к переносице, затем глаза пробегаются ещё раз по бумагам, вчитываясь в расшифровку и… На удивление, сведениях о повторном снимке.  — Это не первый снимок? — от неожиданности у Изосимовой вздрагивают плечи.  Отвечает она скорее машинально, чем обдумано. Стоило перенести дела ремонта – не сдался он ей! – и так голова кругом. — Неделю назад сделала на диспансеризации… — Почему сразу не пошла к дежурному? — Подумала снимок не удался, решила подстраховаться.  — Когда ты научилась читать рентгенограмму? На этом моменте Ангелина тупит взгляд, стыда не чувствует, но винит себя за вранье, которое комом встаёт ей в горле, мешая говорить внятно. Уж очень много лжи вокруг себя она развела, тошно по сторонам оглядываться. Сама не поняла как вляпалась. Зачем вообще соврала тогда дома? Скажи тогда – щас было бы легче. Чем только думала, чего хотела? Разве выигранное время помогло ей?  — Тимофей предложил… — Понятно.  Изосимова ёрзает на стуле. Нужных ответов до сих пор не получает. Волнение накапливается, подобно снежному кому.  — Тимоше мы крылышки подрежем, чтобы поскромнее был, — себе под нос говорит Елена, беззлобно и от того устрашающе, — Итак… — снимая с себя очки, начинает терапевт, подняв взгляд к встрепенувшейся фигуре.  Ангелина облизывает губы, на веки опускается внезапная усталость; может ей пойти домой и выспаться? — Я тебя пугать не хочу, говорю честно, — уверенный собранный голос Елены Валерьевны наполняет комнату, — Но молчать не должна. Кажется, она забыла спросить у Якова у каких друзей он сегодня остаётся. — На снимке есть образование, как ты знаешь уже неделю, я так поняла, — даже свойские нотки в голосе не скрывают толики осуждения. Женщине не нужно объяснение, но терапевт его даёт: — То, что ты не пришла сразу – это полный идиотизм. Почему ты не приходила? — Сколько? — игнорируя чужой вопрос, задаёт свой Ангелина, перестав быть владелицей ломбардов, известной в городе предпринимательницей и женой мэра. Даже матерью она себя в этот момент не ощущала.  Была только женщиной. Обычным человеком, у которого, как и у многих других, внутри с первых лет жизни мало что изменилось.  — Я хочу, чтобы ты знала, что мой профессионализм неотвратим, даже если вне стен этого здания мы дружим, — цепочка на шее Елены переливается в свете лампы.  Зрительный контакт затягивается; его нарушение грозит чем-то страшным, большим и вот-вот грядущим упасть на хрупкую женскую фигуру.  — Почти три сантиметра, — Ангелине не нужно никакого другого подтверждения. И глупому Руденко неделю назад она поверила, и прекрасной Голуновой верит как себе, не может отрицать, как бы сильно не хотела. Казалось, неделя должна была ослабить удар, однако по ощущениям на неё свалили девятиэтажку: дыхание стало обрывочным, во рту пересохло. Всё-таки заболела. Всё-таки точно. Снежный ком, развалившись, целиком укрыл её ледяным одеялом.Непонятно было защищал ли от наступающего мороза, как делал с деревьями, сохраняя им жизнь, или убивал, придавив своим весом, дабы раздавить ей внутренние органы. — Насколько всё серьёзно?  — Я бы не откладывала обследование. Ни на неделю.  — Ты подозреваешь онкологию?  — Говорить ещё рано. — Это значит «да»? Елена вглядывается в зеленоватые, почти черные из-за сумерек глаза и видит такой спектр эмоций, что желает, чтобы ей не пришлось больше никогда увидеть подобное в далеко не чужом взгляде. Броня медицинской стали ржавеет и трескается от концентрации кислоты в этих радужках, поэтому терапевт опускает плечи, признав поражение. — Да, подозреваю, — сжимает переносицу двумя пальцами, снова бежит по бумагам, устелившим стол, — Но пока это только подозрение, а не диагноз. Ты понимаешь это?  Ангелине кажется, что под грудой снега должно быть легче дышать. Тоска копошится в груди, прорезая сквозную дыру в районе солнечного сплетения. Ангелина думает, что ветер гуляющий в её грудине в данный момент будет преследовать её в кошмарах.