120 дней

      Нагайна быстро шла по коридорам Дома Гонт, громко постукивая каблуками.       — Кретин! — зло зашипела она.       Гнев пульсировал в висках в такт каблукам. Тук Тук Тук       «Идиот!» Тук Тук Тук       «Стоит увидеть симпатичную шлюху, и кровь отливает от мозга!»       Ярость, с которой она только что вручила Гермионе зелье, была сродни желанию задушить ту своими же руками. Женщина влетела в кабинет Лорда. Мужчина сидел в кресле и листал книгу.       — Аделинда, — Лорд расплылся в радушной улыбке.       — Ты идиот, Том Реддл!       Улыбка медленно сползла с его лица.       — Нагайна, любовь моя, ты всегда отличалась прямотой. Но сегодня ты переходишь границы, которые даже тебе стоило бы уважать,— холодно сказал Лорд, плавно вставая с кресла. В голосе было явное предупреждение, но Нагайне было все равно.       — Уважать?! Тебя?!       — Нагайна... — зло зашипел Лорд.       — Да что с тобой?! — взвизгнула женщина. — Ведешь себя как похотливый подросток! Стоило увидеть очередную кудрявую девку, и крыша потекла?!       — Заткнись! — палочка Лорда взметнулась вверх и прицелилась в лицо женщины.       — Серьезно?! Проклянешь меня за правду?! — девушка скептически выгнала бровь. Лорд опустил палочку.       — Следи за языком, — строго сказал мужчина и устало потер виски. — Сегодня день женских истерик? Если да, то прошу перенести твою на завтра. Сегодня мой лимит терпения исчерпан.       Нагайна глубоко вздохнула, чуть успокаивая себя.       Вдох-выдох. Надо не прибить этого тупицу...       — Тебе не стоило связываться с Грязнокровкой. И уж тем более спать с ней.       — С каких пор ты лезешь в мою кровать?! Я возьму всё, что я хочу и так, КАК я захочу. И советоваться с тобой, кого тащить в свою койку я не намерен. — Мужчина быстрым шагом вернулся обратно в кресло и рухнул в него. — Ревнуешь?!       Аделинда громко фыркнула.       — Ты же знаешь, что нет. Мне все равно, с кем ты спишь. Но... Грязнокровка?! Серьезно?!       — Она одарённая.       Аделинда скривилась, и Лорд рассмеялся.       — Я не в том смысле, — смеясь, сказал мужчина.       — Том... — устало начала женщина. — Ты с ней... Расслабляешься. Теряешь контроль...       — У меня все под контролем, — перебил её Тёмный Лорд.       — И наверно ты позаботился о том, чтобы её не обрюхатить?! — рявкнула женщина, теряя терпение. Если бы она так не злилась на него, то посчитала выражение его лица забавным после её слов.       — Ты же... Дала ей все необходимое? — осторожно спросил Лорд.       — Естественно!       — Значит, беспокоиться больше не о чем, — мужчина расслаблено откинул голову на кресло. Нагайна сжала кулаки.       — Мне теперь бегать за ней и вливать каждый раз в неё зелья, когда тебе приспичит?! Ты совсем потерял голову, что не думаешь о последствиях?! Ну или хотя бы о том, чтобы ставить заглушающие чары, когда трахаетесь! Весь дом это слышит!       — Я услышал тебя, Аделинда. Буду ставить чары и сам следить за запасом необходимых зелий. Это всё?!       — Я сама буду следить за зельями, — махнула рукой женщина. — Ты в этом плане беспечен.       — Аделинда...       — Что, я не права?! Хочешь повторения истории?!       — Мы не будем это обсуждать! — грозно рявкнул Лорд, впиваясь ногтями в подлокотники кресла. Серые глаза начали наливаться кровью.       — Нет, будем, Том! Потому что пока ты помнишь...       — Заткнись! — лицо Лорда исказила гримаса гнева, и кожа покрылась чешуёй. Кабинет содрогнулся от магического выброса. Тяжелые портьеры на окнах с глухим шорохом дернулись, словно под порывом ледяного ветра, а чернильница на столе Лорда треснула, заливая пергаменты темной, как запекшаяся кровь, жидкостью. Нагайна понимала, что ступила на опасный и скользкий путь, но по-другому она не могла. Ей надо было до него достучаться. Ради него же самого.       — Пока ты будешь помнить о...       — Не смей... — прошептал Лорд. — Больше ни слова, — уже громче повторил он. — Что было, то прошло. Я не повторяю своих ошибок. Никогда.       Нагайна ненавидела себя за это. Ненавидела за каждое слово, которое она ДОЛЖНА была произнести. Ненавидела себя за то, что она обязана наступить на больную мозоль, хоть он её и отрицал.       — Повторяешь. Ты снова начал привязываться, Том. А мы оба знаем, что ни к чему хорошему это не приводит. Сколько лет твоей Грязнокровке? Восемнадцать? Девятнадцать?       — Девятнадцать.       — Они были бы ровесницами... Сколько лет прошло, Том?       Она видела, как играют желваки на его лице, как напряжены жилы на шее. Том Реддл отрицал всё, но её слова ударили в самую цель — туда, где под слоями магии и высокомерия лежало то, что он старательно хоронил в памяти.       — Мы это не обсуждаем, ты забыла?       — Сколько. Прошло. Лет?! — отчеканила каждое слово женщина.       — Девятнадцать! — рявкнул мужчина и вскочил с кресла. — Девятнадцать лет, четыре месяца и тринадцать дней! — он подошёл к женщине вплотную, — Я. Всё. Помню. Довольна?!       — Теперь да... — тихо ответила женщина, и её голос дрогнул.       Боль... Как же чертовски больно. Нагайна чувствовала её, она буквально разливалась по телу, вместе с кровью, мешая сделать полноценный вдох. Кто бы что ни говорил, но Том Риддл мог чувствовать. И только она об этом знала.       — Я все понял, убирайся! — рявкнул мужчина. Аделинла кивнула и пошла на выход, но в дверях чуть задержалась.       — Прости... Я напомнила это ради твоего же блага. И её.       — Так о ком из нас ты заботишься?!       — Об обоих, — тихо ответила женщина и вышла в коридор.       Нагайна шла к себе в комнату и чувствовала себя ужасно вымотанной. Она победила. Еë Том будет осторожен. Но победа далась дорогой ценой.       Грязнокровка жутко её бесила своим нравом и своей правильностью, но Нагайна не соврала Тому. Она действительно в каком-то смысле заботилась о ней. Потому что вторую Беллатрису этот мир не потянет. Поэтому она не должна повторить её судьбу...       Нагайна зашла в свои покои и сползла по стенке на пол.       Больно. Блять, как же больно!       Она ковырнула старую рану, которую когда-то сама залечивала. Она буквально вырвала то, что он так тщательно запихнул поглубже, завалив воспоминание хламом, лишь бы оно не вырвалось наружу. Лишь бы его похоронить. А она... Безжалостно вырвала его из недр памяти Тома и кинула ему в лицо. Ему больно. Она чувствует это. Потому что они — одно.       Связь между ними была невидимым, но прочным каналом, по которому ток боли, ярости и подавленных эмоций перетекал от одного к другому. Сидя на холодном полу своих покоев, Нагайна чувствовала, как внутри нее отзывается каждое движение Тома в далеком кабинете. Его гнев был как раскаленный свинец, но глубоко под ним, на самом дне, пульсировала та самая старая, незаживающая рана.       Девушка поднялась с пола и приблизилась к своему шкафу. Женщина открыла его и прошипела на парселтанге:       — Откройся!       Потайная дверь отворилась. Аделинда достала из ниши небольшую шкатулку. Если бы Том узнал о ней, он бы её уничтожил. Он приказал уничтожить всё, что напоминало о Ней. Но Нагайна не могла так поступить. В тот момент, когда он безжалостно сжигал все вещи, она тайно схватила зубами всего одну вещь, которую ревностно хранила долгие годы. Потому что.... Она сама не знала почему. Но женщина была уверена, должно было остаться хоть что-то, что напоминало бы о самом прелестном творении, которое видел этот мир.       Нагайна осторожно, почти благоговейно приоткрыла крышку шкатулки. Внутри, на выцветшем бархате, лежал предмет, который казался совершенно неуместным в этом мрачном, Доме Гонт: маленький детский носочек с вышитой сбоку буквой « Д»       Нагайна медленно провела пальцем по мягкой, слегка посеревшей от времени ткани. Она помнила, как в тот день, в дыму и хаосе, этот предмет выпал из детской люльки, которую он превратил в пепел... Как она, захлебываясь от его боли и отчаянья, подхватила его — не из жалости к ребенку, а из какого-то животного, инстинктивного понимания: это было единственное доказательство того, что у Тома Реддла когда-то было что-то похожее на сердце.       — Делфи... — прошептала женщина нежно коснувшись губами носочка.       Девятнадцать лет, четыре месяца и тринадцать дней назад. День, когда мир рухнул. День, когда маленькое сердце остановилось, и этот мир породил двух новых чудовищ: Беллатрису Лейстрендж и Волан-де-Морта.       У Тома Реддла было великолепное будущее. Верные соратники. Крестражи. И женщина, которая готова была целовать ему ноги. Юная Беллатриса была очень красива и до беспамятства влюблена в своего Лорда. Её не смущало ни наличие мужа, ни осуждающие взгляды знати за спиной. Лорд наслаждался её юным телом и её обожанием. Белла была готова сжечь мир ради него, и Том, в своей гордыне, позволил ей верить, что их «союз» имеет значение.       И их связь принесла плоды. Белла забеременела, о чем радостно сообщила своему Господину. Он был в ярости. Нагайне стоило больших усилий его тогда успокоить, чтобы он тут же не придушил свою нерадивую любовницу. Но потом, чуть успокоившись, мужчина принял этот факт, как данность.       — Любому режиму нужен достойный наследник, Нагайна. Род Гонтов на мне не прервется. Я создам новую версию крестража.       Чтобы ребенок не стал мишенью врагов, его наличие тщательно скрывалось. По официальной версии, это был ребенок от Рабстана Лейстренджа. Её мужа. С ним был заключён Обет. Мужчина никому не мог рассказать правду, иначе бы тут же умер. Правду о Делфи знали только он и его брат.       Восьмого февраля родился ребенок. Девочка. Не наследник. Том был разочарован. Даже отказывался посмотреть на ребенка.       — Девочка, — повторил он тогда, глядя в окно, пока в комнате Беллатриса отходила от тяжелых родов. — Ты разочаровала меня, Белла. Ты обещала мне наследника, способного нести мои идеи, а принесла лишь обузу.       Нагайна помнила, как он прошел мимо нее, даже не взглянув на сверток, который держала на руках служанка. Он видел в ребенке не дочь, а лишь биологический изъян. Ошибку в его планах. Нагайну тогда это очень сильно разозлило.       — Это твоя дочь! — шипела змея. — Твоя плоть и кровь!       — Это обуза!       — Что ты имеешь против девочек?! Напомню, я тоже женского пола, но меня же ты терпишь! Взгляни хоть на неё! У неё твои глаза. Я видела...       Три дня понадобилось Нагайне, чтобы уговорить этого упрямого осла посмотреть на дочь. Он приближался к кроватки младенца осторожно, словно там лежала ядовитая змея, в руках он держал палочку, словно ожидая подвоха.       — Посмотри, — тихо произнесла Нагайна, хвостом указывая на сверток. Том склонился над кроваткой. Его лицо, обычно лишенное любых эмоций, кроме презрения или холодной ярости, на секунду дернулось. В тусклом свете ночника отразились маленькие, еще не сфокусированные глазки ребенка. Они были светлыми, глубокими, лишенными младенческой мутности.       Нагайна затаила дыхание. Она видела, как рука Тома, сжимавшая палочку, непроизвольно опустилась.       — У нее... — он замолчал, подбирая слово, — у нее взгляд хищника.       Змея фыркнула.       — Из твоих уст это почти комплемент. Это твое отражение, Том. Ты хотел наследника, чтобы править этим миром. Что, если наследница способна на большее? Что, если она — не просто инструмент, а продолжение тебя самого, лишенное твоих ошибок?       В тот вечер он не прикоснулся к ребенку. Он просто стоял, завороженный собственной «ошибкой», которая смотрела на него с пугающей прямотой. Но именно тогда, в ту ночь, что-то в нем сломалось. Впервые он не ушел в своё поместье, а остался рядом с Беллой и ребёнком.       Беллатриса цвела. Материнство было ей к лицу. Она обожала дочку, которую Лорд назвал Делфи, и, казалось, ещё сильнее полюбила мужчину, который подарил ей дитя. Том никогда не любил Беллу, но он очень ценил её преданность, а наличие их общего ребенка прибавляло ей очков.       Через неделю Том наконец взял ребенка на руки. И больше не отпускал. Он ходил с ней везде, где только возможно. А если надо было пойти на собрания, где малышке не место, он ставил столько охранных чар на колыбельку, что это уже походило на паранойю. Он не доверял Делфи никому. Даже Белле отдавал её неохотно, только для того, чтобы она могла её покормить. Он защищал её от любых взглядов, от любых слухов. Но от смерти защитить не смог.       Когда малышке исполнился месяц, она стала болеть. Её осматривали лучшие колдомедики страны, но точного диагноза никто поставить не мог. Тогда Том нашёл специалистов заграницей. Валентин Долохов прибыл в Англию по специальному приглашению Лорда. Он и поставил диагноз:       «Магическая несовместимость». Род Блэков славился близкородственными браками, из-за чего магическое ядро ребенка было не таким крепким. А всеуничтожающая, темная и покалеченная магия Тёмного Лорда, которая текла в её венах, уничтожала девочку.       После оглашения диагноза в кабинете воцарилась гробовая тишина. Нагайна видела, как в глазах Тома на мгновение отразилось осознание того, что он — архитектор собственного несчастья. Он хотел наследника, хотел продолжения, но его собственная Тьма была настолько всепоглощающей, что она убивала жизнь, к которой он прикоснулся.       — Есть способ... замедлить это? — спросил он почти шепотом.       — Мне очень жаль, но нет... — ответил Долохов.       Авада тут же угодила в целителя.       Тёмный Лорд не сдавался. Он искал способ помочь умирающей дочери. Белла ему в этом помогала. Но ничего не помогало. Через полгода, двадцать второго августа, сердце девочки остановилось.       А дальше... Был огонь. Все, что напоминало о Делфи: колыбель, пеленки, игрушки — вспыхнуло адским пламенем, вызванным неконтролируемым выбросом его магии. Том выжигал память о ней из дома, как будто мог выжечь ее из собственной души. Белла плакала и кричала, моля его остановиться и оставить ей хоть что-то, но Том её не слышал. И Белла слетела с катушек.       Пока Лорд сжигал детские вещи, она трансгрессировала в ближайшее маггловское поселение и устроила там резню. Кричала, что магглы забрали её малышку, и бегала по селению в её поисках. Её остановил Рабстан, оглушив жену и вернув в поместье. Но разум так и не вернулся к женщине.       Лорд больше там не появлялся. Он ходил на встречи своих Пожирателей, придумывал план перестройки мира. Жил обычной жизнью, словно ничего не произошло. В один из дней Нагайна услышала разговор:       — Каждый раз поражаюсь бессердечию нашего Господина, — шепнул Рабстан своему брату. — Моя Белла убивается, а он...       — Отсутствие чувств и делает его великим. Не нам судить его,— оборвал опасную мысль брата Рудольфус и опасливо огляделся по сторонам.       Тёмный Лорд действительно выглядел так, словно ничего не произошло. Но Нагайна знала... Каждую ночь, Тома накрывала агония боли, которая мешала ему полноценно дышать, выворачивала внутренности и плавила его кости. Она чувствовала её, хоть Том ничего ей не говорил. Змея ложилась с ним рядом, кладя голову ему на грудь в надежде хоть как-то облегчить его боль.       Именно боль выжгла в нём благоразумие. Тёмный Лорд стал более злым и подозрительным. Он убивал даже тогда, когда в этом не было необходимости. Смерть, которая так быстро приблизилась к нему, и забрала самое дорогое, стала личным его врагом и усилила его страх и паранойю. Он боялся уйти следом за дочерью в небытие. Крестражи давали ему бессмертие, но пророчество... Случайно подслушанное пророчество добило его и так шаткий разум. Тёмный Лорд пошёл убивать младенца Поттера, а по итогу чуть не погиб сам.       Нагайна осторожно положила носочек обратно в шкатулку и, закрыв её, спрятала обратно в тайник. Она знала, что сейчас происходит в кабинете. Лорд будет часами сидеть неподвижно, глядя в одну точку, пытаясь удержать осколки своего рассудка, которые Аделинда так неосторожно вскрыла. Запихнет все подальше. Снова начнет жить так, как раньше. Но его разум все равно будет считать дни.