Исцеление болью

Из памяти всё сотру,

Уже давно не верю, не боюсь, не прошу.

Но всё ещё живут мои раны,

Так больно, не надо,

Дожить бы до завтра.

Разве не видишь, солнце потухло,

И мир вокруг рухнул.

(«Так было». Artik&Asti)

Они сидели у двух стен в разных частях пустой комнаты, соблюдая дистанцию, насколько это было вообще возможно. Сидели и пытались осознать то, что только что произошло, лишь иногда бросая взгляды друг на друга и лабораторные номера, указанные на чужих рубашках. Происходило это ближе к вечеру в городе Индианаполис, штат Индиана, в трёхкомнатной квартире престижного, многоквартирного дома. Они всё ещё были шокированы, но не так, как полчаса назад, когда только очнулись тут и тогда их было не шестеро, как сейчас, а тринадцать человек. Одновременно, в головы пришли воспоминания: Они смотрели друг на друга — шестеро детей и семеро взрослых. Они знали. Они ненавидели. Взрослые хлопали ресницами и не понимали с чего начать разговор и нужно ли было это делать, дети изнутри кипели, но практически каждый старался сдерживать себя. Почти. Лишь один не имел такой функции, как «сначала подумать, а потом сделать». Именно поэтому, Кевин, увидев своих мучителей, с налитыми кровью глазами и рыком почти как у дикого зверя бросился на них с кулаками. Несмотря на непонятную ситуацию, неуверенность, врачи и учёные не растерялись. Молодой человек с чёрными, словно смоль волосами, и серо-зелёными глазами, сильными руками перехватил конечности мальчика, скрутил его и прижал к стенке. Кевин рычал, ругался, извивался, сыпал проклятьями, но парень до боли знакомый детям, хирург-травматолог-ортопед Томас Уинслоу, не только знал, как резать, но и как держать так, чтобы было неприятно, но крепко и безопасно для тела. Впрочем, вероятно, что Кевин в тот момент скорее предпочёл бы боль, ежели подобное унижение. — Отпусти его! — вперёд выступил один из самых старших детей — четырнадцатилетний мальчишка с каштановыми, вьющимися волосами и ярко-янтарными, практически жёлтыми глазами в которых горел огонь. У мальчика было две ноги, две руки, два глаза — всё как обычно, но когда Томас увидел номер — «1006» он вздрогнул, расширил глаза, отпустил Кевина и сжал зубы. Оливер склонил голову к левому плечу, он часто так делал, когда ещё был Прототипом. Большинство взрослых вздрогнуло — если они хоть на секунду и видели ребёнка, то сейчас похоже, в их глазах вновь окончательно окреп образ лишь монстра. А мальчик… Не то, что ему было много дела до Кевина — этот недоумок всегда сначала делал, а потом думал — но он ненавидел этих людей, его от них с души воротило и при взгляде на них просыпалась такая ненависть, что вместе с собой будила и задремавшего на тринадцать лет (пока Оливер был мёртв) монстра. Он сжал кулаки до хруста, ногти впились в ладони, оставляя следы. — Нам нужно поговорить, — отрезал один из мужчин, самый старший. Доктор Бруно Уайт — нейрохирург, который сначала ассистировал Сойеру, после переделал того в компьютер и стал главным хирургом. Всё перед взглядом поплыло. Перед глазами встала кроваво-красная пелена ненависти и Оливер до боли и звона в ушах сжал зубы. Взгляд сосредоточился лишь на них — на их мучителях, ничего не видя вокруг. Олли не имел понятия, удержался бы он от глупых действий или нет, если бы в этот момент в один ряд с ним не шагнул подросток пятнадцати лет. — Никаких разговоров, — негромко, но жёстко сказал парень с каштановыми волосами и редкими, ярко-голубыми, цвета древнейшего, глетчерного льда глазами. Он был внешне спокоен, в его глазах светилась сила вековых айсбергов. Глубоких, холодных, несгибаемых. Оливер краем глаза глянул на него, но вернулся взглядом к учёным, которые смотрели на них, как на выпрыгнувшую из супа, ожившую курицу — вроде бы и помнили как своими руками резали их на лабораторном столе, а теперь видели перед собой, вновь детьми. Впрочем, и свою смерть от рук экспериментов они, наверняка, помнили. В тот великий день, когда фабрика окропилась литрами крови, в тот счастливый час, когда клетки раскрылись и выпустили из себя сотни творений человеческих амбиций и отсутствия каких бы то ни было моральных принципов. Тот, кто в роковой час нажал на кнопку, стоял позади и сквозь очки смотрел на детей всё также, как и обычно — со смесью вины, боли и ужаса. Единственный, осознавший масштаб катастрофы в полной мере, и считающий жертвой не себя, а детей. Тот, кто видел в них не монстров даже после того, что произошло… Да, десять лет в теле маленькой, беспомощной игрушки явно заставили Доктора Престона Уилларда многое понять и осмыслить. Оливер не видел, что там за спиной у него творилось, он смотрел лишь на обидчиков, но тут позади раздался дрожащий, девичий голос: — М-мамочки… Оливер с Мэттью одновременно повернулись в полоборота и обнаружили, что остальные стоят столбами и даже не смотрят уже в сторону врачей — бледные, испуганные, даже Кевин прятал за спину подрагивающие руки. Они вшестером и до этого выглядели так, будто сейчас умрут, а теперь «товарищи по несчастью» так вообще были словно живые трупы. Мэттью нахмурился, подошёл к девочке и тихо уточнил, что ещё могло бы случиться и напугать её сильнее, чем люди в белых халатах. Она лишь сглотнула и начала тихо дрожать. Олли резко, на носках обернулся и сказал: — Уйдите отсюда! — Но… — Уйдите, я сказал! — практически взревел Оливер. Его брови были нахмурены, янтарные, практически жёлтые, глаза расширены, лоб наморщен, рот в оскале. Дыхание тяжёлое. Он редко выходил из себя настолько, но обстоятельства и атмосфера давили со всех сторон. Это дурацкое воскрешение, которого он не хотел и не просил. Он ничего не желал, лишь только чтобы его оставили в покое! Но этому не суждено было случиться. Теперь он был в теле четырнадцатилетнего подростка (а раньше, ему вообще было десять, изменение возраста сильно ударило по его внутреннему равновесию гормонами), впереди были враги, сзади другие жертвы «Божьего произвола» и там явно происходило что-то не очень хорошее. Еединственное, чего хотел Олли, чтобы эти ненавистные взрослые ушли, оставили в покое и разобраться с ситуацией позади себя. Врачи, как люди не глупые и с высшим образованием, спорить больше не стали. Никто лучше них не мог понять психику этих детей и того, что внутри них сейчас творилось. Они видели, что стоять на своём сейчас было опасно для здоровья — Олли был совсем не в себе. От него несло жаждой крови за версту и страхом — липким, удушающим чувством, которое сковывало по рукам и ногам невидимыми цепями. Оно заставляло «дёргаться», пытаться скинуть оковы, но те лишь крепчали и тяжелели, делая лишь хуже. Он не хотел показывать эти цепи, хотел казаться холодным и непоколебимым, но он не мог. Душевное равновесие всё быстрее покидало его. Когда дикий зверь был загнан в угол, он становился самым опасным существом на свете. От этого осознания, от эмоций и невозможности взять себя в руки, Оливер только зверел всё сильнее. Перед глазами проносилась вся жизнь, полная боли и лишений, потеря себя, бесконечный, порочный круг страданий. Слуха Оливера коснулось тяжёлое дыхание за его спиной и он нервничал всё сильнее, пульс ускорялся. Он сжал зубы. Где были хваленные спокойствие и хладнокровие Прототипа? Никому не было известно. Но Олли на это было всё равно. Годами подавляемые эмоции захлёстывали, давали выход в тяжёлом дыхании, жажде убивать, повышенной потливости, звоне в ушах и в разы обострёнными ощущениями. Сейчас был лишь Олли, видевший «своих» за спиной — бывших врагов, но точно таких же жертв, перенёсших достаточно страданий. Не друзья. Не близкие. Просто те, с кем можно было иметь дело. А впереди он видел «чужих» — палачей, которые мучали, пытали, истязали, ломали снова и снова, каждый день, на протяжении шести лет. Олли знал не каждого, но ему сейчас было всё равно. Он ненавидел всех их по умолчанию, потому что они были взрослыми, врачами и учёнными. Они были людьми другого мира — по ту сторону клетки. Люди не из подвалов фабрики, а те, кто спускался туда лишь причинять боль, смотреть, изучать тех, кто кроме стен и отвратительного запаха стерильной операционной ничего не помнил. Они были те, кто ломали тела, стирали личности и шли по головам ради науки и амбиций. Олли никогда их не простит. Не смирится. Они делали невинных монстрами, но даже после всего бывшие сироты, игрушки… не стали хуже своих создателей, у которых из человеческого была лишь шкура. «Эти» теряли право называть себя людьми с каждым новым надрезом, с движением скальпеля. Не может же Бог знать внутреннее состояние и способность принять его глупую идею лучше самого Оливера, верно? Дверь закрылась практически бесшумно, но для Оливера она была словно кнопкой выключения. Адреналин ещё «гулял» в крови после такого сильного стресса. По телу прошла волна дрожи, но Олли глубоко вдохнул-выдохнул и постарался унять дрожь, успокоиться. После такого стресса сильно заболела голова. Ноги стали словно ватные и подкосились. Оливер вновь сжал зубы и призвал всю силу воли, что у него ещё оставалась после всех потрясений и стресса. Будучи Прототипом, он почти потерял способность чувствовать что-то, кроме сильной боли, железное тело почти не давало лишних неприятных ощущений. Олли уже и забыл, что значило ощущать дрожь в конечностях, звон или пульсацию в ушах, ком в горле… А сейчас всё это навалилось и Олли чувствовал как он тонул в этих эмоциях, не справлялся. Он стоял ещё пару секунд просто зажмурившись. На него нашло оцепенение, не дающее пошевелить конечностями, и Оливер, лихорадочно вспоминая какого быть человеком, просто дышал, но при этом, слушал. Он не мог расслабиться ни на секунду, когда вокруг одни враги, а статус эксперимента «1322» в его глазах всё ещё не был до конца решённой задачей. Он на них злился, но при этом, сейчас то, что они пытались делить на фабрике, уже было не актуально, а сотрудничество было вопросом выживания. И однозначного ответа было не получить до разговора, который сейчас вряд ли сложится, все слишком «на нервах». Это раздражало. Оцепенение спало, Оливер резко, почти как робот, выпрямился и еле заметно скривился — спина была от такого резкого движения не в восторге и отозвалась болью. Оливер сжал губы в одну тонкую линию, глаза расширились, а лицо его побледнело, хотя кожа итак была белой, практически как бумага. Бог решил наказать врачей за их счёт, мол: — «самые большие проблемы, чтобы тела не разваливались, я исправлю, а в остальном вы там как-нибудь сами». Теперь самочувствие было ужасным, состояние организма — тоже, но зато в «прекрасной компании» — бывших идейных врагов и палачей. Умирая, Оливер думал, что хотя бы после смерти он обретёт покой, но не тут-то бвло, страдания продолжились только в более изощрённой форме. Постояв так несколько секунд, тело начало отходить от резкого движения и он наконец повернулся к остальным. Повернулся и из лёгких резко выбило весь воздух. Этот рваный выдох пронёсся по комнате словно приговор — страшно и неумолимо. То, что Оливер перед собой увидел, потом будет сниться ему в кошмарах. И не только ему — всем. Теперь Оливер понял, почему так неожиданно замолк Мэттью, так резко перестал кидаться на окружающих Кевин, так жалостливо звучало единственное слово, что выдавила из себя незнакомая девочка. Дыхание сначало перехватило, а потом воздуха резко стало нехватать. Олли стал дышать как можно медленнее, глубже и спокойнее, чтобы не словить совершенно ненужный здесь приступ паники, но у него не очень-то и получалось. На то, чтобы держать лицо, уже не хватало сил, все умственные мощности уходили на контроль дыхания. Если до этого Олли не понимал, как у него получится смириться, то теперь мир перевернулся и окрасился в чёрно-белые тона сплошных паники и шока. То, что он увидел чуть не добило окончательно. У дальней стены, параллельной двери, «красовалось» огромное во всю высоту и ширину окно, которое смотрело на город с высоты птичьего полёта. Из его уст вырвался хриплый звук, напоминающий что-то непечатное. — Вы… тоже это видите? — в конце-концов, после пяти минут молчания и пугливых переглядок, тихо спросил Кевин. Его обычные жёсткость и грубость растворились, голос звучал надломленно. Двое самых младших мальчиков, как и девочка уже сидели на полу спиной к окну, прислоняясь плечами к стене. Оба бледные как смерть, смотрящие невидящими взглядами куда угодно, но не назад. Олли прекрасно знал обоих — Теодор, когда-то единственный лучший друг, на нём взгляд задержался дольше и отразил какое-то чувство… и Джек Айерс — мальчишка, случайно попавший на фабрику, потому что свалился туда, куда не надо было. «1322A» значилось на его безликой, как и у всех, рубашке. Оливер мазнул по нему мимолётным взглядом и сместил его чуть левее. Девочка вообще уткнулась лицом в колени, обхватив их руками. Редкие, русые волосы спадали на спину и плечи, выглядили спутанными, выцветшими, как солома. — Да… — кратко ответил Олли, стараясь, чтобы голос не дрожал. Его бросило в холодный пот, на коже выступил табун мурашек. Мэттью Халлард же, глядел прямо на него. Лицо, как и у всех было бледное, дыхание, если присмотреться, можно было заметить, неровное. Номер «1322C» холодным фактом отсвечивал с рубашки. Что было странно — он смотрел на Оливера не с ненавистью, гневом или даже неприязнью, наоборот, это было мудрое спокойствие, небольшой интерес и… просто человеческое понимание. Он прошёл через похожие мучения, он будто одним взглядом говорил: «Да, мы враждовали, но я понимаю как тебе сейчас тяжело, даже если ты никогда не признаешься в этом. Мне тоже больно…». И Олли, что было странно, не хотелось смотреть свысока, пытаться ставить на место. Он чувствовал себя уставшим, сломанным и вообще, он был словно выброшенная на берег рыба — ни на сушу, ни в воду. Только и оставалось, что дёргаться на горячем песке, жарящем чешую, и засыхать, медленно, мучительно умирая. Оливер в ответ ничего не произнёс, лишь полуприкрыл глаза и чуть опустил плечи и голову, отвечая на этот молчаливый «диалог». Он не говорил этим жестом «спасибо» или другую ванильную фразу, он просто молча принял то понимание, которое к нему проявили и в случае с Оливером, это говорило громче всяких слов. Оливер отвернулся, чтобы прислониться к стене и скатиться по ней. Тео поднял голову и чуть-чуть придвинулся к нему, оставляя место, что не докучать мвоим присутствием, но чувствовать тепло Оливера рядом с собой. Он лишь кивнул Тео и перевёл взгляд на Мэттью, который тоже присел, стараясь не смотреть в сторону того самого окна, и также облокотился на стену. Джек подполз к нему и аккуратно прислонился к плечу. Мэттью потрепал его по голове. Так они просидели ещё долго… И теперь они продолжали хранить молчание лишь обмениваясь взглядами, потому что непонятно было что говорить, кому и как. С момента пробуждения прошло полчаса, а душевная боль, шок и непонимание не утихали. От взрослых с тех пор не было вестей — видимо, они боялись — их самих, их реакции и сами вряд ли горели желанием контактировать. Чувство усталости не утихало ни на миг и судя по всему не только у него: девочка тёрла глаза, Джек, поняв, что Мэттью его не прогонит, привалился к нему всем телом и смотрел в стену над макушкой Тео полуоткрытыми глазами, а сам Теодор запрокинул голову и прикрыл глаза, но не спал. Оливер обвёл взглядом окружающее пространство — пол был покрыт широкими досками светлого, почти белого дерева. Они казались гладкими, холодными на ощупь и о-очень дорогими. На стенах — того же цвета краска, не тёплый, молочный оттенок, не слоновая кость, а стерильно-белый цвет, холодный, словно лампы в операционных. На окно он принципиально не смотрел. Дорогая, стеклянная клетка — ещё лучше. Тишина стала настолько густой, а Олли был настолько уставший, что его начало затягивать в царство сна и покоя, но тут, тишину разрезал тихий стук в глухую дверь из светлого дерева, которая отрезала жертв от их палачей. Все всполошились, младшие затаилисл за спинами старших. Кевин сжал руки в кулаки, Мэттью поддался вперёд, Джек ппопытался сжаться за спиной старшего так, чтобы с прохода его не было видно. Тео попытался провернуть что-то подобное, только ощущение было, словно он хотел пройти сквозь стену и убежать из этой комнаты. Сам Оливер оторвался от стенки и сел прямо, словно палку проглотил. Дверь открылась медленно и практически бесшумно, в проходе стоял Престон. Обычно светящиеся добротой карие глаза сейчас смотрели куда угодно, только не на детей, лишь иногда пересекаясь с вопросительными и напряжёнными взглядами старших. Было видно, что он не знал с чего начать, а дети ему не помогали, лишь сверлили далеко не радушными взглядами. — Вам нужно где-то спать, я хотел сказать только, что мы не оставим вас на голом полу. Скоро купим одеяла, простыни и подушки. И еду. А пока, вот вода. Пожалуйста, попейте… — в руках он держал кувшин с водой и шесть идеально чистых стаканов. Сразу было видно, что всё новое. Олли не знал, как снаружи комнаты, но в их не было мебели, а на стерильно-белых стенах и дорогущем деревянном полу ни пятнышка. — Поставь, — тихо проговорил Олли, глазами показав на место у двери, на полу. Престон замялся, но не решился спорить, хотя эта идея ему явно не нравилась, они же — врачи и учёные — привыкли к стерильности. И даже десять лет после Часа Радости в немощном состоянии не изменили этого. Впрочем, в отличие от других, ему не приходилось себя перебарывать, Прототип переделал Престона по своему подобию и тот просто жил, не боролся за выживание. — Спасибо, — тихо сказал ему Мэттью, когда, не переступая порог, биолог опустился на одно колено и поставил воду на пол. Если учёный и удивился, то виду не показал. Оливер ничего не сказал ни плохого, ни хорошего, но мелко, едва заметно, кивнул. Престон заметил. И не стал зацикливать на этом внимание. Наверное, не хотел спугнуть. Оливеру всегда нравились его доброта, отзывчивость, спокойствие, эмпатия и острый ум. Он никогда не настаивал на контакте, просто был неподалёку, просто был готов выслушать если у Прототипа было подходящее настроение. Олли видел — он не мог сделать больше и это его мучало. Пожалуй, если бы Прототипа однажды и уничтожили бы, то Престон был бы единственным кого этот факт бы расстроил. А, ну, вероятно, ещё и Кэтнэпа. Для Престона Прототип никогда не был монстром, а всегда лишь несчастным ребёнком. Олли не скажет, но Престон был единственный кто привносил в холодные, лабораторные будни искорку света и он же был тем, кто заставлял Олли жить и помнить себя, прежнего. Наверное, именно поэтому он бы не убил Престона ни за что. Только с ним контактировал не эксперимент «1006», а маленький мальчик Оливер Людвиг. Престон пробуждал в нём те части души, которые сам Олли давно уже похоронил. Поэтому сейчас Олли не мог его оттолкнуть, но и слабость оголять перед бывшими врагами и другими учёными тоже. Поэтому, он намекнул, а умный Престон понял. Вообще, стоило отдать взрослым должное, будь это любой другой, кроме Престона, его бы даже терпеть на пороге, не то, что слушать не стали. Видимо, сам мужчина высказал эту мысль, либо Доктор Уайт и Доктор Ньюман помнили, как Престон, вопреки правилам и сволочному харктеру Харли Сойера проявлял к Прототипу доброту. Единственный. Первый и последний, кто не хотел отправить его в утиль (его, живое, разумное существо!), не делал больно, не кричал, не оскорблял и не пытался привлечь внимание, стуча по стеклу камеры, словно рыбке в аквариуме. Олли сглотнул, он не хотел это помнить, но кто-то выше распорядился иначе. Больно. Когда дверь за Престоном закрылась, Мэттью первым подошёл к кувшину. Взглянув на Олли, он сверился с запиской Престона (где было указано сколько воды можно за раз), налил воду в шесть стаканов и четыре забрал на свою половину. Оливер не стал злиться, бить стаканы, выливать и ещё раз наливать воду. Не смотря на Мэттью, он взял стаканы и сел на место. Один стакан он протянул Тео. Тот посмотрел на него серьёзно, аккуратно принял стакан из рук Оливера, но не ппритронулся, во все глаза смотря на него. Олли понюхал (привычка всё проверять, да и… кто знает, что туда могли добавить), пахла жидкость как обычная вода. Конечно, если бы врачи захотели что-то туда добавить, Олли, возможно, не понял бы, ведь им лучше известно, что легко замаскировать в воде, но тут было не проверить. Оливер отпил и посмотрел на Тео: — Твоя очередь. Тео хмуро посмотрел в стакан, тоже понюхал, поморщился. Сначала попробовал кончиком языка, потом сделал маленький глоточек и посмотрел снизу вверх на Олли, в поисках одобрения. Подросток кивнул мальчику и тихо сказал: — Пей только не торопясь. Тео серьёзно кивнул, а Олли понаблюдал за тем, как Мэттью поил остальных. Кажется, в этой слишком светлой клетке, по антуражу напоминающей операционную, установилось хрупкое спокойствие, холодный нейтралитет. Олли незаметно покачал головой, он не понимал как им жить дальше. Он просто не знал, что делать со всем свалившимся на их головы, как спать, зная, что за стенкой пьют чай, моют посуду и просто дышат те, из-за кого жизни сотен детей превратились в ад.