Пепел над Слоями

Ты сидела рядом с ним уже не знала сколько. Пепел холодил ноги даже через ткань, в горле пересохло, но ты не двигалась. Боялась, что если встанешь, то не сможешь вернуться на это место. Или что он исчезнет. Или что окажется, что всё — бред, галлюцинация, последняя стадия голодного обморока. Габриэль не приходил в себя. Он лежал на спине, раскинув руки, с закрытыми глазами. Крылья сломанные, беспомощные, были раскинуты в стороны, как у подбитой птицы. Ты видела, как пульсирует свет в трещинах брони, неровно, с длинными паузами, будто сердце, которое вот-вот остановится. Ты не решалась его трогать. Первый раз, когда коснулась плеча, он дёрнулся, и из трещины брызнули искры и обожгло пальцы. С тех пор ты просто сидела и смотрела. — Ты здесь? — спросила ты тихо, в который раз. Ни звука. — Габриэль. Тишина. Только ветер гонял пепел по равнине и где-то далеко выли демоны — или это казалось. Ты взяла его руку. Осторожно, не сжимая, просто положила свою ладонь поверх его перчатки. Металл был тёплым, не горячим, как при первой встрече, а просто чуть теплее пепла. — Я не уйду, — сказала ты. — Если ты умер — я посижу с тобой. Если нет — вставай. Нечего валяться. Никакой реакции. Ты вздохнула, откинулась на пятки, потерла лицо. Прошло ещё несколько минут, или полчаса. Ты не следила. Зато заметила, что свет в трещинах стал чуть ярче. И пульс ровнее. — Ты не умер, — сказала ты ему. — Свет не гаснет, когда умирают. Он просто... тухнет. А у тебя — разгорается. Она не знала, правда это или нет, но ей хотелось в это верить. И тут он пошевелился. Сначала дрогнули пальцы, те, что под твоей ладонью. Потом дёрнулось крыло — одно, второе, осыпая перья. Потом веки дрогнули, и он открыл глаза. Тёмные. Почти чёрные. Ни следа золота. — Ты, — выдохнул он. Голос сел, сорван — ты едва разобрала слово. — Я, — ответила она. Он попытался привстать, рука подломилась, и он уронил голову обратно в пепел. — Не дёргайся, — сказала ты. — Лежи. — Не указывай мне, — прохрипел он, но попыток встать не повторил. — Как скажешь. Ты убрала руку. Он тут же повернул голову — резко, будто испугался, что она ушла. Увидел, что она здесь, и снова уставился в серое небо. — Ты вернулась, — сказал он. Не вопрос — констатация. В голосе не было удивления. Только усталость. — Вернулась. — Зачем? Он закрыл глаза, и на несколько секунд показалось, что он снова провалился в забытьё. Но нет — он просто ждал ответа. — Пришло письмо, — сказала ты. — «Он жив, но он умирает. Ищи Красную скалу». — Письмо, — повторил он. В голосе мелькнуло что-то, похожее на горькую усмешку. — Чистилище. Ему не выгодно, чтобы я сдох здесь. Без меня Ад сожрёт его быстрее. — Ему? Чистилище — живое? — Всё живое, когда хочется выжить. Он помолчал. Ты смотрела, как его грудь поднимается и опускается — нет, не так: как свет в трещинах разгорается и тускнеет. Это и было его дыхание. — Как ты меня нашла? — спросил он, не открывая глаз. — Нить привела. Я чувствовала направление. — Нить, — он скривился, будто слово было кислым. — Проклятая нить. Из-за неё я не могу… — Что? Он не ответил. Отвернулся, уставился куда-то в сторону, на пустую равнину. — Я не могу отдать приказ, — сказал он наконец. — Никогда не мог. Даже сейчас, когда ты сидишь рядом и пялишься на меня, я хочу сказать «уйди», но язык не поворачивается. Не потому, что я не хочу, чтобы ты уходила. А потому что эта дрянь внутри дёргается и начинает ныть, будто ей больно, когда я так говорю. — Может, ей и правда больно, — тихо сказала ты. — Ей не может быть больно. Она — не живая. Это просто… — Он замолчал, подбирая слово. — Это просто сбой. Ошибка. — Если это ошибка, то почему она не исчезает? — Потому что ты здесь. — Он повернул голову, посмотрел на неё — исподлобья, тяжело. — Когда ты была наверху, нить почти затихла. Я думал, что всё, кончилось. А потом она снова дёрнулась — так, что я упал. Чувствовал, как ты идёшь по лесу, как ищешь эту скалу, как спускаешься. — Он помолчал. — Ты кашляла, когда шла через переход. Я слышал. — Ангелы не слышат такое расстояние. — Этот ангел — слышит. Потому что нить передаёт даже звуки. Ты не знала, что ответить. Просто смотрела на него — на его лицо, бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. — Ты выглядишь ужасно, — сказала ты. — А ты — как человек, который неделю не мылся, — огрызнулся он. — Неделю? Я два месяца в Аду. Я вообще не помню, когда последний раз видела мыло. Он хмыкнул — коротко, без удовольствия, но это был не стон и не проклятие. — Зачем ты вернулась? — спросил он снова. Теперь тише, почти шёпотом. — На самом деле. Не из-за письма, не из-за нити. Зачем? Ты подумала. Хотела сказать «не знаю», но не стала — он бы не поверил. — Потому что без тебя мне плохо, — сказала ты. — Не так, как в Аду — там было страшно. А наверху — тоскливо. Я смотрела на небо и думала: где ты, жив ли. И не могла есть, не могла спать. Просто… ждала. Габриэль смотрел на неё. Свет в трещинах брони стал ярче — на несколько оттенков. — Ты глупая, — сказал он. — Знаю. — И безумная. — Это ты уже говорил. — И я не знаю, что с тобой делать. Тишина. Ветер стих — или показалось. Где-то далеко снова завыли демоны, но теперь они были далеко, очень далеко. — Может, ничего и не надо делать, — сказала ты. — Может, надо просто лежать и не рассыпаться. — Лежать, — повторил он. — Я — Глас Небес. Я не лежу. — Сегодня — лежишь. Он не ответил. Закрыл глаза, и несколько минут вы просто молчали. Ты сидела, он лежал. Нить пульсировала ровно, тепло. — Габриэль, — позвала ты. — Мм. — Ты поправишься? — Не знаю, — ответил он. — Я никогда не болел. Ангелы не болеют. Я просто… гасну. Или не гасну. Посмотрим. — А что нужно, чтобы не гаснуть? — Не знаю, — повторил он. — Может, чтобы ты заткнулась и дала мне подумать. — Хорошо, — сказала ты и замолчала. Прошло ещё несколько минут. Он не думал — она видела. Он просто лежал с закрытыми глазами и дышал этим неровным, светящимся дыханием. — Габриэль. — Ты сказала, что заткнёшься. — Я передумала. Он открыл глаза, посмотрел на неё. В них снова зажглось золото — слабое, тусклое, но живое. — Что тебе нужно? — спросил он устало. — Чтобы ты пообещал, что не умрёшь. — Ангелы не умирают, — ответил он. — Только рассыпаются. — Вот и не рассыпайся. — Приказываешь? — Прошу. Он смотрел на неё долго. Потом медленно сел — на этот раз удержался, не упал. Крылья волочились по земле, броня скрипела, но он сидел. — Хорошо, — сказал он. — Не рассыплюсь. Сегодня. — А завтра? — Завтра — посмотрим. Он перевёл взгляд куда-то вдаль, где пепел сменялся темнотой. — Нам нужно идти, — сказал он. — Чистилище не прощает бездельников. — Ты не можешь идти, — возразила ты. — Ты еле сидишь. — Смогу, когда нужно будет. — А когда нужно будет? Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку. — Когда перестанешь меня отвлекать. Он встал. Медленно, шатаясь, но встал. Копьё он подобрал с земли — тусклое, треснувшее — и опёрся на него, как на посох. — Идём, — сказал он и сделал шаг. Ты встала следом. — Идём, — повторила ты. Они пошли. Рядом. Ты не предлагала помощь, знала, что откажет. Он не просил. Но каждый раз, когда его нога подворачивалась, ты оказывалась рядом, чтобы подхватить, если упадёт. Он не падал. Нить между ними пульсировала ровно, тепло, как второй пульс. И этот пульс вёл их дальше, через пепел, через тишину, в темноту, где начинался Ад. Но это уже будет завтра.