Пепел над Слоями

Вы шли уже несколько часов или дней, ты не могла сказать точно. Время в Чистилище текло как расплавленный свинец: медленно, тяжело, обжигая при каждом касании. Габриэль не разговаривал. Он шагал впереди, сжимая в руке копьё тусклое, треснувшее, почти бесполезное, и его крылья волочились по пеплу, оставляя за ним две чёрные полосы. Ты смотрела на эти полосы и считала. Раз, два, три, четыре. Это помогало не думать о голоде. И о жажде. И о том, что каждый шаг даётся тебе с трудом, а впереди, судя по тому, как напряжена спина Габриэля.. будет только хуже. — Ты опять отстаёшь, — бросил он, не оборачиваясь. — Я не отстаю. — Ты прибавила шагу. — Ты слишком быстро идёшь. — Я иду так, как нужно. Если ты не успеваешь — это твои проблемы. Он сказал это ровно, без издёвки. Просто констатировал факт: он не собирается подстраиваться под тебя. Иди или оставайся, ему всё равно. Ты стиснула зубы и пошла быстрее.

────┈┈┈┄┄╌╌╌╌┄┄┈┈┈────

К вечеру, если здесь вообще можно было говорить о вечере, небо над Чистилищем стало темнеть. Не так, как в мире живых, где сумерки сменяют день мягко, почти ласково. Здесь темнота наползала откуда-то из-под земли, густая, маслянистая, и воздух становился таким тяжёлым, что ты с трудом делала вдох. Габриэль остановился. Огляделся. Его глаза светились в темноте, не ярко, а тускло, как тлеющие угли. — Будем ночевать здесь, — сказал он. — Здесь? — Ты посмотрела вокруг. Пустота. Ни камня, ни дерева, ни даже обломка стены, за которым можно было бы укрыться от ветра. — Где? — На земле. — Он опустился на пепел, прислонившись спиной к чему-то, чего ты не видела. — Или ты ожидала гостиницу? Ты промолчала. Села в двух шагах от него, поджала колени к груди и обхватила их руками. Земля была холодной, не той ледяной стужей, от которой стынут пальцы, а глубокой, пронизывающей, будто холод шёл не снаружи, а изнутри. Габриэль сидел неподвижно, закрыв глаза, и ты впервые за долгое время могла рассматривать его без опаски. Сломанные крылья лежали на пепле, как мёртвые птицы. Броня золотая, когда-то сияющая теперь была покрыта сетью трещин, из которых сочился тот самый тусклый, больной свет. Он напоминал фосфор: светится, но не греет. — Ты не спишь? — спросила ты тихо. — Ангелы не спят, — ответил он, не открывая глаз. — Совсем? — Совсем. — Помолчал. — Иногда я закрываю глаза, чтобы не видеть этот мир. Но это не сон. Это… пытка. Ты не знала, что ответить. Ему, существу, которое старше твоей страны, которое видело рождение и смерть цивилизаций, которое сражалось с самим Адом и проигрывало. Сказать «мне жаль» было бы глупо. Сказать «я понимаю» ложью. — Зачем ты вернулась? — спросил он вдруг, и голос его звучал глухо, почти невнятно. — Я уже отвечала. Не знаю. — Ты знаешь. — Он открыл глаза и посмотрел на тебя. В этом взгляде не было злости, только усталость и холодное, колючее любопытство. — Люди не совершают поступков «не знаю». У вас всегда есть причина. Даже если вы сами её не осознаёте. — А у тебя есть причина для всего, что ты делаешь? — Ты вдруг почувствовала, как раздражение поднимается из груди, перехватывает горло. — Зачем ты открыл мне проход в соборе? Зачем пришёл за мной в Чистилище? Зачем тащишь меня сейчас через этот пепел, если я для тебя — обуза? Габриэль молчал. Долго — так долго, что ты уже решила — не ответит. — Я не знаю, — сказал он наконец, и в его голосе не было обычной жёсткости. Только растерянность. — Я никогда не знаю, когда дело касается тебя. Это… бесит. Он произнёс это так, будто признавался в преступлении. Сжал челюсти, отвернулся, и ты увидела, как желваки заходили на его скулах. — Что мы делаем, Габриэль? — спросила ты. — Не знаю, — повторил он. — И не хочу знать. Я просто иду вперёд, потому что если остановлюсь — начну думать. А если начну думать — сойду с ума. Ты хотела спросить ещё что-то, но он резко поднял руку, жест, который ты уже выучила: молчи, не дыши. Ты замерла. Тишина. Только ветер шевелил пепел, да где-то далеко, на границе слышимости, звучал низкий, протяжный гул. — Демоны, — сказал Габриэль, и его голос снова стал командным, жёстким. — Несколько. Идут с юга. Нас не чуют — слишком далеко, но если мы останемся здесь, через час учуют. — И что мы делаем? — Идём дальше. — Он поднялся одним движением, даже не опершись на копьё. — Быстро. И тихо. Он схватил тебя за запястье — в первый раз с той самой часовни, и ты почувствовала, как его пальцы сжимают твою руку сквозь ткань пальто. Горячо. Почти невыносимо. — Не отставай, — бросил он и потащил тебя за собой. Вы шли, почти бежали, сквозь тьму, и пепел взметался под ногами, оседая на лице, на волосах, на одежде. Габриэль не отпускал твоего запястья, и ты чувствовала, как нить внутри натягивается, пульсирует в такт ударам твоего сердца — или его? Ты не могла различить. Через полчаса демоны остались позади. Габриэль остановился, отпустил твою руку и отошёл на шаг. Его лицо в темноте казалось высеченным из камня, ни эмоций, ни усталости. Только золотые глаза горели тем самым тусклым, больным светом. — Они не пойдут дальше, — сказал он. — Здесь граница их территории. — Откуда ты знаешь? — Чувствую. — Он поморщился, будто это «чувствую» причиняло ему боль. — Запах. Демоны всегда пахнут страхом и серой. Здесь пахнет только Чистилищем. — А Чистилище чем пахнет? — Ничем. — Он посмотрел на неё, на небо, которое стало чуть светлее, когда они отошли от демонов. — Чистилище пахнет отсутствием. Всего. Даже запаха. Ты не поняла, но кивнула. Сейчас это было не важно. Вы сели на пепел, снова в двух шагах друг от друга, снова молча. Только теперь дыхание у тебя сбилось, а сердце колотилось так, что, казалось, Габриэль слышит его. — Ты дрожишь, — сказал он. — Холодно. — Чистилище не может быть холодным или тёплым. Это температура твоего тела. Ты замерзаешь. — Спасибо, что объяснил, — огрызнулась ты. — Теперь мне стало теплее. Габриэль посмотрел на тебя с выражением, которое ты не могла прочитать — смесь раздражения и чего-то ещё, более глубокого, спрятанного под броней и веками одиночества. — Иди сюда, — сказал он вдруг. — Что? — Иди сюда. — Он хлопнул ладонью по пеплу рядом с собой. — Ты замёрзнешь насмерть, если будешь сидеть в двух шагах. А мёртвая ты мне не нужна. Ты не пошевелилась. — Габриэль, ты сам сказал, что ангелы и люди... — Я знаю, что я сказал. — Он перебил тебя, и в его голосе снова зазвенела сталь. — Но я также сказал, что эту нить не выбрал и не хочу. Но раз уж она есть и ты здесь, я не дам тебе умереть от глупого переохлаждения. Это не забота. Это прагматизм. Мёртвая ты не пройдёшь следующий переход. Ты не знала, верить ли ему. Но холод пробирал до костей, и пальцы уже не слушались, и ныли суставы, и ты слышала, как зубы выстукивают дробь — громко, глупо, нелепо. Ты поднялась, подошла и села рядом с ним. Близко. Так близко, что плечом касалась его руки, тёплой металлической брони, от которой исходил не жар, но ровное, почти живое тепло. Габриэль не отодвинулся. Не посмотрел на тебя. Просто сидел, уставившись в темноту, и его крылья, сломанные, обожжённые, шевельнулись, накрывая тебя с двух сторон, как купол. Не прикасаясь. Просто — рядом. Близко. Ты почувствовала тепло — настоящее, глубокое, идущее не от брони, а от его тела. Ангельское. Сияющее. Оно не обжигало, как в первый раз, когда он сжал твоё запястье — оно согревало, медленно, уверенно, разгоняя холод в твоих костях. — Не привыкай, — сказал он тихо. — Это временно. — Знаю. — Когда мы дойдём до следующего перехода, ты пойдёшь одна. — Знаю. — И не вздумай возвращаться. — Габриэль. — Что? — Замолчи. Он замолчал. Вы сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и нить внутри пульсировала спокойно, ровно, как второй пульс. И ты закрыла глаза, и впервые за долгое время не было ни страха, ни боли, ни голода — только тепло и тишина. Габриэль не спал. Он смотрел в темноту, и его пальцы, лежащие на рукояти копья, сжимались и разжимались, сжимались и разжимались. Он чувствовал её.. её тепло, её дыхание, её сердце, которое билось где-то у его плеча, живое, глупое, упрямое. Почему ты вернулась? — спросил он мысленно, зная, что не получит ответа. Почему ты не боишься меня? Почему ты не ненавидишь меня? Нить дёрнулась, не больно, а как-то… успокаивающе. И в этот момент он понял, что не хочет, чтобы она уходила. Не сейчас. Может, никогда. И это признание — тихое, внутреннее — напугало его сильнее, чем любой демон.